Маленький принц. Расшифровка. 21 ключ: путь через семь планет

Фрагмент

«Я показал свой шедевр взрослым и спросил, не страшно ли им. Мне ответили: „Чем же шляпа может напугать?“

Мой рисунок изображал не шляпу. Он изображал удава, переваривающего слона. Тогда я нарисовал удава изнутри, чтобы взрослым было понятно. Им вечно нужно всё объяснять.

Взрослые посоветовали мне бросить этих удавов — и закрытых, и открытых — и заняться лучше географией, историей, арифметикой и правописанием. Так в шесть лет я отказался от блистательной карьеры художника».

Коротко о сцене

Ребёнок видит в книге картинку: удав заглатывает зверя целиком. Он рисует своё: вытянутый холм с утолщением посередине. Взрослым этот контур кажется шляпой, и они не ошибаются — контур действительно похож на шляпу. Ребёнок дорисовывает слона внутри, и взрослые советуют заняться арифметикой.

Он бросает рисовать, выучивается на лётчика и всю оставшуюся жизнь носит рисунок номер один в кармане, проверяя им людей. Проверку не проходит никто.

Это вся завязка книги. Дальше будут планеты, роза и лис, но вопрос поставлен здесь: что значит увидеть, и почему двое смотрят на одно и то же и видят разное.

Каббала. Пардес: шляпа тоже правда

Еврейская традиция толкования знает четыре уровня чтения и складывает их первые буквы в слово ПаРДеС — «сад». Пшат — простой смысл, то, что написано. Ремез — намёк. Драш — истолкование. Сод — тайна.

Главное в этой схеме то, что уровни не отменяют друг друга. Пшат не ложен и не отбрасывается, когда найден сод. Он остаётся правдой, просто не последней. Толкователь, который объявил простой смысл заблуждением, нарушил правило: сад выкорчёван, осталась одна грядка.

Взрослые в первой главе дают пшат, и он верен. Контур похож на шляпу. Их ошибка не в том, что они видят шляпу, а в том, что увиденным они закрывают вопрос. «Это шляпа» сказано не как первый уровень, а как единственный и окончательный.

Отсюда же видно, в чём неправ рассказчик. Он требует, чтобы вместо шляпы увидели удава, то есть предлагает заменить один-единственный уровень другим единственным. Сад требует обоих.

Суфизм. Захир, батин и цена сказанного вслух

Суфии различают захир — явное, внешнюю сторону вещи и слова — и батин, скрытое внутри. Различение это не высокомерное: внешнее не презирается, оно считается оболочкой, без которой содержимое не дошло бы.

Из различения следует правило поведения, которое называется адаб — обхождение, учтивость, умение говорить сообразно собеседнику. Передавать батин тому, кто способен услышать только захир, считается не смелостью, а невежливостью и жестокостью: слушающий получает то, что не может удержать, и обжигается.

Рассказчик приходит к этому правилу сам и описывает его почти суфийской формулой: «Я опускался до его уровня. Я говорил с ним о бридже, гольфе, политике и галстуках». Это адаб. Но сказано с горечью, и горечь всё портит: сокрытие из учтивости и сокрытие из презрения выглядят одинаково, а различаются по тому, что чувствует скрывающий.

У суфиев есть и обратный пример. Мансур аль-Халладж сказал скрытое вслух, на площади, и был за это казнён в Багдаде в 922 году. Традиция до сих пор спорит, был он святым или нарушителем меры. Спор этот и есть напоминание, что молчание о главном — не обязательно трусость.

Веданта. Верёвка, которую приняли за верёвку

Веданта объясняет заблуждение через адхьясу — наложение. Классический пример: в сумерках человек видит на дороге змею и отшатывается, а это лежит верёвка. Ошибка не в том, что он что-то выдумал на пустом месте: верёвка действительно есть, и она действительно похожа. Он наложил на неё то, чего в ней нет.

В первой главе этот пример работает наоборот, и от этого становится интереснее. Взрослые видят верёвку там, где лежит змея. Они не галлюцинируют и ничего не добавляют от себя — они вычитают. Их зрение не избыточно, а скупо.

Веданта назвала бы причину: нама-рупа, имя и форма. Как только вещь получила имя, работа ума считается законченной, и вещь перестают рассматривать. «Шляпа» — не описание, а печать на конверте, после которой конверт не вскрывают.

Здесь же лежит и различие между двумя родами знания, на котором веданта настаивает: апара-видья, знание о предметах, и пара-видья, знание самого бытия. География, история, арифметика и правописание, которые советуют взрослые, — целиком первое. Это не плохое знание. Но оно не умеет задавать вопрос, заданный ребёнком.

Даосизм. Поймали вершу, упустили рыбу

«Дао дэ цзин» открывается строкой о том, что дао, которое можно высказать, не есть постоянное дао, а имя, которое можно назвать, не есть постоянное имя. Это не запрет говорить. Это предупреждение о том, что происходит со сказанным: названное становится отдельной вещью, которой начинают пользоваться вместо того, что называли.

Чжуан-цзы говорит то же через снасть. Верша нужна, чтобы поймать рыбу; поймав рыбу, про вершу забывают. Силок нужен для зайца; поймав зайца, забывают силок. Слова нужны, чтобы схватить смысл; схватив смысл, забывают слова. И добавляет, что хотел бы поговорить с человеком, который забыл слова.

Взрослые в первой главе — те, кто держит вершу и считает, что держит рыбу. Слово «шляпа» поймано и предъявлено как улов.

Даосская поправка касается и рассказчика. Он сделал второй рисунок — удава в разрезе, со слоном внутри. Это попытка объяснить, то есть поставить ещё одну вершу рядом с первой. Чжуан-цзы предсказал бы исход: объяснённая тайна перестаёт быть тайной и становится ещё одной вещью, про которую можно сказать «понятно» и пройти мимо. Так и вышло — взрослые посоветовали заняться арифметикой.

Герметизм. Знак, который прячет, показывая

Герметические тексты устроены так, что непосвящённый читает их буквально, не спотыкается и уходит удовлетворённым. Это не побочное свойство, а приём: текст сам отбирает читателя. «Изумрудная скрижаль» на поверхности говорит о приготовлении вещества, и алхимик-ремесленник читал её как рецепт, не чувствуя подвоха.

Отсюда герметическое понимание иероглифа — не как буквы, а как знака, который прячет, показывая. Ренессансные герметисты (Фичино, Бруно) были уверены, что египетские письмена передают смысл целиком и мгновенно, минуя рассуждение, и что непонимание есть встроенная защита.

Рисунок номер один — иероглиф ровно в этом смысле. Он показывает всё: контур, внутри которого объём. Он не шифрует, не прячет и не требует ключа. Он просто не поясняет, и этого достаточно, чтобы отсеять почти всех.

У приёма есть цена, и герметическая традиция её заплатила: тексты, отобравшие своего читателя, в какой-то момент остались без читателей вовсе. Рассказчик платит ту же цену — он перестаёт говорить об удавах, девственных лесах и звёздах, и остаётся один.

Юнгианская психология. Знак, символ и обида, которой тридцать лет

Юнг настойчиво разделял знак и символ. Знак указывает на вещь известную: кружок с чертой означает запрет, и ничего, кроме запрета, в нём нет. Символ указывает на то, что ещё не поддаётся формулировке, и потому не может быть исчерпан объяснением. Подменить второе первым — обычная операция сознания, которое не выносит неопределённости.

«Шляпа» — знак: вещь известная, конечная, закрывающая. Удав, переваривающий слона, — символ: огромное, поглощённое, спящее внутри малого и неподвижного. Юнг назвал бы это образом бессознательного содержания, и добавил бы, что ребёнок нарисовал его не выдумав, а увидев.

Здесь же — первое возражение, и оно существенно для всей книги. Мария-Луиза фон Франц, разбиравшая «Маленького принца» на лекциях в Цюрихе, читала бы эту сцену без умиления. Взрослый человек, который тридцать лет носит в кармане детский рисунок и проверяет им каждого встречного, занят не хранением тайны, а консервацией обиды. Опыт поставлен так, что проиграть в нём невозможно: любой ответ, кроме одного-единственного, подтверждает, что мир туп, а я одинок.

Фон Франц назвала бы это защитой puer aeternus — вечного мальчика. Непонятость становится удостоверением избранности, и расставаться с ней невыгодно. Заметьте, чего рассказчик не делает ни разу: не рисует третьего рисунка, не ищет тех, кто поймёт, не возвращается к живописи. Он носит в кармане доказательство, что пробовать бесполезно.

Пять других традиций читают эту главу как утрату зрения у взрослых. Юнг читает её как решение ребёнка больше не показывать. Оба прочтения опираются на один и тот же текст, и книга дальше не выбирает между ними.

Ступень пути. Отказ от речи

Первая ступень маршрута — не уход из дома, а уход из разговора. Герой узнаёт, что его способ видеть не разделяется, и замолкает. Всё, что случится потом, случится с человеком, который уже решил, что объяснять бесполезно.

Синтез

Шесть традиций сходятся в том, что «шляпа» — не ошибка зрения, а остановка. Каббала называет это обрывом на пшате, веданта — печатью имени, даосизм — подменой рыбы вершей, герметизм — встроенной защитой текста, суфизм — встречей захира с тем, кто не готов к батину, Юнг — подменой символа знаком.

Расходятся они в том, кого считать пострадавшим. Пять традиций смотрят на взрослых: это их зрение скупо, их знание исчерпывается арифметикой, их уверенность закрывает сад. Юнгианское прочтение разворачивает картину и смотрит на ребёнка: он получил отказ и сделал из отказа постоянное устройство жизни.

Примирять их я не буду, потому что книга этого не делает. Отмечу только, что оба прочтения описывают одно и то же событие — обрыв связи — и расходятся лишь в том, с чьей стороны он произошёл. Это различение пригодится в ключе о лисе, где связь будут налаживать заново и очень медленно.

Практика. Рисунок номер один

Вспомните что-то, что вы перестали объяснять.

Не то, о чём молчите из осторожности, а то, о чём когда-то пробовали говорить, получили в ответ «это шляпа» и с тех пор не возвращались. Это может быть замысел, вера, способ работы, отношение к человеку, догадка о себе.

Запишите три вещи: что именно вы говорили, что вам ответили, и когда вы перестали. Третья дата обычно удивляет — попытка оказывается не последней из многих, а второй или третьей.

Затем один вопрос, и ответьте честно: вы молчите, потому что не поймут, или потому что молчание удобнее? У первого есть признак — вам всё ещё хочется рассказать. У второго тоже — вам уже приятно, что никто не знает.

Фрагмент

«Что-то сломалось в моторе. Механика со мной не было, пассажиров тоже, и я приготовился в одиночку взяться за трудную починку. Для меня это был вопрос жизни и смерти: воды оставалось едва на восемь дней.

Итак, в первый вечер я уснул на песке, за тысячу миль от всякого жилья. Я был одинок куда больше, чем потерпевший кораблекрушение на плоту посреди океана. Представьте же моё изумление, когда на рассвете меня разбудил тоненький смешной голосок. Он сказал:

— Пожалуйста… нарисуй мне барашка».

Коротко о сцене

Сахара, поломка двигателя, тысяча миль до ближайшего жилья, воды на восемь дней. Человек один, помощи не будет, починить должен сам, и от починки зависит, останется ли он жив.

Наутро его будит голос. Ребёнок, неизвестно откуда взявшийся, не испуганный, не измученный жаждой, ни на что не похожий на заблудившегося, просит нарисовать барашка.

Рассказчик замечает: «Когда тайна слишком сильна, не смеешь ослушаться». Он достаёт бумагу — и не чинит мотор.

Каббала. Из теснины

Псалом 117 даёт формулу, которую каббалисты разбирали веками: «Из теснины воззвал я к Господу, и Он ответил мне простором». По-еврейски теснина — мецар, от корня «узкий»; простор — мерхав, от корня «широкий». Из узкого места не выходят в узкое. Ответ приходит в другой мерности, чем вопрос.

Лурианская каббала даёт этому устройство. Швират ха-келим, разбиение сосудов: сосуды не выдержали вложенного в них света и раскололись, и осколки вместе с искрами света упали вниз. Мир, в котором мы живём, состоит из этих осколков. Из чего следует неожиданное: трещина не только порча, но и единственное место, где свет доступен.