Рамаяна: Расшифровка. 24 ключа к спасению души

Ключ I

Дверь, которую оставила открытой гордыня

«Он просил так: „Пусть не смогут убить меня ни гандхарвы, ни якши, ни боги, ни ракшасы!“ — и я сказал: „Да будет так“. По надменности своей ракшас не упомянул тогда людей. Оттого одним лишь человеком он и может быть убит; никаким другим способом конца его не достичь».

И тогда тот, чьи глаза подобны лепесткам лотоса, разделив себя на четыре части, избрал себе в отцы царя Дашаратху.

Поэма начинается с царя, у которого есть всё, кроме наследника. Дашаратха, правитель Айодхьи, стар, праведен и бездетен, и ради сыновей он совершает великое жертвоприношение. Пока жрецы кормят огонь, над огнём собираются боги — со своей собственной жалобой. Царь ракшасов по имени Равана сделал три мира непригодными для жизни. Когда-то он предавался такому свирепому подвижничеству, что Брахма, творец, дал ему дар: ни бог, ни демон, ни одно небесное существо не сможет его убить.

Но, перечисляя силы, которых он опасался, Равана не потрудился упомянуть людей. Они казались слишком мелкими, чтобы брать их в расчёт. И Вишну, хранитель мира, соглашается родиться человеком и делит себя на четыре части. Из жертвенного огня поднимается тёмное сияющее существо с золотым сосудом паясама — сладкого риса, сваренного на молоке. Царь делит его между тремя жёнами. Каусалья получает половину и рождает Раму; Кайкейи рождает Бхарату; Сумитра, которой достались две доли, рождает близнецов — Лакшману и Шатругхну.

Эго бронируется от каждой силы, которой боится, и забывает о той, которую презирает. Божественное входит в дверь, оставленную открытой гордыней: в обыкновенную человеческую жизнь.

Свет и смиренный сосуд

О гордеце Святой говорит: Я и он не можем жить в одном мире.

Эти слова сохранил Талмуд, трактат «Сота», и еврейская мистика сделала их законом внутренней жизни. Гордыня — не просто изъян характера. Это полнота, которая не оставляет места ничему другому. Равана заполнил собою весь мир, и получилось ровно то, что обещает Талмуд: божественному не нашлось места ни в одном из великих существ, которых он подмял под себя. Войти оно может только через то, что он оставил пустым.

Каббала говорит о всяком нисхождении святости как о встрече ор, света, и кли, сосуда. Свет бесконечен, но входит в мир ровно в той мере, в какой сосуд способен его принять. Поэтому каббалисты так ценили битуль — самоумаление, делающее человека достаточно полым, чтобы вместить большее, чем он сам. Золотой сосуд с паясамом, поднимающийся из огня, — точный образ этого закона. Божественное приходит не молнией. Оно приходит едой, разделённой на доли, и его принимают три женщины, каждая по своей мере.

Стоит заметить и другое созвучие. Вишну входит в мир, разделив себя на четыре. Самое святое имя Бога в еврейской традиции, четырёхбуквенное ЙХВХ, каббалисты читали как четыре мира, сквозь которые единый свет спускается в физическое. Число здесь не случайность рассказчика. Когда бесконечное входит в конечное, ему словно нужны четыре двери.

Тот, кого презрел Иблис

Гордый ангел отказался склониться перед глиной, а глина хранила дыхание Бога.

Коран рассказывает, как Бог велел ангелам склониться перед Адамом. Склонились все, кроме Иблиса, сказавшего: я лучше его, меня Ты создал из огня, а его из глины. Грех Иблиса был не столько бунтом против Бога, сколько презрением к тому, что Бог решил почтить. Он посмотрел на Адама и увидел только грязь.

Ошибка Раваны — та же самая. Он просил защиты от богов и демонов, существ огня и силы, подобных ему самому, и не снизошёл до упоминания людей. А Коран добавляет ту деталь, которая делает промах Иблиса роковым: в эту глину Бог вдохнул нечто от Своего духа. Презренное вещество несло в себе само присутствие, которого гордый ангел не разглядел.

Суфийские учителя возвращались к этой сцене снова и снова, потому что узнавали Иблиса в себе. Нафс, низшая душа, редко презирает Бога открыто. Она презирает малое: скучную работу, простого человека, обычную минуту, тело, соседа. Суфийский путь во многом и есть обучение видеть то, чего не увидел Иблис. Кто научился чтить глину, находит внутри неё дыхание.

Нисхождение

Когда праведность слабеет, Я посылаю Себя в мир.

В четвёртой главе «Бхагавадгиты» Кришна, сам воплощение Вишну, формулирует закон, по которому происходит эта сцена: всякий раз, когда дхарма приходит в упадок, а беззаконие поднимается, Я являю Себя из века в век — защитить добрых и уничтожить злых. Санскритское слово для такого явления — аватара, от корня со значением «переправляться вниз». Аватара — не переодетый бог. Это бесконечное, согласившееся на спуск в ограниченность.

Веданта придаёт этому спуску внутренний смысл. «Адхьятма-рамаяна», средневековый пересказ поэмы как труда по духовной философии, представляет Раму самим Брахманом, единой реальностью, а Ситу — его силой проявления. При таком чтении рождение Рамы — это то, что происходит в каждом ищущем, когда Атман, который никогда и не отсутствовал, начинает действовать внутри одной конкретной человеческой жизни.

И заметь, кто просит об этом нисхождении. Не человечество. Боги — могущественные и беспомощные одновременно. Дар Раваны обесценил против него всякую высшую способность. На языке веданты это значит: никакая утончённость, никакой небесный опыт, никакая тонкая сила не побеждают эго, потому что эго уже выторговало себе неуязвимость от всего этого. Дотянуться до него может только Атман, вошедший в скромное поле обыденной жизни.

Низкое место

Реки и моря потому цари сотни долин, что лежат ниже их.

Шестьдесят шестая глава «Дао дэ цзин» объясняет, почему море властвует над всеми реками: оно научилось держаться ниже них. Восьмая глава хвалит воду за то, что она располагается в местах, которые люди презирают. А семьдесят восьмая договаривает до конца: нет в мире ничего мягче и слабее воды, и нет ничего, что лучше неё одолевало бы твёрдое и сильное.

Равана — шедевр высоты. Он поднялся выше богов, выше небожителей, выше демонов и обезопасил себя от всего, что на его уровне и над ним. Не охраняет он одного — земли. Даос сказал бы, что он совершил классическую ошибку власти: смотрел вверх и по сторонам и ни разу не посмотрел вниз.

Дао действует из низкого места. Оно не соперничает, и потому с ним никто не может соперничать. План богов в этой сцене почти комически даосский. Не имея сил победить, они выбирают самое слабое из возможных орудий: младенца у старого царя. То, чего не могут сильные, совершают малые — просто потому, что их не замечают.

Великое чудо

Человек есть великое чудо, достойное почитания и чести.

Герметический трактат «Асклепий» содержит одну из самых знаменитых фраз Возрождения: magnum miraculum est homo, человек есть великое чудо. Причина, объясняет Гермес, в том, что лишь человек стоит между двумя мирами. Телом он принадлежит природе, умом — сродни богам. Он может войти в природу бога, как если бы сам был богом.

Именно этого Равана и не увидел. Он взвесил силы вселенной и счёл человека величиной, которой можно пренебречь. Герметист сказал бы, что он не понял самого устройства творения. Человек — не существо низшего разряда, которое можно не вносить в список. Человек — шарнир космоса, единственное создание, через которое божественное может действовать внутри вещества.

Есть здесь и алхимическая нота. Существо, поднявшееся из жертвенного огня, держит золотой сосуд под серебряной крышкой: золото и серебро, Солнце и Луна, два начала, которые всякий алхимик стремился соединить. И содержимое сосуда — не оружие. Это пища, которая превращается в жизнь уже внутри тела. Великое Делание в герметической традиции всегда начинается так: нечто сверху входит в сосуд внизу и претерпевает там превращение.

Слепое пятно

Бессознательное входит в ту дверь, которую эго не сторожит.

Равана — фигура того, что Юнг называл инфляцией: эго, раздутое заёмной силой до того, что отождествляет себя с чем-то неизмеримо большим, чем оно есть. Раздутое эго чувствует себя неуязвимым, и в каком-то смысле оно право. Оно защитилось от всякой угрозы, какую способно вообразить. Но вообразить оно способно только угрозы, похожие на него самого.

Юнг замечал, что бессознательное почти никогда не врывается через наши сильные стороны. Оно входит через подчинённую функцию — ту часть личности, которой мы пренебрегали и которую тихо презирали, потому что именно за ней мы не следим. Что мы считаем не стоящим внимания, там и появляется превращение. Малое, наивное, неразвитое — вот незапертая дверь.

Важна и форма, в которой приходит спаситель. В работе о божественном ребёнке, написанной вместе с филологом Карлом Кереньи, Юнг описал, как новый принцип целостности является в мифе именно ребёнком — ничтожным и божественным одновременно, рождённым в трудных обстоятельствах. И здесь божественный ребёнок приходит вчетвером. Четыре для Юнга — число самой целостности, кватерность, которая всплывает в снах и символах всякий раз, когда психика движется к завершённости. Самость входит в мир не одним героем. Она входит целиком.

Нисхождение

Где ты сейчас: ещё до начала истории, в жизни, которой правит нечто настолько сильное, что кажется недосягаемым.

Что умирает: вера в то, что значение имеют только великие силы, а малое и обыденное не стоит внимания судьбы.

Что рождается: Самость в человеческом облике. Нечто божественное согласилось жить внутри границ обычной жизни.

Шесть традиций сходятся в одном: гордыня губит себя тем, что отказывается видеть. Гордый защищается от равных и от высших и забывает про смиренное. И во всякой традиции спасение выбирает именно эту забытую дверь: пустой сосуд, глину, хранящую дыхание, нисхождение аватары, низкое место воды, человеческий шарнир творения, заброшенную функцию психики.

Скандинавский миф рассказывает то же самое. Когда любимому богу Бальдру приснилась его смерть, мать его Фригг взяла со всех вещей на свете клятву не причинять ему вреда: с огня и воды, железа и камня, со всякого зверя и всякого растения. Омелу она обошла — та показалась слишком молодой и невзрачной, чтобы принимать её в расчёт. После этого боги забавлялись тем, что метали в Бальдра всё подряд, ведь ничто не могло его ранить. Убил его прут омелы.

Русская сказка знает ту же логику с другой стороны. Кощей Бессмертный неуязвим для меча и для войска, и вся его сила держится на том, чего никто не принимает всерьёз: на игле в яйце, в утке, в зайце, в сундуке. Огромное всегда держится на малом и падает от малого. Клятва, покрывающая весь мир, всегда оставляет в стороне одну мелочь, и на ней и поворачивается вся история.

Незащищённая дверь

Возьми лист бумаги и раздели его чертой пополам.

Слева выпиши то, от чего ты защищаешься: людей, события и силы, которые принимаешь всерьёз, угрозы, к которым готовишься.

Справа выпиши то, что считаешь слишком мелким, чтобы иметь значение: привычки, людей, чувства, части своего тела или своего дня, которые ты попросту перестал замечать.

Потом медленно перечитай правый столбец и спроси о каждой строке:

Если бы нечто хотело до меня дотянуться, вошло бы оно здесь?

Сохрани этот лист. В ближайшие недели замечай, как часто то, что меняет твою жизнь, приходит справа.

Ключ II

Сила и то, что выше силы

«О Рама, дитя, прими этой воды, и да не будет промедления. Прими мантры Бала и Атибала — и не узнаешь ни усталости, ни жара, и лицо твоё не переменится; и спящего или беспечного ракшасы не сумеют застать тебя врасплох.

И если, о Рама, лучший из людей, ты будешь повторять Бала и Атибала в пути, ни голод, ни жажда не одолеют тебя, о потомок Рагху!»

Ко двору Дашаратхи приходит прославленный подвижник. Вишвамитра когда-то и сам был царём; он оставил трон и целые эпохи провёл в аскезе, пока не стал одним из величайших мудрецов своего века. Теперь два ракшаса, Марича и Субаху, оскверняют его жертвоприношение кровью и мясом, и у царя он просит одного: старшего сына, Раму, на десять дней. Дашаратха раздавлен. Мальчику нет и шестнадцати, умоляет он; возьми моё войско, возьми меня самого. А когда мудрец называет силу, что стоит за демонами, у царя окончательно сдают нервы: против Раваны — что может человек?