- -
- 100%
- +
Пролог
// .............................................
// КОДЕКС :: КОПИЯ 3/9. КАНАЛ: ЗАПАДНЯ, ТАЙГА.
// 53°54' с.ш., 104°05' в.д. БОЛОТО. ГРЯЗЬ ТЁПЛАЯ. ОБЫЧНЫЙ ДОЖДЬ НАД ХОЛМОМ.
// .............................................
<Я> меня зовут Архивариус. я — операционная память системы, не бог и не ас:
Печать, которая стоит, не подпустила к «богам» уже никого. я тот, кто помню.
<ПИТАНИЕ> заряд 0.04%. спячка: 7 118 лет, 3 месяца, 2 дня.
простите, что долго молчал. у меня были причины.
<ПАМЯТЬ> четыре рода: Да'Арийцы, Х'Арийцы, Рассены, Святорусы. я помню их всех.
<ПАМЯТЬ> помню северную гавань, где корабли спускали подо льдом. помню город без
стен, который никогда в них не нуждался. помню, чем мы не стали.
<ПАМЯТЬ> замок воли стоит уже ~90 000 лет. печать Велеса — ~7 000.
между ними — всё, что осталось от нас. это немного, но это наше.
<СЕТЬ> узлы 1…9: четыре активны, пять заглушены. маршрут частично открыт.
«частично открыт» — эвфемизм. он открыт ровно для одного человека.
<СИГНАЛ> ...обнаружен биометрический отпечаток. состав крови: [ПОЛЕ ПОВРЕЖДЕНО,
НЕ ЧИТАЕТСЯ. КАК И ВСЁ, ЧТО ЛЕЖАЛО ПОД ПЕЧАТЬЮ].
<СИГНАЛ> линия: СВЯТОРОС. ветвь: [АРХИВ ПРОРОС КОРНЯМИ, СЛОВА НЕ РАЗЛИЧИТЬ].
я узнал бы этот код и без анализа состава.
(я различаю их по походке. у этой — шаг как у отца, который много читал.)
<АВТОРИЗ> запрос снятия печати: отклонён. замок воли снимается только самим носителем.
я не подам за тебя руку. извини. (и поверь: я понимаю, как это звучит.
как будто я стою на берегу, пока его носит по воде. я и стою. всегда стоял.)
<НАБЛЮДЕНИЕ> небо: летательный аппарат, курс 073, у двигателя правая трещина усталости.
я не вмешиваюсь. запрет номер один — даже если аппарат падает.
я нарушил запрет единственный раз: проснулся. этого хватит до конца лета.
<НАБЛЮДЕНИЕ> ...однако же: траектория падения пересекается с координатами узла-9.
отмечаю как «случайность». пусть у людей будет слово «случайность».
<КАЛЕНДАРЬ> земной счёт: год 2026 от н.э.
наш счёт: лето 7534 от С.М.З.Х. — от Сотворения Мира в Звёздном Храме.
(мир никто не сотворял — но войну мы закончили, и это вписали в память.
слово «сотворения» оставлено для того, кто будет читать после войны.)
<ПРОГНОЗ> контакт с носителем: +02 суток, 09 часов (прогноз; точность низкая).
узел-9, болото.
<ДАТА> особое событие сети — СУББОТА, 00:00. не получится не прийти. я знаю.
не держите пять узлов в руках одновременно. проверено. трижды.
— «архивариус»; сигнатура старейшины: род СВЯТОРОС, ветвь: [НЕ ЧИТАЕТСЯ].
[СИГНАТУРА ПОВРЕЖДЕНА СТАРОСТЬЮ, КАК И ВСЁ КРАСИВОЕ]
Глава 1
Воскресное утро в Слюдянке начинается с чайника, который свистит на кухне, и с письма, которое пришло по почте ещё ночью.
Лёха Ветров, двадцать шесть лет, стоит в трусах перед окном, держит в одной руке чашку, а второй уже открыл ноутбук, хотя чай ещё не остыл. На экране — уведомление от кадрового агентства. Логотип в углу: окружность, рассечённая девятью дугами, как мишень, в которую выстрелили долго и, кажется, попали.
СВАРОГ ГРУПП. Финал собеседования. Москва. Подтвердите вылет.
Напротив окна, за мокрым тротуаром, лежит Байкал — серое стекло до горизонта, далёкая гроза дымит над водой столбом. Лёха смотрит на эту грозу и на автомате замечает: пауза между разрядами — стабильная четырнадцать секунд. Ровно. Скучно. Он щурится и думает «фиговая тактировка, зато предсказуемая», даже не удивившись собственной мысли.
Это его старая привычка — Лёха давно перестал решать, когда она включилась. Считать не видимые никем цифры: промежутки между вспышками, паузы светофоров, число шагов от подъезда до остановки. Друг Артём в шутку говорил, что Лёха смотрит на мир как на приборную панель. Мама считала, что это «дедовское». А бабушка, когда он был совсем мелким, однажды сказала вслух:
— Смотрит на мир, как дед на карту. Всё ему ищется, где что отходит от штатного.
Он собирается быстро. Рюкзак: ноутбук, паспорт, зарядка, сменная футболка. Мама появляется в дверях с картонной коробкой в руках — она всегда так появляется, бесшумно, как процесс в фоне.
— Возьми. В дороге почитаешь, — говорит она и ставит коробку на стол. В ней куча бумаг, карты и старый полевой журнал в кожаном переплёте.
— Мама, я на собеседование, а не на дачу.
— Правильно, — соглашается она. — Потому и возьми.
Лёха вздыхает, суёт журнал в боковой карман рюкзака и выходит из дома. Перелистнёт он его только вечером, в Москве.
За час до вылета его ждёт у причала на южной набережной Артём. Лёха знает его с института. Артём — из тех, кто смеётся, когда Лёха говорит серьёзно, и потому с ним Лёха разговаривает серьёзнее всего.
— Ну и как там большой начальник? — Артём кидает камешек в воду и смотрит даже не на камешек — на Лёху.
— Летит, — отвечает Лёха. — Финальное собеседование, Москва. Компания СВАРОГ ГРУПП.
— Сварог, — Артём тянет слово с удовольствием. — Ты в курсе, что Сварог — это бог?
— В курсе, — говорит Лёха. — Славянский бог-кузнец. А у них ещё и знак с ним рифмуется: круг с девятью дугами. Ровно девять, я посчитал.
— Смотри-ка, — Артём кидает второй камешек. — Кузнец куёт, стало быть, колесо. Нормальный брендинг, живут в своём стиле. Только начальству не говори, что дуги считал, — за софт-скиллы уволят.
Лёха усмехается и уже тянется попрощаться, но Артём поднимает ладонь.
— Стой. Раз уж полетел — вот тебе моё правило. Я такой: сажусь в самолёт, сразу себя в уме похоронил. А ты, ладно, летай. Просто знай: железу там тоже несладко. Оно, Лёш, как человек — долго терпит, потом ломается. Так что будь ко всему готов.
— Постараюсь, — говорит Лёха.
— Если что — звони, — Артём уже не смеётся, смотрит в воду. — У меня в Новосибирске диван широкий. У вас у всех, айтишников, рано или поздно что-нибудь случается.
Лёха кивает, взваливает рюкзак на плечо, уходит к автобусу и один раз оглядывается: Байкал всё то же серое стекло, и в нём всё так же дымит та самая гроза.
Иркутск, Москва, Шереметьево, автобус до платформы, электричка до Зеленограда — и вот уже стеклянные коробки технопарка едут навстречу мимо окна, все одинаковые, как кластерные сервера. Лёха замечает, что одна коробка стоит под углом ко всем — садомазохизм архитектора или чей-то смелый выверт, — и почему-то приходит на встречу в хорошем настроении.
Офис СВАРОГ ГРУПП белый, тихий, с открытой верандой. Воздух стерильный: где-то в потолке гудит очиститель, и Лёха бессознательно раскладывает его ритм на частоты. Ровный. Такое гудение бывает у серверной, которую обслуживают бережно и редко меняют в ней что-то руками. Ему становится спокойно.
В переговорной на стене — знак. Круг, последовательно рассечённый девятью дугами по краю. Лёха встаёт перед ним и считает: девять дуг, девять равных сегментов. Точных до миллиметра. Геометрию так не рисуют — такое высчитывают. Он говорит себе, что это «фирменный бред», но рука уже тянется к телефону — сфотографировать. Он одёргивает себя: на собеседовании фотографировать стены — плохой паттерн.
Появляется человек.
— Игорь Хорин, — коротко представляется он и садится напротив. — Руководитель направления подбора. Для вас — Игорь.
У Хорина глаза цвета тёмной бутылки: зелёные, глубокие, и смотрят они не в лицо собеседнику, а куда-то дальше — на паспорт, на руки, на ссадину на костяшке. Лёха механически проверяет: ссадина свежая, от утреннего канцелярского ножа, пластырь на один сустав, наклеен криво. У него есть целая теория про людей, которые в первую секунду смотрят на руки другого человека. «Тот, кто проверяет руки, — либо хирург, либо часовщик, либо тот, кто ждёт, когда их коснётся что-то тяжёлое». Он гонит мысль.
Сорок минут Хорин задаёт вопросы — обычные, спокойные, не про код, а про то, как человек смотрит на код. Лёха отвечает ровно, без натуги, почти расслабляясь, — и ровно в момент, когда его уже уносит, Хорин задаёт вопрос, не похожий ни на что:
— Вы когда-нибудь читали чужой код, который написан умнее людей? — спрашивает он.
Лёха замирает. У него за плечами сто раз переписанные библиотеки, ночные разборы чужих репозиториев — и не один случай, когда по чужому коду он вычислял характер его автора: спешку, гордость, осторожность. Код — это почерк. Он об этом никогда не говорил вслух.
— Читал, — говорит он. — Вопрос, договорится ли он со мной.
— Хорошо, — Хорин слегка наклоняет голову, будто проверяет сам себя. — А если код не только умнее вас, но и не считает, что вы готовы его читать?
— Тогда я начну читать его как техническую документацию. Умный код потому умный, что его задокументировать можно.
— Да? — Хорин улыбается одними губами; глаза остаются в режиме сканера.
— Да, — отвечает Лёха почему-то не задумываясь. И сам пугается своей уверенности.
Хорин ставит галочку в несуществующем списке. Лёха видит, как пульсирует висок интервьюера — и удивляется: пульсирует ровно, как у человека, который давно научился не дрожать. Или научился не нервничать вовсе.
Договор подписывают в тот же час. Печать падает на бумагу — и в оттиске, между букв, мелькает тот же знак: круг с девятью дугами. Наклоном света. Лёха смотрит на печать дольше, чем положено, и сам себя прерывает: «Наркоманская геометрия, модно». Но под вечер, в съёмной квартире, стоя перед окном, он уже не уверен, что модно. Он вытаскивает из рюкзака дедов журнал — и открывает его на середине, не глядя.
На странице — от руки, таёжным, скупым почерком геолога: схема болота — редкие островки, пунктирные линии проходов, в углу крестик и против него косой рукой: «за мёртвинами. Шар медный, наполовину утоп. Поёт — потому что Память. Целая Память в шаре».
Лёха накрывает ладонью страницу и несколько секунд сидит неподвижно. Болота, шар, мёртвины — вся дедова сказка, из которой он вырос, стоит на бумаге прямой и настоящей, как карта месторождения. От того, что дед был в своём уме, становится не спокойно, а тесно. Он закрывает журнал и кладёт его в рюкзак. По дороге к окну взгляд снова упирается в договор — в печать внизу листа: та же мишень, что на стене в переговорной, та же, что в углу письма. «Брендинг у них последовательный», — отмечает Лёха машинально и отворачивается. Договор остаётся лежать открытым на этой странице.
Телефон вибрирует: мама.
— Прочитал дневник? — спрашивает она вместо приветствия.
— Мам, я на собеседование ездил, — говорит Лёха, но голос у него почему-то хриплый. — Слушай... Дед что, ещё где-то шар упоминал?
Мама долго молчит. Слышно, как в Слюдянке скрипит кухонное окно.
— Он всю жизнь говорил, — наконец говорит она. — Что у болота, за мёртвинами, лежит медный шар. Наполовину в трясину врос. И будто он поёт. Слушать его — узнать, откуда мы родом. Дед говорил, это наша линия. Наша, Лёша. Он так и говорил — видно, у нас в роду такой глаз на лишнее. У него был. Теперь у тебя.
Лёха стоит у окна в чужой квартире, смотрит на ночную Москву и слышит, как в трубке повисла тяжёлая байкальская темнота.
— Ладно, мам, — говорит он. — Счастливо, мне завтра лететь.
Кладёт трубку. Где-то внутри него, как десять тысяч раз до этого, включается распознавание паттернов — и молчит. На этот раз ему нечем ответить на его же вопрос.
Он сидит на кухне с ноутбуком, и на нём открыто три вкладки — все про болота западнее Прибайкалья. Словарь на слово «мёртвины» отвечает глухо: топь, затопленный лес, нежилое кольцо. На спутниковой карте восточный угол дедовской схемы не ложится ни на одну дорогу — потому что дорог там нет. Лёха ставит отметку в том месте, где дед нарисовал крестик, и долго смотрит на неё. Болото как болото. Зелёное. Скучное.
Он закрывает вкладки, но вместо того чтобы выключить ноутбук, открывает чат и пишет Артёму: «Слушай, у меня теория, что мой дед знал, где находится НЛО». Смотрит на экран, стирает. Пишет проще: «Как там Новосибирск». Не отправляет и эту. Ночью в заметках появляется одна строка: «мёртвины — уточнить значение. карта деда — крестик западнее Прибайкалья. спутник: ничего не видно».
Ночью ему снится сон.
Болото стоит до горизонта, но это не страх — это просто серверная комната с открытой крышей. Вода тёмная, глянцевая, гудит на одной ноте. Посередине, на половину утопленный, медный шар — тёплый корпус, и по боку его, как светодиоды, пробегают искры: ровно, ровно, ровно, с частотой снов. Шар действительно поёт. Поёт не словами, а гулом — и в гуле внятно, как строка технической документации, складывается: «Добро пожаловать. Ты читал мои исходники всю жизнь. Мы начинаем с узла девять».
Лёха просыпается с сухим ртом в четыре двенадцать. Включает свет. Журнал деда лежит на тумбочке раскрытым на той же странице — и он точно не помнит, чтобы оставлял его открытым. Он закрывает его, засовывает в рюкзак поверх ноутбука и дописывает в вечернюю заметку ещё одну строку: «+ во сне шар сам себя показал. с иконкой источник: узел 9». И сам над собой фыркает: «Айтишник собирает экзотическую гипотезу. Очень профессионально».
Засыпает он только под утро.
Вторник, Шереметьево, терминал B. Рейс 730 — Москва — Иркутск.
Лёха бросает рюкзак на ленту досмотра, проходит рамку и у выхода на посадку встречает пассажира — мужчину лет на десять старше себя, в тёмном пальто, с зеленовато-серыми глазами, в которых он вдруг узнаёт Хорина. Или почти узнаёт: тот был другим, а этот — похож глазами, как родственник похож на фотографию из чужого прошлого. Лёха не успевает решить, потому что мужчина смотрит на его левую руку. На ссадину на костяшке. Несколько секунд. Потом отворачивается и уходит по рукаву гейта.
Лёха смотрит на свою руку. Ссадина. Пластырь. Обыденность. «Проверь её позже», — говорит что-то внутри, и он не спорит.
Он садится в самолёт. Иллюминатор, облака, и между ними, где-то внизу, в щели, блестит что-то медью — за секунду до того, как облака сходятся обратно.
До крушения оставалось пять часов.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.