Подруги по протоколу

Но Надя знала секрет, которого не знала свекровь и который знали все умные женщины с нестандартной фигурой: правильное платье решает всё. Сегодня на ней было тёмно-синее спортивное платье — приталенное, но не обтягивающее, с V-образным вырезом и рукавами три четверти. Платье делало то, что не удавалось ни одной диете: оно создавало силуэт. Плавный, женственный, уверенный. Надя выглядела так, как должна выглядеть женщина, которая точно знает, что всё под контролем.

И действительно — всё было под контролем. Всегда.

В Надином кабинете царил порядок особого рода. Не казённый, холодный, мёртвый порядок пустого стола, а живой, тёплый, продуманный. На подоконнике — ни одного цветка (об этом отдельно), зато — электрический чайник, набор чашек — пять штук, разных, но подобранных по цвету: белая, кремовая, бежевая, серая и тёмно-синяя, — блюдца к каждой, ложечки, сахарница, салфетница с бумажными салфетками (не абы какими, а трёхслойными, с тиснением). Был даже маленький поднос — тёмного дерева, — на который Надя ставила чашки, когда в кабинет приходили гости.

А гости приходили часто. Кабинет Нади был, если выражаться по-студенчески, «общагой» — местом, куда стекались все, кому нужно было выпить нормального кофе, пожаловаться на жизнь, обсудить вчерашнее заседание или просто посидеть пять минут в тишине. Тишина в Надином кабинете была особенная — она не давила, а обнимала.

При всём при этом — и вот тут начинался парадокс — кабинет был абсолютно лишён каких-либо личных вещей. Никаких фотографий мужа и сына. Никаких мотивирующих постеров. Никаких милых безделушек, статуэток, магнитиков, открыток. Ни одного комнатного цветка — ни фиалки, ни кактуса, ни даже безропотного столетника. Стены — пустые. Подоконник — только чайник и чашки. Стол — только документы и кофе-машина.

— Надь, почему у тебя так пусто? — однажды спросила Оля Маркова, привыкшая к своему столу, утопающему в фотографиях.

— Не пусто, возразила Надя. У меня — функционально.

— Но ни одного цветочка…

— Оля, — Надя подняла указательный палец, комнатные цветы — это ответственность, которую я не готова нести на работе. Мне хватает ответственности за двести тридцать семь дел в производстве.

Это было произнесено так серьёзно, что Оля не нашлась что ответить.

Ирония заключалась в том, что дома у Нади — в загородном доме, построенном ещё её родителями, — был огород, при одном взгляде на который ландшафтные дизайнеры начинали нервно курить. Розы — четырнадцать сортов. Пионы — белые, розовые, бордовые. Георгины — каждый величиной с голову младенца. Клематисы — вьющиеся по специально выстроенным аркам. Лаванда — высаженная ровными рядами вдоль дорожки, как часовые на параде. И это не считая помидоров, огурцов, кабачков и трёх грядок клубники, которую Надя выращивала по какой-то хитрой финской методике, и которая плодоносила до октября.

Загородный дом — двухэтажный, с верандой, с качелями во дворе и мангалом из кирпича — был полной противоположностью кабинета. Здесь были и фотографии (вся стена в гостиной), и картины (Надя любила акварели), и подушки с вышивкой, и три кота (Рыжик, Пончик и Граф), и запах пирогов по выходным, и смех, и музыка, и жизнь. Жизнь, которой Надя окружала себя дома и которую сознательно не пускала на работу.

Потому что работа — это работа. А дом — это дом. И граница между ними должна быть такой же чёткой, как резолютивная часть судебного решения.

Глава 3. Дмитрий, Максим и старое кино

Муж Нади, Дмитрий Соловьёв, был из тех мужчин, которых принято называть «золотыми». Не в том пошлом смысле, что он был богат, нет, Дмитрий работал инженером на заводе и зарабатывал стабильно, но без излишеств. «Золотой» он был в другом смысле: он умел готовить, чинить всё, что ломалось, не ревновал жену к работе, не устраивал скандалов из-за разбросанных носков (потому что не разбрасывал носки) и, главное, — он смеялся над Надиными шутками. Каждый раз. Даже когда слышал их в третий или четвёртый раз.

— Дим, ты как думаешь, почему разводы — это всегда раздел имущества, а не раздел обязанностей? — спрашивала Надя за ужином. Вот бы кто-нибудь в иске написал: «Прошу оставить за мной обязанность выносить мусор и оплачивать коммуналку».

— Потому что мусор никто не хочет, — отвечал Дмитрий. А квартиру — все.

— Вот! Надя поднимала вилку. Вот она, суть человеческой природы. Мне нужно записать — это для протокола.

— Для какого протокола?

— Для протокола нашего семейного заседания. Слушается дело «Соловьёв против пустого холодильника». Истец требует котлет.

Дмитрий смеялся, вставал и шёл делать котлеты.

Их сын Максим учился в десятом классе и представлял собой биологический курьёз, объяснить который не могла ни генетика, ни здравый смысл. При том, что Надя была солнечной блондинкой, а Дмитрий — шатеном с тёмными глазами, Максим был рыжим. Не просто рыжим — огненно, ослепительно, вызывающе рыжим, как ирландский сеттер, как закат над Тихим океаном, как рекламный плакат шампуня для ярких личностей. Его волосы были видны за квартал. В школе его звали «Факел». На физкультуре он светился, как маяк. Прабабушка по материнской линии, к слову, тоже была рыжей — но Максим об этом не знал, потому что единственная сохранившаяся фотография прабабушки была чёрно-белой.

При росте сто восемьдесят два (в десятом классе!) и плечах, на которых можно было сушить бельё, Максим был существом на удивление мирным. Он играл в шахматы, читал научную фантастику и мечтал стать программистом. Единственной его слабостью был огород — он помогал матери по выходным, и соседи, видя рыжего гиганта, осторожно подвязывающего помидорные кусты, впадали в лёгкий когнитивный диссонанс.

По вечерам семья Соловьёвых смотрела старое кино. Это был ритуал, священный и нерушимый, как конституция. «Бриллиантовая рука», «Иван Васильевич меняет профессию», «Кавказская пленница» — эти фильмы пересматривались столько раз, что каждый член семьи мог цитировать их с закрытыми глазами, с любого места, в любом состоянии.

— Надежда Александровна, — говорил Дмитрий голосом Шурика, какая гадость эта ваша заливная рыба.

— Дмитрий Олегович, отвечала Надя голосом Нины, если вы не прекратите, я за себя не ручаюсь.

Максим закатывал глаза, но тоже смеялся.

Мультфильмы — отдельная тема. Надя питала необъяснимую слабость к советским мультфильмам и могла пересматривать «Бременских музыкантов» бесконечно. В суде об этом знали, потому что в минуты стресса Надя тихонько напевала: «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…» и коллеги, слыша эту мелодию из-за закрытой двери кабинета, понимали: Надя в порядке. Надя справится. Надя разрулит.

А Надя действительно разруливала. В считаные минуты могла организовать стол на десять человек — из того, что было в кабинетных запасах и что приносили коллеги. У неё всегда были в загашнике печенье, конфеты, салфетки и одноразовые тарелки. Когда кто-нибудь из судей справлял день рождения, Надя превращала свой кабинет в банкетный зал. Когда кто-нибудь из сотрудников увольнялся, Надя организовывала проводы. Когда в коридоре плакал ребёнок, притащенный родителями на заседание, Надя появлялась с конфетой и улыбкой — и ребёнок замолкал, как по волшебству.

Чувство юмора у Надежды было из тех, что заставляет людей давиться кофе. Она шутила тихо, невозмутимо, с абсолютно серьёзным лицом, — и только через секунду до слушателя доходил смысл сказанного, и тогда кофе оказывался на клавиатуре.

— Знаешь, чем гражданский процесс отличается от уголовного? — спросила она однажды Олю Маркову.

— Чем?

— В уголовном процессе подсудимый знает, что он виноват. В гражданском — обе стороны уверены, что невиновны. И обе врут.

Оля давилась кофе. Надя протягивала ей салфетку. Трёхслойную, с тиснением.

Глава 4. Утро разочарований

Итак, в это октябрьское утро 2015 года Надя сидела за столом, пила кофе — второй за час — и смотрела на стопку дел, которая, казалось, выросла за ночь, как гриб после дождя.

Работы у судьи Татьяны Витальевны Морозовой было столько, что впору было брать не одного секретаря, а целую бригаду. Судья Морозова рассматривала гражданские дела — и рассматривала их много. Очень много. Катастрофически много. Отдел делопроизводства подбрасывал новые иски с регулярностью конвейера, судья назначала заседания с интервалом в полчаса, и Надя, как единственный секретарь в составе, должна была: готовить дела к слушанию, вести протоколы, оформлять определения, рассылать повестки, принимать документы, отвечать на звонки, шить дела, проверять явку сторон, проверять доставку судебных извещений, успокаивать граждан (неофициально) и периодически объяснять особо настойчивым истцам, что нет, судья не может «побыстрее рассмотреть дело», потому что перед вами ещё двести тридцать шесть дел, и каждое из них — чья-то жизнь.

Надя справлялась. Приезжала к семи, уезжала в девять вечера. Дмитрий встречал её ужином и не задавал вопросов. Максим делал уроки самостоятельно. Коты Рыжик, Пончик и Граф научились ужинать без хозяйки.

Но даже у Надежды — у человека, чьё имя буквально означает надежду, — были пределы.

Вчера она зашла к Татьяне Витальевне в кабинет и сказала:

— Татьяна Витальевна, мне нужна помощь.

— Надя, ты же справляешься, — судья Морозова, очень энергичная женщина с вьющимися волосами и привычкой говорить полуфразами, потому что на целые фразы не хватало времени, даже не подняла глаз от дела.

— Справляюсь. Но я хочу в отпуск. Последний раз я была в отпуске два года назад. Мой муж уже забыл, как я выгляжу в купальнике. Мой сын — тоже.

Татьяна Витальевна подняла глаза.

— Два года?

— Два года и три месяца, если быть точной.

— Хорошо. Я поищу кого-нибудь. Завтра позвоню кандидату.

— Спасибо, сказала Надя и ушла, стараясь не прыгать от радости в коридоре.

И вот наступило «завтра». Надя приехала к семи, как обычно. Включила кофе-машину. Включила компьютер. Проверила почту. Посмотрела на часы: 7:42. Подождала. 8:15. Подождала ещё. 8:30. Никого.

В 8:45 она набрала внутренний номер судьи Морозовой.

— Татьяна Витальевна, доброе утро. Скажите, новый сотрудник придёт сегодня?

Пауза. Та самая пауза, которую в суде обычно называют «тишина в зале заседаний перед оглашением приговора».

— Ой, Надь… Голос Татьяны Витальевны стал виноватым, как у студентки, не подготовившейся к экзамену. Я забыла позвонить.

Надя закрыла глаза.

— Забыли.

— Ну, закрутилась вчера. У меня было восемь процессов. И Петров заходил с апелляцией. И… ну, в общем, забыла. Извини. Позвоню сегодня. Обязательно.

— Татьяна Витальевна, Надя говорила ровно, спокойно, так, как говорят сапёры, обнаружив, что до конца смены осталось два часа, а мин ещё двенадцать. У нас сегодня семь заседаний. Первое — в десять. Дело Кривошеевых, раздел имущества. Я по нему протокол ещё не написала. С прошлого заседания.

— Напишешь.

— Когда?

— Ну… между процессами?

Надя положила трубку. Медленно. Аккуратно. Без стука.

Потом сделала то, что делала всегда в подобных ситуациях: встала, налила кофе в белую чашку, отпила глоток и тихо запела: «Ничего на свете лучше нету…»

И пошла к Кате.

Глава 5. Катя, и кофе на двоих

Катя Жукова — та самая Катя, секретарь судьи Мельниковой, с манерой тихо говорить страшные вещи, после отпуска ещё не до конца привыкла к тому, что вокруг неё снова бумаги.

Когда Надя вошла в кабинет, Катя сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на монитор с выражением лица, которое обычно бывает у людей, обнаруживших, что их поезд ушёл, следующий — через три часа, а буфет на вокзале закрыт.

— Кать, сказала Надя с порога, у тебя кофе есть?

— Мой кофе — это слёзы, ответила Катя. Но, если тебе нужен настоящий кофе, бери мою кружку, я всё равно не пью — руки трясутся.

— Не надо, Надя достала термос. Она всегда носила с собой термос — на случай, если кофе-машина в кабинете вдруг откажет. Кофемашина ни разу не отказывала, но Надя верила в подготовку. Пей. Колумбийская арабика, средняя обжарка.

Катя посмотрела на неё с выражением, которое обычно приберегают для святых.

— Ты ангел. Нет, ты не ангел — ты лучше. Ты — человек с кофе.

Они сели друг напротив друга. Надя — с прямой спиной, ровным дыханием, идеальной стрижкой и выражением лица «всё под контролем, но мне нужно пять минут, чтобы перестать хотеть убить свою судью».

— Что случилось? — спросила Катя.

— Она забыла.

— Кто забыл? Что забыл?

— Татьяна Витальевна. Забыла позвонить кандидату. Помощника не будет.

— А-а-а, Катя протянула это «а-а-а» так, как протягивают его люди, которые давно перестали удивляться. Классика. У нас в суде «забыла позвонить» — это вторая по популярности фраза после «суд удаляется на совещание».

— Кать, у меня семь процессов сегодня. Семь. И по Кривошеевым, помнишь Кривошеевых? Протокол не написан.

Катя помнила. Дело Кривошеевых знал весь суд.

— Это те, которые ложки делят?

— Не только ложки. Там список имущества — на двенадцати листах. Двенадцати, Кать. Они делят всё: квартиру, машину, гараж, дачу, три телевизора, стиральную машину, набор кастрюль, коллекцию монет, собаку, кошку — отдельным пунктом кошку! И, внимание, — аквариум с рыбками. С рыбками, Кать! Там написано: «аквариум, тумба, фильтр, компрессор, освещение и рыбки в количестве двадцати трёх штук». Они поимённо рыбок не перечислили только потому, что адвокат, видимо, постеснялся.

— Двадцать три рыбки, повторила Катя задумчиво. Как их делить? По одиннадцать с половиной?

— Вот! Надя ткнула пальцем в воздух. Именно это я и хотела спросить у судьи. Но судья, как ты понимаешь, была занята — она забывала позвонить своему будущему секретарю.

Катя хмыкнула и отпила кофе.

— Ты сказала, что хочешь перейти на уголовные дела.

— Да, — кивнула Надя. — Там хотя бы рыбок не делят.

— Там делят сроки.

— Это проще. Срок — число. Число можно посчитать. А ты попробуй посчитай справедливую стоимость аквариумной рыбки породы — подожди, я посмотрю, она достала блокнот, «скалярия обыкновенная». Обыкновенная, Кать! Даже рыбка — и та обыкновенная.

Часть третья. Овен входит в здание

Глава 1. Стук каблуков, который изменил всё

Это произошло в среду.

Среда в районном суде города — день особенный. По понедельникам суд раскачивается, по вторникам — набирает обороты, по четвергам — выдыхает, по пятницам — доживает. Но среда — это пик. Апогей. Кульминация судебной недели. Именно в среду назначаются самые сложные заседания, именно в среду адвокаты приходят в самых дорогих костюмах, именно в среду в коридорах стоит гул, напоминающий улей, в который кто-то бросил петарду.

В эту среду, двадцать первого октября 2015 года, в 9:47 утра, двери районного суда распахнулись — и по коридору первого этажа разнёсся звук, который заставил охранника Петровича проснуться, секретаршу в концелярии — поднять голову, а двух адвокатов, мирно ожидавших у зала заседаний, — синхронно обернуться.

Стук каблуков.

Не просто стук. Это был ритм. Метроном. Барабанная дробь перед выходом гладиатора на арену. Каждый удар каблука по казённому линолеуму звучал так, будто здание суда получало щелчок по носу и ему говорили: «Подтянись. К тебе идут».

Елена Викторовна Рогова вошла в районный суд так, как входят в свою собственную гостиную — с абсолютной уверенностью, что всё здесь принадлежит ей, просто остальные об этом пока не знают.

Среднего роста — сто шестьдесят три в туфлях, а без туфель её никто никогда не видел, поэтому точная цифра оставалась государственной тайной. Волосы — длинные, рыжие, густые, цвета тёмной меди — были уложены в сложную конструкцию, которая одновременно напоминала французский твист и крепостную башню. Ни один волосок не смел выбиться из причёски. Ни один. Елена Викторовна скорее бы опоздала на собственные похороны, чем вышла из дома с распущенными волосами.

Костюм — тёмно-бордовый, приталенный, с юбкой-карандашом. Блузка — кремовая, шёлковая, застёгнутая на все пуговицы, кроме верхней. Каблуки — восемь сантиметров, чёрные, лакированные, с красной подошвой. Деловой макияж — тональный крем, тушь, помада оттенка «спелая вишня», тени — дымчатые, едва заметные. Всё — как по линейке. Всё — как на обложке журнала «Деловая женщина», если бы такой журнал существовал и если бы его редактор имел вкус.

И — бусы.

Бусы из яшмы. Тёплые, коричнево-красные, идеально подобранные к костюму. На правом запястье — браслет из тигрового глаза. В ушах — серьги с сердоликом. Елена Викторовна любила камни так, как другие женщины любят бриллианты, с той разницей, что бриллианты просто блестят, а камни, по её убеждению, работают. Яшма — для защиты. Тигровый глаз — для уверенности. Сердолик — для энергии.

Энергии Елене Викторовне хватило бы на небольшую электростанцию.

Ей было сорок два года — на 10 лет старше Веры. Много лет она занималась частной юридической практикой — вела дела сама, без помощников, без секретарей, без жалости к оппонентам. В залах суда её знали, как знают стихийное бедствие: заранее, с опаской и с тайным восхищением. Адвокаты, увидев в материалах дела фамилию «Рогова» на стороне оппонента, начинали нервничать. Некоторые — особенно молодые — пили валерьянку.

Потому что Елена Викторовна в процессе была — как бы это сказать помягче — неумолима.

Нет, «неумолима» — слишком мягко.

Она была разрушительна.

Если кто-то пытался перебить её в прениях — она замолкала, выдерживала паузу длиной в вечность и произносила фразу, после которой перебивший мечтал провалиться сквозь паркет. Если кто-то пытался давить авторитетом — она выпрямлялась, касалась бус (фирменный жест) и начинала цитировать закон с такой скоростью и точностью, что оппонент чувствовал себя первокурсником на экзамене. Если кто-то — о, если кто-то — пытался «наехать» на неё лично, не по существу дела, а на неё как на человека…

Тут включался Овен.

Елена Викторовна была Овном. Двадцать восьмое марта. Классический, хрестоматийный, огненный Овен — со всеми вытекающими последствиями. Она вставала в стойку — буквально: плечи расправлялись, подбородок поднимался, глаза сужались, бусы покачивались, как боевой маятник, — и начинала громить. Методично. Поступательно. Беспощадно. Как танковая дивизия через пшеничное поле. После такого «наезда» от наезжавшего оставалось мокрое место, лужа стыда и запоздалое понимание, что связываться с Еленой Викторовной Роговой — всё равно что тушить пожар бензином.

Но — и это было самое поразительное — для своих людей, для тех, кого она считала «своими», Елена Викторовна была… «Пусечкой».

Да. Именно так. «Пусечкой». Мягкой, тёплой, заботливой, готовой бросить всё и примчаться на помощь по первому звонку, сообщению или даже по интуитивному ощущению, что кому-то из её людей плохо. Она могла в три часа ночи приехать с лекарствами. Могла в обеденный перерыв сбегать в аптеку. Могла отменить собственное заседание — ладно, не отменить, но перенести — если подруга звонила со словами «мне плохо».

Проблема была в том, что «свои» — категория узкая. В неё входили: муж (тоже Овен, но об этом действительно позже), сын, сестра и подруга с севера, пока больше никто.

Пока.

Потому что в это утро Елена Викторовна пришла в суд не как представитель стороны по делу, а как кандидат на должность. Частная практика — вещь прекрасная, но нестабильная. Клиенты, то есть, то нет. Гонорары то платят, то «подождите, на следующей неделе переведу». А ипотека ждать не умеет. И Елена Викторовна, скрипнув зубами, приняла решение: устроиться в суд. Временно. Пока не наладится.

«Временно» в суде — понятие растяжимое. Некоторые «временно» работают там двадцать лет.

Глава 2. Столкновение миров

Елена Викторовна шла по коридору третьего этажа, сверяясь с номерами кабинетов, когда из-за угла вылетела Вера.

Именно вылетела — другого слова нет. Вера неслась по коридору с папкой в одной руке и телефоном в другой, одновременно разговаривая, читая документ и каким-то, чудом не врезаясь в стены. Хвост развевался, как боевое знамя. Очки сползли на кончик носа.

«Нет, Никита», говорила она в телефон, ты не можешь прогулять физкультуру. Потому что нельзя! Потому что я сказала — нельзя! Потому что я твоя мать и… — она увидела Елену Викторовну за полсекунды до столкновения.

Все, кто стоял в коридоре, замерли.

Вера затормозила — каблуки проскрежетали по линолеуму. Папка вырвалась из руки, раскрылась в воздухе, и листы полетели во все стороны, как голуби с площади.

— Ах ты ж… — Вера схватила ртом воздух.

— …Святый Боже, — закончила Елена Викторовна, которая каким-то кошачьим движением успела отступить на полшага и не пострадала. Ни один волос не дрогнул. Ни одна бусина не звякнула невпопад.

Листы медленно оседали на пол, как снег. Тишина длилась ровно две секунды.

— Никит, я перезвоню, сказала Вера в телефон и нажала отбой.

Они посмотрели друг на друга. Вера — снизу-вверх, потому что Елена Викторовна на каблуках была выше. Елена Викторовна — сверху вниз, через элегантно прищуренные глаза.

— Вы в порядке? — спросила Елена Викторовна голосом, которым обычно спрашивают: «Вы в своём уме?».

— Я, да. А вот дело Петровых — не уверена. Вера присела на корточки и начала собирать листы. Извините. Я опаздывала. То есть я не опаздывала, я уже опоздала. То есть… — она подняла глаза и впервые рассмотрела Елену Викторовну целиком. Костюм. Бусы. Причёска. Каблуки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.