- -
- 100%
- +
Глава первая. Ярмарка тщеславия, или Как Фома продал князю средство от лысины
Ярмарка в Мелкоземелье шумела так, что даже сороки на окрестных дубах охрипли и перестали сплетничать. Торговые ряды тянулись от самых Золотых ворот до того места, где обычно стояла лужа, именуемая в народе Княжьим озером, хотя князь к ней никакого отношения не имел и даже обижался, когда ему про неё напоминали. Лужа славилась тем, что в ней трижды тонул один и тот же боярин, но это уже совсем другая история. Сейчас важно другое -над рядами стоял такой гомон, что даже глуховатый дед Пихто, приехавший на ярмарку продавать сушёные грибы, внезапно начал слышать и очень этому огорчился, потому что оказалось, что все вокруг спорят о ценах, а это слышать ещё хуже, чем не слышать ничего.
Князь Владимир, которого за глаза называли Красным Солнышком, хотя сам он предпочитал, чтобы называли «просто Владимир», шёл по ярмарке, надвинув на лоб шапку так низко, что она почти закрывала ему брови. Шапка была не княжеская -меховая, с малиновым верхом, -а самая обыкновенная, купеческая, купленная по случаю у одного заезжего новгородца, который клялся, что она приносит удачу в торговых делах. Владимир не очень-то верил в удачу, но залысины, проступившие у него надо лбом в последний месяц, верили в себя так крепко и так очевидно, что без шапки на людях он чувствовал себя неловко. Даже борода, густая и холёная, не спасала положения, потому что борода росла ниже, а залысины располагались выше, и между ними не было решительно никакой связи.
Рядом с князем семенил его верный стремянный Гаврила, молодой парень и был он именно таким человеком, который постоянно забывает, что ему поручили, но очень боится в этом признаться. Гаврила нёс под мышкой берестяной короб, куда предполагалось складывать покупки, и поминутно оглядывался, не идёт ли кто из знакомых бояр, потому что князь строго-настрого запретил называть его сегодня «князем» и велел обращаться «купец Святослав», от чего Гаврила путался и краснел, как девица.
-Смотри, Гаврила, -сказал Владимир, останавливаясь у лотка с гребешками и костяными заколками, но даже не глядя на них, а косясь в полированное блюдо, которое висело у продавца для привлечения покупательниц, -видишь?
-Чего, кня... купец Святослав? -поправился Гаврила и чуть не выронил короб.
-Лоб мой видишь? -мрачно спросил Владимир, чуть приподнимая край шапки.
Гаврила честно уставился на княжеский лоб, но, будучи человеком деликатным и к тому же слегка близоруким, ничего особенного не разглядел. Лоб как лоб, только блестит немного, будто его маслом натёрли.
-Блестит, -сказал он осторожно.
-Вот именно, блестит! -прошипел Владимир, вновь надвигая шапку. -А блестеть лоб у князя не должен. Должен быть густой, как лес, волос. А у меня... у меня скоро дети малые будут на этом лбу в солнечный день зайчиков пускать. И что делать прикажешь?
Гаврила хотел было сказать, что зайчиков пускать -занятие весёлое и даже в чём-то государственное, потому что радует народ, но, взглянув на мрачное лицо князя, решил промолчать и только пожал плечами.
Владимир вздохнул и двинулся дальше, раздвигая толпу плечом. Он уже перепробовал много средств: и отвар лопуха, которым поили его три недели, пока не выяснилось, что лопух был прошлогодний и годен только на корм козе, и настой крапивы, от которого кожа на голове стала зелёной, и даже заморскую мазь, привезённую греческими купцами, но от неё волосы не выросли, а зато выросла какая-то подозрительная родинка, которую потом пришлось сводить бабке-шептунье. В общем, лысина неумолимо наступала, а вместе с ней наступало и отчаяние.
И вот, когда князь уже подумывал, не бросить ли всё и не уйти в монахи, где всё равно все лысые и никто не спрашивает, отчего, -прямо перед ним, как из-под земли, вырос лоток, обтянутый пёстрым платком. За лотком стоял человек, при виде которого Гаврила сразу разинул рот, а Владимир чуть не снял шапку от удивления, но вовремя опомнился.
Человек был одет в кафтан такого невероятного малинового цвета, что даже шапка князя показалась бы рядом с ним серой мышью. Кафтан был расшит серебряными петухами, которые, судя по выражению их вышитых морд, только что выиграли бой с соседскими курами и теперь страшно этим гордились. На голове у человека красовалась шапка с бубенчиками, которые мелодично позвякивали при каждом движении, а на ногах красовались сапоги с такими длинными и острыми носами, что ими можно было при случае проткнуть кабачок насквозь. Сам же человек имел лицо настолько располагающее и улыбчивое, что даже самый подозрительный покупатель, посмотрев на него, решал, что быть обманутым таким приятным господином -одно удовольствие.
Это был Фома Забубенный, известный в определённых кругах как «Фома -золотой язык» и «Фома -купи слона». Второе прозвище он получил после того, как однажды продал одному заезжему купцу живого слона, которого до этого сам ни разу не видел, а купец потом полгода искал этого слона, но нашёл только долговую расписку и рецепт солёных огурцов.
-Подходи, народ честной! -закричал Фома, потрясая глиняным горшочком, запечатанным воском. -Кому мазь чудодейственную, проверенную, одобренную самим Змеем Горынычем! Мазь от всех болезней головы, от лысины, от перхоти, от дурных мыслей и от соседской коровы, которая мычит по ночам!
Князь Владимир, услышав про лысину, замер на месте, как охотничий пёс, почуявший дичь. Гаврила тоже замер, но скорее от восхищения -ему очень понравились сапоги Фомы, и он прикидывал, сможет ли когда-нибудь позволить себе такие же, если князь повысит жалованье.
-Что за мазь? -спросил Владимир, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но вышло плохо, потому что равнодушным голосом спрашивают разве что про погоду, а тут речь шла о волосах.
Фома мгновенно оценил покупателя. Шапка надвинута, взгляд нервный, борода холёная, но сам держится важно, сразу видно, человек непростой, при деньгах и при печали. А печаль, судя по тому, как он теребит край шапки, сидит у него именно на макушке.
-О, почтеннейший! -Фома округлил глаза и понизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг всё равно орали торговки пирогами. -Это не просто мазь, это сокровище, добытое с риском для жизни! Потовые железы самого Змея Горыныча, средней головы, которая, как известно, отвечает за рост всего живого!
-Средняя голова отвечает за пищеварение, -машинально заметил Гаврила, который когда-то слушал лекции заезжего византийского лекаря. -Левая -за дыхание, правая...
-Молодой человек, -перебил его Фома, даже не сбившись с тона, -вы, я вижу, образованный, но образование образованием, а жизнь жизнью. У этого конкретного Змея, с которым я лично знаком, средняя голова отвечает именно за волосы. Я сам видел: как захочет он, чтобы трава выросла, дыхнёт средней головой, и пожалуйста. А уж если на человека...
-И что, помогает? -Владимир придвинулся ближе.
Фома выдержал паузу, во время которой бубенчики на его шапке совершили задумчивое «дзинь-дзинь», и сказал:
-Помогает? Да я вам так скажу: один мой знакомый, назовём его... скажем, купец Добромысл, был лыс, как колено. Через неделю после применения этой мази у него выросла такая шевелюра, что он теперь заплетает её в косу и ходит по улицам, пугая соседей. Соседи думают, что это медведь, а это всего лишь купец Добромысл. Вот как помогает.
Владимир сглотнул. Гаврила, который всё ещё думал про сапоги, на всякий случай кивнул, хотя не слушал.
-И сколько же стоит это... сокровище? -спросил князь, уже доставая кошель.
Фома сделал вид, что задумался, хотя цену он придумал ещё вчера вечером, когда сидел в корчме и размышлял, сколько можно взять с доверчивого человека, чтобы и самому не обидно, и человеку не слишком разорительно.
-Для вас, -сказал он, оглядывая Владимира с ног до головы, -только для вас, поскольку я вижу, что вы человек достойный и печаль ваша искренняя... три золотых.
Гаврила поперхнулся воздухом. Три золотых -это цена хорошего коня. Владимир нахмурился, но, снова вспомнив про свою лысину, вздохнул и отсчитал монеты.
Фома, ловко спрятав деньги в рукав, торжественно вручил князю горшочек.
-Мажьте на ночь, -наставлял он. -Только обязательно на ночь, потому что днём мазь впитывает солнечный свет и может передумать. И ещё: во время втирания ни в коем случае не думайте о плеши. Думайте о чём-нибудь приятном, о репе, например, или о том, как хорошо быть богатым. Тогда эффект удвоится.
Владимир бережно спрятал горшочек за пазуху и уже собирался уходить, но тут случилась суматоха.
По ярмарочным рядам вдруг прокатился гул, послышались крики «Дорогу! Дорогу!», и толпа расступилась, давя друг другу ноги. Это бежали двое княжеских глашатаев с медными трубами, а за ними ехал на коне сам боярин Жихарь Облеухов, толстый, краснощёкий, он только что плотно пообедал и теперь искал, кого бы наказать для улучшения пищеварения. Жихарь был послан князем с утра огласить указ о поиске Рога Изобилия, но, как обычно, сперва заехал к себе домой перекусить, потом встретил кума, потом заспорил с кумом о ценах на мёд, в общем, к ярмарке он прибыл только сейчас.
-Слушайте, люд честной! -закричал один глашатай.
-Княжеский указ! -закричал второй, потому что они всегда кричали по очереди, так им было велено.
Фома, увидев боярина, слегка побледнел. Дело в том, что месяц назад он продал Жихарю партию «волшебных подтяжек», которые якобы прибавляли ума, а на деле оказались обычными подтяжками для штанов, и боярин, обнаружив, что умнее не стал, затаил обиду. Сейчас Жихарь скользнул взглядом по толпе, и Фома инстинктивно пригнулся, но было поздно.
-А ну стоять! -заорал Жихарь, тыча пальцем в сторону лотка. -Этот человек мошенник! Хватайте его!
Но по иронии судьбы, которую иначе как насмешкой не назовёшь, в ту же секунду к лотку подскочил один из младших дьяков Богатырской Палаты, маленький суетливый человек с бородавкой на носу, который всё утро искал по ярмарке какого-то заморского посла, ожидавшегося ещё вчера. Посол должен был быть одет пёстро, говорить громко и иметь при себе грамоту с вислой печатью. Фома, в своём малиновом кафтане с петухами и шапке с бубенчиками, подходил под это описание идеально, тем более что он как раз потрясал перед князем каким-то свитком, в который была завёрнута мазь.
-Господин посол! -закричал дьяк, падая перед Фомой на колени и чуть не задев бородавкой сапог с острым носом. -Наконец-то вы прибыли! Простите, что не встретили, лошадь ваша, наверное, устала, но сейчас всё уладим!
Фома, который за свою жизнь привык выкручиваться из самых невероятных положений, тут же сообразил, что лучше быть послом, чем арестантом. Он гордо выпрямился, поправил шапку и сказал:
-Да, я прибыл. Лошадь я оставил... там, где оставляют лошадей. Ведите меня, куда положено.
Жихарь, увидев, что «мошенника» принимают за посла, на миг опешил, но, будучи человеком осторожным, решил пока не вмешиваться, вдруг и правда посол, а он его схватит и выйдет международный скандал. Поэтому он просто надулся и велел глашатаям продолжать читать указ, а сам поехал дальше.
Владимир же, который всё это время стоял рядом и сжимал горшочек, решил поскорее убраться восвояси, пока и его не впутали в какую-нибудь историю. Он махнул Гавриле, и они скрылись в толпе.
А теперь, пока князь едет во дворец, а Фома шествует в Богатырскую Палату, раздуваясь от важности и прикидывая, что послам, наверное, дают бесплатный обед, -самое время перенестись в одно тихое место, где никакой ярмарки нет, а есть лес, и в этом лесу происходит нечто такое, что на первый взгляд может показаться странным, а на второй -ещё более странным.
Лес этот назывался Мелкоземельским, и был он, прямо скажем, не простой. В нём дубы имели привычку перешёптываться по утрам, а грибы-говорушки действительно разговаривали, причём в основном жаловались на погоду. По лесной тропинке, которая извивалась так, будто её прокладывал пьяный заяц, шёл человек. Если бы кто-то увидел его со стороны, он бы непременно испугался, а потом удивился, потому что такие люди обыкновенно пугают своим видом, а удивляют уже потом, когда начинают говорить.
Человек был огромен. Плечи его напоминали две скамейки, поставленные рядом, грудь пивной бочонок, а руки два бревна, которым почему-то приделали ладони. Звали его Дубыня, и это имя подходило ему как нельзя лучше, потому что с дубом его роднило многое: он был высок, крепок, и мысли его текли так же неторопливо, как сок по весеннему стволу. Но если бы кто-то, соблазнившись его грозной внешностью, решил, что перед ним свирепый воин, он бы глубоко ошибся. В руках Дубыня нёс не меч, не палицу и даже не дубину, а пяльцы с натянутой на них тканью, на которой аккуратными крестиками была вышита картина «Спящая царевна и семь гномов». Царевна пока что была готова только наполовину, а гномы и вовсе походили на семь грибов в колпаках, но Дубыня очень старался.
Он шёл и тихонько напевал себе под нос что-то мелодичное, похожее на колыбельную, и временами останавливался, чтобы полюбоваться на свою работу.
-Вот здесь, -бормотал он, склоняясь над пяльцами, -синенького бы добавить. У гнома номер три колпак совсем блёклый вышел.
Рядом с тропинкой росла старая берёза, кривая и скрипучая, с большим дуплом, в котором, по слухам, жила белка-истеричка. Дубыня, проходя мимо, остановился и вежливо поклонился берёзе, потому что считал, что деревья тоже имеют душу и к ним нужно обращаться уважительно.
-Доброе утро, красавица, -сказал он густым, как мёд, голосом. -Как спалось? Ветром не трепало? У меня вот с утра нос заложило, видать, пыльца у тебя больно сильная. Не в обиду, конечно, но аллергия, знаешь ли, штука такая.
Берёза в ответ скрипнула, что можно было истолковать и как «да, погода нынче сырая», и как «отстань, дядька, дай поспать». Дубыня истолковал это по-своему и полез в карман за платком.
Платком служил чистый, аккуратно сложенный кусок холстины, на котором тем же крестиком было вышито: «Вытри нос -и будь здоров». Дубыня оглушительно чихнул так, что с соседнего дуба сорвались два жёлудя и чуть не попали в дятла, после чего высморкался и продолжил путь, всё так же бережно неся своё рукоделие.
В кустах, что росли чуть поодаль от тропинки, кто-то шевелился. Если бы Дубыня был более внимателен, он бы заметил, что кусты эти шевелятся как-то уж слишком регулярно. Но Дубыня, как уже было сказано, был погружён в мысли о колпаке гнома номер три и потому ничего не замечал.
В кустах же сидела Василиса. Впрочем, сейчас её следовало называть не Василисой, а Васей -юным оруженосцем без роду и племени, который ищет себе господина для службы. На самом деле Василиса была девицей семнадцати лет, сбежавшей из родного терема, потому что сидеть и вышивать крестиком ей надоело до зубного скрежета. Ей хотелось рубить мечом, скакать на коне и спасать кого-нибудь, но, поскольку девиц в богатыри брали неохотно (точнее, совсем не брали), она переоделась в мужское платье, обрезала косу и теперь изображала скромного паренька, ищущего воинской славы.
Судьба занесла её в этот лес совершенно случайно: Василиса услышала, что где-то здесь бродит могучий богатырь, и решила во что бы то ни стало к нему набиться в ученики. И вот, увидев Дубыню, она сперва замерла от восторга, потому что такой горы мышц ей ещё видеть не доводилось, а потом... потом она заметила, что гора мышц вышивает крестиком и разговаривает с берёзой.
Василиса, которая в мужском костюме чувствовала себя не очень ловко, а тут ещё и ветка впилась ей в бок, смотрела на Дубыню и не знала, что ей делать, то ли выйти и представиться, то ли сидеть дальше и ждать, пока он начнёт крушить врагов. Но врагов пока не было, а была берёза, которой Дубыня рассказывал о своих проблемах.
-А дровосеки, -говорил между тем Дубыня, вновь обращаясь к берёзе, -совсем обнаглели. Стучат с утра до вечера, спасу нет. Я ведь чего в город-то иду -управу искать на них. Пусть, думаю, князь разберётся. Князь, говорят, справедливый, хотя и лысоват немножко, но это ничего.
Василиса чуть не прыснула со смеху, но вовремя зажала рот рукой. Она уже поняла, что этот богатырь не совсем обычный, но от этого он казался ей ещё более привлекательным. Мускулы у него были что надо, а то, что он вышивал, так это даже мило.
Дубыня между тем протёр платком лоб и двинулся дальше, а Василиса, стараясь ступать как можно тише, последовала за ним. Она решила пока не обнаруживать себя, а посмотреть, куда он идёт и что из этого выйдет.
А теперь самое время вернуться во дворец, потому что именно там разворачивались события, которым предстояло самым тесным образом связаться и с Фомой, и с Дубыней, и с Василисой.
Князь Владимир, вернувшись в свои палаты, первым делом кликнул слугу, велел принести горячей воды, мягкое полотенце и хорошее освещение. Гаврилу он отослал отдыхать, потому что бедняга от переживаний на ярмарке совсем взмок и к тому же всё ещё переживал из-за сапог Фомы.
Оставшись один, Владимир снял шапку, критически оглядел себя в полированном медном блюде и вздохнул. Залысины при вечернем свете казались ещё больше, чем днём, и блестели они теперь не просто масляно, а как-то торжественно, намекая, что скоро займут всю голову.
-Ну что ж, -сказал Владимир сам себе, открывая горшочек. -Не поможет -тогда уж точно в монахи.
Мазь пахла странно. В ней чувствовался и гусиный жир (это князь определил сразу, потому что в детстве его часто мазали гусиным жиром от простуды), и ещё что-то травянистое, и отдалённо -что-то такое, чем обычно пахнут старые книги. Цвет мазь имела зеленоватый, что внушало некоторый оптимизм, потому что зелёный цвет в сознании Владимира прочно ассоциировался с природой и ростом. Он зачерпнул щедрую порцию и принялся втирать её в лоб, старательно думая о репе, как было велено.
Через полчаса лоб начал чесаться. Сперва легонько, потом всё сильнее и сильнее, и наконец зачесался так, что князь не выдержал и позвал слугу.
-Слушай, -сказал он, стараясь не чесаться, но рука сама тянулась ко лбу, -посмотри, что там у меня на голове делается.
Слуга, пожилой мужичок по имени Тит, который служил ещё покойному батюшке Владимира и привык ничему не удивляться, подошёл, поднял свечу и долго всматривался.
-Ну что? -нетерпеливо спросил князь.
-Зеленеет, -сказал Тит и икнул.
-Что значит «зеленеет»?!
-Ну, было белое, стало зелёное. И маленькие такие прыщички пошли. Как будто крапивой обстрекали.
Владимир вскочил и подбежал к блюду. При свете свечи его лоб действительно приобрёл отчётливый зелёный оттенок, а на нём проступали мелкие красные точки. В целом зрелище напоминало недозревший арбуз, на который кто-то нечаянно сел.
-Мошенник! -взревел Владимир так, что в соседней палате у боярина Жихаря подпрыгнула тарелка с пирогом. -Обманщик! Вор! Да я его...
Он не договорил, потому что лоб зачесался с новой силой, и князь, забыв о своём сане, начал неистово скрести его обеими руками, приговаривая такие слова, которые в летописях обыкновенно не пишут.
-Тит! -крикнул он наконец, немного успокоившись. -Немедленно найди мне этого... этого в малиновом кафтане! Чтоб к утру был здесь! Объяви розыск! Пошли глашатаев! Всё что угодно! Но если я его не получу...
Что именно будет в противном случае, князь не уточнил, но Титу и так всё было ясно. Он поклонился и попятился к двери.
На пороге он, однако, задержался.
-А что за человек-то, княже? -спросил он. -Опиши, чтоб знать, кого ловить.
Владимир на секунду задумался.
-Рожа хитрая, улыбка до ушей, шапка с бубенчиками. Кафтан как пожар. Сапоги -носы на пол-аршина. Зовут... да, зовут, кажется, Фома.
Тит кивнул и исчез за дверью.
А князь Владимир ещё долго сидел перед блюдом, смотрел на свой зелёный лоб и думал о том, что всё-таки есть в этом мире вещи и похуже лысины.
Так закончился этот длинный, полный событий день -день, которому суждено было стать началом совсем уж невероятной истории. Фома в это время, ничего не подозревая, сидел в отведённых ему «посольских» покоях, уплетал княжескую утку и размышлял, как бы половчее улизнуть, пока не раскрылся обман. Дубыня, добравшись до опушки, устроился на ночлег под той самой берёзой, с которой он подружился, и, перед тем как заснуть, ещё немного повышивал. А Василиса, сидя в кустах неподалёку, глядела на звёзды и гадала, решится ли она завтра подойти к странному богатырю или опять струсит.
И никто из них пока не догадывался, что уже завтра их пути сойдутся самым неожиданным образом и что с этой встречи начнётся такое, о чём будут потом рассказывать на всех ярмарках, перевирая и приукрашивая, как водится, каждую мелочь. Но это уже совсем другая глава.
Глава вторая. Приёмная Ильи Муромца, или Как три богатыря не смогли найти одну бумажку
Если вы никогда не бывали в Богатырской Палате, то вам крупно повезло. Нет, здание было красивое, с резными наличниками, с дубовыми дверями, обитыми медными полосами, и с крыльцом таким высоким, что любой проситель, пока поднимался, успевал трижды пожалеть о том, что пришёл, и дважды, о том, что вообще родился на свет. Но главное находилось не снаружи, а внутри, и называлось это главное -порядок.
Порядок этот был особого, богатырского свойства. Он заключался в том, что любое дело, прежде чем сделаться, должно было пройти через тридцать три инстанции, обзавестись сорока печатями и быть записанным в книгу, которая лежала в шкафу, который стоял в комнате, ключ от которой хранился у человека, который уходил обедать ровно в тот момент, когда ключ был нужен.
Илья Муромец, заслуженный богатырь и глава Палаты, сидел в своём кабинете и смотрел на стол. Стол был завален берестяными грамотами, пергаментными свитками и какими-то глиняными табличками, которые принёс на прошлой неделе один чересчур старательный дьяк, утверждавший, что «глина надёжнее, потому что не горит». Таблички, правда, раскололись ещё по дороге, и теперь на столе лежали просто черепки с обрывками букв, из которых при желании можно было сложить слово «каша» или «беда», в зависимости от настроения.
Илья вздохнул и почесал затылок. Он был человеком старой закалки, предпочитал меч -перу, а коня -письменному столу. Но вот уже тридцать лет, как он возглавлял Палату, и за это время его боевые доспехи покрылись пылью, а меч, знаменитый кладенец, которым он в молодости крушил целые полчища, теперь использовался главным образом для вскрытия сургучных печатей. Правда, печати от этого страдали, а меч тупился, но Илья считал, что это лучше, чем если бы он тупился без дела.
-Гаврила! -крикнул Илья, не оборачиваясь.
Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась голова младшего писаря, юноши с таким отчаянно-веснушчатым лицом, будто ему на нос высыпали целую корзину гречки. Гаврила (это был тот самый Гаврила, который утром ходил с князем по ярмарке, только здесь он подрабатывал во второй половине дня, потому что жалованья стремянного не хватало даже на сапоги) смотрел на начальника с выражением почтительного ужаса.
-Я здесь, Илья Иванович, -сказал он, протискиваясь в дверь боком, потому что в руках у него была целая стопка новых грамот.
-Что это? -спросил Илья, кивая на стопку.
-Это, Илья Иванович, прошения. Вот это, -Гаврила вытащил верхнюю грамоту, -от купца Мокея, просит разрешения на провоз бочек с мёдом через Змееву заставу. Вот это -от гончаров, жалуются, что леший у них всю глину перерыл, ищет клад, а клада нет, а глина перемешана с песком. А вот это, -он запнулся, -это от бабки Агафьи, требует, чтобы ей выдали справку, что она не ведьма.
-А она ведьма? -спросил Илья, не поднимая головы.
-Говорят, что ведьма, -шёпотом ответил Гаврила. -Но она сама говорит, что нет. И требует справку.