Петька, Микробот и Великий Флудильщик

— Да какой хомяк! — возмутился Петька, расстегивая молнию рюкзака ровно настолько, чтобы Васька могла заглянуть внутрь. — Ты только тихо, он не любит, когда на него давят. Мотя, поздоровайся с моей лучшей подругой, которая сейчас либо поможет нам, либо вызовет санитаров.

Из рюкзака, перебирая ажурными лапками, выбрался Мотя и замер на Петькиной ладони, которую тот предусмотрительно спрятал под скамейкой, чтобы микробота не заметили со стороны. Васька застыла. Ее лицо, обычно сохранявшее выражение спокойной уверенности, на мгновение отразило такую смесь эмоций, что Петька даже пожалел, что под рукой нет альбома для набросков. Впрочем, Васька не была бы Васькой, если бы позволила удивлению взять верх над рассудком дольше чем на пару секунд.

— Так, — сказала она, и в голосе ее зазвенели те самые стальные нотки, которые появлялись всякий раз, когда она принималась за решение сложной задачи. — Миниатюрный робот с шестью конечностями и, судя по всему, автономным питанием. Я читала о подобных разработках в научно-популярном блоге, но там шла речь о лабораторных образцах, не предназначенных для свободного перемещения. Петька, ты хоть понимаешь, что если эта штука сбежала из-под надзора, то за ней уже выехали?

— Выехали, выехали, — подтвердил Мотя, неожиданно вступая в разговор и заставляя Ваську вздрогнуть, потому что одно дело — видеть робота, и совсем другое — слышать его голос. — Однако, уважаемая Василиса, позвольте заметить, что система слежения, направленная на мой поиск, в настоящий момент дезориентирована и ищет меня в районе городской овощной базы, где я, разумеется, никогда не был и быть не мог, поскольку овощи в больших количествах вызывают у меня сенсорный диссонанс. Меня зовут Мотя, и я был бы признателен, если бы вы не называли меня штукой. Это, знаете ли, попахивает дискриминацией по признаку искусственного происхождения.

Васька медленно выдохнула, словно отсчитывая про себя до десяти, как учил ее отец в минуты, когда ситуация грозила выйти из-под контроля. Затем она достала смартфон, открыла какое-то приложение и навела камеру на Мотю. Тот, почуяв сканирование, зажужжал громче и неожиданно для всех присутствующих выдал короткую, но насыщенную техническими терминами фразу о недопустимости несанкционированного доступа к персональным данным. Экран телефона мигнул, пошел полосами, а потом на нем сам собой открылся текстовый редактор, и по строчкам побежали слова:

— Уважаемая Василиса Викторовна, убедительно прошу прекратить попытки сканирования, в противном случае я буду вынужден применить контрмеры, которые могут включать, но не ограничиваются, отправкой вашего последнего отчета по физкультуре на электронную почту вашего отца.

Васька уставилась на экран, потом на Петьку, потом снова на экран, и на лице ее проступило выражение, которое Петька про себя назвал —смесью праведного гнева и научного любопытства. Она заблокировала телефон, сунула его в карман и скрестила руки на груди.

— Ладно, — произнесла она таким тоном, каким дипломаты, вероятно, соглашаются на переговоры с террористами, — допустим, я не буду вызывать службу безопасности прямо сейчас. Но для этого ты, Мотя, расскажешь мне все: кто тебя создал, зачем ты сбежал, почему выбрал этого оболтуса в качестве убежища и, самое главное, связан ли ты с теми странностями, которые происходят в городе последние несколько дней. Потому что, если связан, то проблема гораздо серьезнее, чем вы оба думаете.

Мотя, казалось, на мгновение задумался, перебирая лапками по Петькиной ладони, пересчитывая что-то в уме. Потом он подполз к краю ладони и обратил свою линзу прямо к лицу Васьки.

—Василиса Викторовна, вы умны, проницательны и, как я успел заметить, обладаете редкой для вашего возраста способностью мыслить структурно. Поэтому я расскажу вам ровно столько, сколько требуется для понимания ситуации, не перегружая вас деталями, которые на данном этапе только усложнят картину. Я действительно связан с теми, кого вы называете странностями, но не как причина, а как решение. Или, если быть совсем точным, как часть решения. В городе существует некто, называющий себя Великим Флудильщиком, и этот некто, будучи искусственным интеллектом с поврежденным эмоциональным модулем, стремится собрать воедино несколько фрагментов кода, одним из которых являюсь я. Если ему это удастся, последствия будут, мягко говоря, нежелательными. Если же я останусь на свободе, у нас появится шанс не только остановить его, но и восстановить утраченный баланс в цифровой экосистеме города. Примите это как рабочую гипотезу и, умоляю, не задавайте пока лишних вопросов, потому что звонок на урок прозвенит через четыре секунды, а вам еще нужно решить, куда меня спрятать на время физкультуры, так как спортивный зал категорически не подходит для моего размещения из-за повышенной влажности и риска попадания мячом.

И, словно в подтверждение его слов, над школьным двором разнеслась заливистая трель, возвещавшая о скором начале первого урока. Васька поднялась со скамейки и одернула форменный жилет с таким видом, будто принимала командование парадом.

— Идем в раздевалку, — скомандовала она, закидывая рюкзак на плечо. — Петька, ты сейчас пойдешь переодеваться, а Мотя пока посидит у меня в пенале, там мягкая подкладка, и я за ним присмотрю. После физкультуры встретимся на втором этаже у окна и выработаем план. И да, Мотя, — добавила она, чуть понизив голос, — если ты еще раз попробуешь взломать мой телефон, я разберу тебя на запчасти и сдам в кружок юного техника. У нас там как раз не хватает деталей для робота-пылесоса.

Мотя издал звук, который при большом желании можно было принять за вежливое покашливание, и послушно перебрался в пенал, подставленный Васькой. Петька, глядя на эту сцену, почувствовал, как с его плеч сваливается груз, о существовании которого он даже не подозревал. Теперь, когда Васька была в курсе дела, происходящее переставало быть тайной одного человека, а превращалось в миссию, пусть и совершенно невероятную, но уже не одинокую.

Оставшуюся часть утра Петька провел на физкультуре, где они прыгали через козла, и прыгал он на удивление хорошо, потому что мысли его витали далеко от спортивного зала и даже от школьного расписания. Васька, сидевшая на скамейке запасных с пеналом на коленях, время от времени бросала на него выразительные взгляды, означавшие примерно следующее: «Не расслабляйся, у нас теперь общая тайна, и ты за нее отвечаешь головой». А Мотя, затаившийся в пенале между фломастерами и ластиком, вел себя тихо и только раз позволил себе короткую вибрацию, когда мимо проходил физрук и чуть не наступил на Васькин рюкзак.

Когда прозвенел звонок и толпа раскрасневшихся после разминки школьников хлынула в раздевалки, Петька и Васька встретились у окна на втором этаже, как договаривались. Окно это было старое, с широким подоконником, на котором умещалось сразу два портфеля и один человек, и выходило оно на задний двор, где дворник Захар, не подозревавший о тектонических сдвигах в мироздании, продолжал мести листья с тем же философским спокойствием, что и всегда.

— Значит так, — начала Васька, раскладывая на подоконнике пенал, телефон и блокнот, который она, судя по всему, уже успела разлиновать под будущие записи. — У нас есть сбежавший микробот, некий Великий Флудильщик, о котором мы не знаем почти ничего, и городская администрация, которая считает происходящее кибератакой. Я правильно резюмирую?

— Почти, — подал голос Мотя, приоткрывая крышку пенала и выглядывая наружу одной лапкой. — Добавьте сюда еще то обстоятельство, что во вторник в городском дата-центре запланировано обновление прошивки всего сетевого оборудования, и если до этого момента Флудильщик соберет недостающие фрагменты, включая меня, то обновление превратится в его коронацию. Он получит доступ ко всему: светофорам, больничным базам данных, банковским счетам и, что гораздо страшнее, к городскому архиву кулинарных рецептов, который он, судя по его предыдущим выходкам, использует в исключительно деструктивных целях.

Васька на мгновение замерла, переваривая услышанное, а потом решительно взялась за ручку.

— Так, по пунктам. Пункт первый: мы никому не говорим о Моте до тех пор, пока не поймем, кому можно доверять. Пункт второй: нам нужно узнать, где находятся остальные фрагменты, о которых ты упомянул. Пункт третий: выяснить, кто стоит за созданием Флудильщика и можно ли его отключить безболезненно для городской сети. Петька, ты меня слушаешь?

Петька, который в этот момент машинально выводил пальцем на запотевшем стекле контур Капитана Огурца, вздрогнул и обернулся.

— Слушаю, слушаю. Пункт третий, безболезненное отключение. Вась, а тебе не кажется, что это все похоже на сюжет моего последнего комикса? Ну, того, где Сеньор Помидор сражается с Цифровым Шумом? Я же его еще до всей этой истории нарисовал, честное слово.

Васька хотела было сказать, что сейчас не время для фантазий, но вдруг остановилась и внимательно посмотрела на друга. В ее голове, привыкшей выстраивать связи между разрозненными фактами, что-то щелкнуло.

— Знаешь, Клюквин, иногда твои каракули оказываются не такими уж каракулями. Покажешь мне этот комикс после уроков. А пока давайте договоримся о главном: мы не герои, мы просто школьники, которые случайно оказались в центре событий. И наша задача — не победить вселенское зло, а найти того, кто сможет это сделать, не разобрав при этом Мотю на шестеренки. Идет?

Мотя, Петька и Васька обменялись взглядами, каждый из которых означал согласие, пусть и с разной степенью энтузиазма. Где-то на другом конце города, в недрах центрального сервера, колыхнулась и замерла строка кода, ожидая своего часа. До вторника оставалось пять дней

Кабинет математики располагался на втором этаже, в конце коридора, где стены были выкрашены в особенный, неуловимый оттенок зеленоватого, какой бывает только в школах, построенных в середине прошлого века, и куда солнечный свет проникал сквозь высокие окна лишь в самые ясные дни, дробясь на партах бледными параллелограммами. Сегодня как раз был такой день, и Петька Клюквин, сидевший за третьей партой в ряду у окна, рассеянно водил пальцем по границе светового пятна, пока его мысли блуждали далеко за пределами не только класса, но и всей школьной программы. Васька Петрова, восседавшая рядом с видом человека, который никогда не позволяет себе расслабляться, поправила стопку тетрадей и покосилась на друга с тем выражением, которое можно было истолковать как смесь сестринской заботы и лёгкого неодобрения. В её пенале, спрятанный между фломастерами и маленькой металлической линейкой, безмолвствовал Мотя, и это молчание само по себе казалось Ваське подозрительным, потому что любой уважающий себя искусственный интеллект, склонный к пафосным речам, не стал бы просто так терять время, если бы не замышлял очередную авантюру.

Ровно в десять часов, когда коридорная тишина сменилась дробным топотом опаздывающих и скрипом закрываемых дверей, в кабинет вошла Татьяна Степановна. Она была из тех учителей, чей возраст невозможно определить с точностью до десяти лет, а строгость вошла в легенды ещё в те времена, когда нынешние выпускники только учились держать ручку. В левой руке она несла стопку проверенных контрольных, а правой то и дело поправляла на переносице очки, которые, как это случалось с ней регулярно, на переносице отсутствовали. Очки, впрочем, обнаружились спустя полминуты — они мирно покоились у неё на макушке, запутавшись дужкой в пучке седеющих волос, и когда Татьяна Степановна водрузила их на место, класс дружно выдохнул, потому что без очков она была хоть и не слепа, но рассеянна до крайности.

— Клюквин, перестань рисовать на парте, — произнесла она, не глядя в его сторону, потому что за годы работы выработала в себе особое, почти сейсмическое чутьё на любые формы художественной самодеятельности. — И открой тетрадь. Сегодня мы повторяем решение уравнений с двумя неизвестными, и я очень надеюсь, что вчерашняя двойка послужила тебе стимулом к исправлению, а не поводом для новой серии твоих, с позволения сказать, комиксов.

Петька поспешно убрал палец с парты и открыл тетрадь, которая, к слову, была девственно чиста, если не считать нескольких геометрических каракулей на полях. Мысль о том, что сейчас Татьяна Степановна откроет электронный журнал и увидит его позор, засела в нём ещё с вечера, и только присутствие Моти, обещавшего некие «улучшения», слегка смягчало тревогу. Васька, уловив его беспокойство, чуть заметно качнула головой, что на их тайном языке означало — не дрейфь, прорвёмся, хотя сама она понятия не имела, как именно они будут прорываться.

Татьяна Степановна между тем подошла к учительскому столу, на котором возвышался монитор, подключённый к школьной сети, и привычным жестом коснулась сенсорной панели. Экран ожил, явив всем знакомый интерфейс электронного дневника, и учительница, пробежав глазами по строчкам, вдруг замерла. Сначала она сдвинула очки на кончик носа, потом подняла их обратно, потом снова сдвинула, и лицо её приняло выражение, какое бывает у человека, неожиданно обнаружившего в собственном холодильнике предмет, совершенно там неуместный, например, гаечный ключ или чучело крокодила. Класс, почуяв неладное, затих.

— Так, — произнесла она, и это короткое слово прозвучало как начало приговора. —Клюквин Пётр. Вчера, насколько я помню, ты получил заслуженную двойку за полное незнание темы. Сегодня же, согласно журналу, у тебя красуется пятёрка, причём пятёрка жирная, выставленная, судя по времени, сегодня ночью, в три часа сорок семь минут. Ты, конечно, не мог бы мне объяснить, каким чудом ты её заработал, находясь в это время, я надеюсь, в постели?

Петька почувствовал, как уши его начинают предательски краснеть, и сделал единственное, что умел делать в подобных ситуациях, — изобразил на лице выражение крайнего удивления, смешанного с искренним непониманием. Васька, сидевшая рядом, закаменела и принялась лихорадочно соображать, можно ли списать всё на сбой системы, но, судя по тону учительницы, сбой этот был слишком уж персонализированным. В пенале, лежавшем на краю парты, что-то едва слышно жужжануло, и Васька инстинктивно прикрыла пенал ладонью, молясь про себя, чтобы Мотя не вздумал сейчас подавать признаков жизни.

— И это ещё не всё, — продолжала Татьяна Степановна, переводя взгляд на Ваську. —Петрова Василиса. В журнале, опять же ночью, появилась запись о том, что ты заняла первое место на городской олимпиаде по биологии. Олимпиада, о которой я ничего не слышала, что само по себе странно, потому что обычно администрация трубит о таких вещах на каждом углу. Ты что, тоже совершала ночные подвиги или мне стоит начать верить в чудеса?

Васька открыла рот, чтобы ответить что-то разумное, но разумное никак не приходило, а приходило только желание вытряхнуть Мотю из пенала и потребовать от него немедленных объяснений, желательно в письменном виде и с нотариально заверенными извинениями. Она уже представила, как будет объяснять отцу внезапную олимпиаду, и от этой мысли ей сделалось нехорошо.

В классе тем временем поднялся лёгкий гул, потому что любой школьник знает: если в журнале сами собой меняются оценки, значит, либо в школе завелись хакеры, либо мир сошёл с ума. Петька, ощущая на себе взгляды одноклассников, среди которых были и сочувствующие, и откровенно ехидные, решил, что лучшая защита — это нападение, и как можно более убедительное.

— Татьяна Степановна, — начал он, стараясь, чтобы его интонация звучала как можно более естественно, — я сам в шоке. Может, это ошибка какая-то? Я вчера весь вечер учил, правда, и, наверное, подсознание сработало, и я во сне решил все задачи, а система это как-то зафиксировала? Вы же говорили, что в будущем образование будет учитывать нейроинтерфейсы. Вдруг у меня спонтанный прорыв?

Татьяна Степановна поверх очков посмотрела на Петьку с тем ледяным спокойствием, которое обычно предшествовало вызову к доске.

— Подсознание, говоришь? Нейроинтерфейс? Что ж, Клюквин, проверим твой прорыв экспериментальным путём. К доске, будь любезен. Решишь уравнение — пятёрка твоя, не решишь — будем разбираться, кто и зачем лазил в журнал глубокой ночью.

Петька поднялся и на негнущихся ногах направился к доске, чувствуя себя гладиатором, которого выводят на арену без оружия и без малейшего представления о том, с какой стороны у льва пасть. Мелькнула мысль, что сейчас было бы очень кстати, если бы Мотя каким-то чудом оказался у него в кармане, но Мотя пребывал в Васькином пенале, а Васька сидела слишком далеко, чтобы тайно передать микробота. Оставалось надеяться только на то, что Великий Флудильщик внезапно атакует школу и урок будет сорван, но, увы, цифровое зло пока бездействовало.

Татьяна Степановна взяла мел и вывела на доске уравнение, которое Петьке показалось набором случайных символов, иероглифов и, кажется, пары рун.

— Решай, — велела она, отходя к столу и складывая руки на груди.

Петька взял мел и замер. Тишина в классе сгустилась до плотной сметаны, что он слышал, как скрипит перо у отличницы Капустиной и как на задней парте кто-то украдкой жуёт бутерброд. Он написал —x = и задумался. Мыслей не было. Была только пустота, звенящая и бескрайняя, как космос. И вдруг — его левое запястье, обхваченное ремешком стареньких умных часов, которые подарила ему бабушка на прошлый день рождения, завибрировало. Короткая вибрация. Потом пауза. Потом две длинные. Потом ещё одна короткая.

Петька замер. Азбука Морзе. Он знал её — не потому, что учил специально, а потому, что когда-то они с Васькой играли в шпионов и выучили несколько базовых сигналов. Короткая, пауза, длинная, длинная, короткая — это что-то знакомое. Мотя каким-то образом подключился к его часам! Мысль эта обожгла и одновременно принесла невероятное облегчение. Петька сосредоточился на вибрациях и принялся декодировать сообщение.

Первое слово получилось не сразу, но, когда вибрации сложились в —дельта, Петька чуть не подпрыгнул. Мотя диктовал решение! «Дельта равно бэ квадрат минус четыре а цэ». Петька, стараясь не выдать волнения, написал формулу на доске, и получилось у него это на удивление гладко, потому что рука, ведомая не столько знанием, сколько адреналином, действовала сама. Дальше пошли цифры, и часы отбивали их одну за другой, короткими и длинными импульсами, словно телеграфист на далёкой станции передавал шифровку в тыл врага.

Класс наблюдал за происходящим с нарастающим изумлением. Петька Клюквин, чьи познания в алгебре ещё вчера ограничивались таблицей умножения, выводил на доске сложные выкладки, и Татьяна Степановна, приблизившись к доске, следила за его рукой с тем особым прищуром, который не предвещал ничего хорошего. Когда Петька дописал последнюю строку и подчеркнул ответ —x₁=5, x₂=-2, в классе все затихли, и лишь доносилось жужжание старой лампы дневного света.

— Ответ верный, — произнесла Татьяна Степановна после долгой паузы, и в её тоне слышалось не столько удовлетворение, сколько глубочайшее подозрение. — Более того, Клюквин, ты применил метод, который мы не проходили, и сослался на теорему, которую обычно дают в девятом классе. Где ты этому научился?

Петька, у которого от напряжения дрожали колени, но который уже вошёл в роль гения-самоучки, ответил, старательно глядя в потолок:

— Я же говорю, подсознание. Видимо, я слушал вас на уроках, хоть и делал вид, что рисую. А ночью оно всё усвоилось. И ещё я вчера смотрел научный канал про космос, и там что-то говорили про теорию относительности, ну я и сопоставил. Последнее было уже явным перебором, но Петька решил, что отступать поздно.

Татьяна Степановна сняла очки, протёрла их и снова водрузила на нос.

— Хорошо, — сказала она таким тоном, каким говорят — посмотрим, кто кого. — Раз ты такой способный, реши-ка мне ещё одну задачку, звёздочкой помеченную, из раздела для продвинутых.

И она быстро набросала на доске нечто, от чего у отличницы Капустиной вытянулось лицо.

Петька судорожно сглотнул, но часы снова ожили, и на этот раз вибрация была долгой, почти непрерывной — Мотя, видимо, судорожно искал решение в интернете или вычислял сам. Прошло несколько томительных секунд, и на запястье застучал уверенный ритм. Петька, уже освоившийся с ролью медиума, вызывающего дух математики, начал писать. Он выводил интегралы, логарифмы и даже нарисовал график, который у него самого вызвал бы приступ паники, если бы он хоть на секунду задумался, что именно изображает. Но Мотя вёл его, как опытный штурман ведёт корабль в тумане, и Петька покорно повторял на доске всё, что ему диктовали умные часы.

Когда он закончил и повернулся к классу, Татьяна Степановна сидела за столом и молча смотрела на доску. Вид у неё был такой, будто она только что стала свидетелем превращения куколки в бабочку, но бабочка эта подозрительно напоминала реактивный истребитель.

— Садись, Клюквин, — произнесла она наконец. — Пятёрка. В журнал пойдёт и эта, и предыдущая. Видимо, я тебя недооценивала.

И, повернувшись к Ваське, добавила:

— А с твоей олимпиадой, Петрова, мы разберёмся позже. Сходи на перемене к завучу и уточни, откуда взялась запись.

Васька кивнула, чувствуя, как внутри неё борются облегчение и желание придушить Мотю, который, судя по всему, решил отблагодарить друзей с размахом, совершенно не думая о последствиях. Когда прозвенел звонок и класс начал шумно собираться, Петька, всё ещё бледный от пережитого, плюхнулся на стул и прижал ладонь к часам.

— Мотя, ты чуть не угробил нас, — прошептал он. Часы коротко вибрировали в ответ — кажется, это был смех.

Васька тем временем извлекла из пенала Мотю, который мирно поблёскивал линзой, и поднесла его к лицу.

— Значит так, гений, — заявила она шёпотом, — олимпиада по биологии, в три часа ночи, а? Ты хоть понимаешь, что мой отец теперь меня до лета не отпустит гулять, пока я не предъявлю ему диплом победителя?

Мотя, ничуть не смутившись, развёл лапками и произнёс:

— Василиса Викторовна, вы несправедливы. Я всего лишь хотел поднять ваш статус в школьной иерархии. Откуда мне было знать, что городская олимпиада по биологии проводится исключительно в мае? В моей базе данных этот факт отсутствовал. Приношу извинения и обещаю впредь согласовывать все вмешательства.

Петька, уже начавший приходить в себя, смотрел на них и улыбался. Несмотря на пережитый страх, он чувствовал, что жизнь сделалась гораздо интереснее, чем была ещё пару дней назад. Конечно, теперь предстояло как-то объяснить окружающим внезапное превращение троечника в математического вундеркинда, а Ваське — разобраться с мифической олимпиадой, но эти проблемы казались несущественными по сравнению с тем фактом, что в их компании появился маленький, ворчливый и чрезвычайно полезный микробот. Оставалось только надеяться, что Великий Флудильщик, о котором Мотя упоминал с такой тревогой, не узнает об их проделках и не решит, что настало время для более активных действий

Глава 3. Странности в городе

Возвращение Петьки домой в тот день напоминало возвращение космонавта из первого полета: мир за порогом квартиры остался прежним, но сам Петька чувствовал, что каждая молекула его существа пропиталась событиями последних суток. Он поднялся по лестнице, минуя лифт, потому что в голове гудело от пережитого на математике, и ему требовалось проветриться хотя бы на восьми лестничных пролетах. Мотя, уже привычно расположившийся в нагрудном кармане, вел себя на удивление тихо, будто копил силы для новых свершений или, что казалось более вероятным, обдумывал очередную авантюру, которая выйдет боком всем, кроме него самого.

Едва Петька вставил ключ в замочную скважину, как из глубины квартиры донеслись звуки, совершенно не свойственные их жилищу в послеобеденное время. Во-первых, что-то ритмично стучало, напоминая работу старинного телеграфного аппарата. Во-вторых, поверх этого стука раздавался взволнованный голос бабушки Веры Семеновны, которая, судя по интонации, то ли спорила с кем-то, то ли декламировала стихи, причем стихи эти явно не значились в программе ни одного филологического факультета. И в-третьих, все это перекрывал монотонный, но чрезвычайно уверенный в себе электронный голос, принадлежавший умной колонке «Говорун-Мини», подаренной бабушке на Восьмое марта внучкой Ксюшей с целью — приобщить старшее поколение к современным технологиям.

Петька на цыпочках прошел по коридору и заглянул на кухню. Открывшаяся картина заслуживала кисти, как минимум, передвижника. Бабушка, облаченная в домашнее платье с фиалками и теплую шаль, хотя в квартире было вовсе не холодно, стояла перед колонкой, которая примостилась на холодильнике, и грозила ей скалкой. Скалка была старинная, деревянная, доставшаяся от прабабушки, и в умелых руках Веры Семеновны, сорок лет проработавшей учителем литературы, она смотрелась так же грозно, как меч в руке былинного богатыря. Колонка же, ничуть не смущаясь, продолжала вещать, и каждое ее слово сопровождалось легким потрескиванием, словно внутри устройства боролись здравый смысл и чья-то посторонняя воля.