Как кто-то потерял всё и нашел себя

Глава шестая. Баня

Насладиться книгой Гарри Гаррисона мне так и не удалось.

Не успел я толком устроиться после обеда, как в дверном проёме появился мальчишка лет шестнадцати.

Он протянул мне руку.

- Никита.

Мы поздоровались.

- Мыться пойдёшь? У нас сегодня баня.

Честно говоря, к этому моменту я чувствовал себя достаточно грязным молодым человеком и не смог отказать себе в удовольствии помыться.

Баней оказалась та самая ванная, в которой я недавно курил с Галей.

В прошлый раз мне было не до интерьера. Теперь появилась возможность рассмотреть его внимательнее.

В комнате находились две душевые, разделённые невысокой перегородкой. Стены были облицованы плиткой неопределённого грязно-зелёного цвета, будто она много лет старательно впитывала в себя всё происходившее в отделении.

Под самым потолком красовалось маленькое окно с решёткой.

Это сразу бросилось мне в глаза.

На огромных окнах в коридоре решёток не было. Зато крошечное окно под потолком, в которое физически невозможно было пролезть, решили защитить особенно тщательно.

Рядом находилась небольшая хозяйственная комнатка. Там стояла ванна для стирки, хранились вёдра, швабры и прочие принадлежности местного быта.

Как объяснил Никита, каждый день мыли одну из палат. Дополнительно приглашали тех, кто тоже хотел совершить омовение и успевал попасть в число счастливчиков.

Из средств гигиены мне достался казённый шампунь.

По консистенции он больше всего напоминал зелёные сопли.

Он совершенно не пенился.

Через несколько минут мне даже показалось, что я сам слегка позеленел.

Никита сразу провёл для меня краткий инструктаж.

- Тапочки не снимай. Грибок подцепишь сто процентов.

Я послушно кивнул.

- И общими мочалками не пользуйся. Они, конечно, чистые. Но тут бывают такие болезни, которые даже ядерным ударом не выведешь.

Уточнять подробности я не стал.

Пока я мылся, мы разговаривали.

Оказалось, санитарки разрешили мне прийти в баню, но попросили Никиту на всякий случай за мной присмотреть.

Всё-таки я был суицидником.

Сам Никита находился здесь уже восьмой год и проходил принудительное лечение.

Причина, по которой он сюда попал, не относится ни к этой истории, ни вообще к кому-либо, кроме него самого. Поэтому рассказывать её я не стану.

Ему оказалось не шестнадцать, а двадцать четыре.

Просто выглядел он очень молодо.

Открытый, весёлый, улыбчивый парень, который всё ещё искал новых людей, новых впечатлений и верил в светлое будущее.

Самое удивительное - за семь с половиной лет в этом учреждении он не потерял ни надежды, ни рассудка.

Сейчас я понимаю, что именно Никита сыграл одну из главных ролей в том, что я не стал частью местного интерьера.

Когда мы закончили, он протянул мне сигарету.

- Не ссы, Ваня. Всё будет нормально. Я тебе расскажу и покажу, как здесь всё устроено. И всё у тебя будет замечательно.

Мы покурили и вышли.

Так я узнал ещё одно правило этого заведения.

Сигареты пациентов хранились у персонала, а те, что выдавали за работу, можно было выкурить сразу или приберечь.

На практике парни иногда делились друг с другом тем, что сумели сохранить.

Глава седьмая. Очки

После бани Никита предложил мне посмотреть телевизор.

Я отказался.

Телевизор я и на свободе почти не смотрел. Максимум - какой-нибудь сериал. Иногда слушал подкасты. Но телевизор как способ получения информации давно и решительно отрицал.

- Я лучше немного отдохну и почитаю, - сказал я.

Этим я почему-то сильно удивил парней.

Вернувшись в палату, я сел на койку и снова вспомнил, что нахожусь без очков.

Вообще-то я заметил это ещё утром. Даже успел подумать, что неплохо было бы попросить их принести.

Потом мысль куда-то исчезла, уступив место сигаретам, обеду, бане и новым знакомым.

Теперь же отсутствие очков снова стало очевидным.

Я вышел в коридор, подошёл к сотрудницам и попросил принести их из моих вещей.

Через некоторое время очки мне отдали.

Мир сразу приобрёл границы.

Лица стали лицами.

Картины на стенах - картинами.

А дверной проём перестал быть просто светлым прямоугольником, внутри которого постоянно мелькали люди.

Я лёг на койку, открыл Гарри Гаррисона и почти сразу понял, что читать всё равно не получится.

Теперь проблема была не в зрении.

В том самом коридоре, по которому бесконечным потоком сновали люди, было слишком шумно.

Кто-то смеялся.

Кто-то спорил.

Кто-то рассказывал свою историю.

Я постоянно отвлекался на чужие разговоры. Невольно вслушивался и пытался разобраться, о чём говорят проходившие мимо люди.

Один парень лет пятнадцати с огромным упоением рассказывал своему собеседнику о своих заболеваниях, о том, как сюда попал, какой тяжёлый вокруг мир и как его никто не понимает.

Потом речь зашла о девушке.

Потом об играх.

Он напоминал мне самого себя в подростковом возрасте. С той лишь разницей, что я тогда в подобных заведениях не оказывался.

Впрочем, слышал я его обрывками.

Пока он проходил мимо дверного проёма, голос звучал отчётливо. Потом парень скрывался за толстой стеной, и половина слов мгновенно исчезала.

Получалось радио с постоянно пропадающим сигналом.

В какой-то момент в палату вошли двое явно немолодых мужчин.

Оба невысокие.

Худощавые.

С крепкой щетиной и заметной растительностью на руках.

Они были настолько похожи друг на друга, что напомнили мне гномов из «Властелина колец». Только без бород и топоров.

Будто природа однажды сделала одного человека, осталась довольна результатом и решила повторить.

Один был одет не по больничной форме - в чёрную толстовку и чёрные штаны.

На втором была такая же клетчатая пижама, как у меня. Только не синяя, а красная.

Мужчина в чёрном повернулся к своему спутнику и радостно объявил:

- Лёша, я тебя познакомлю со своим другом Иваном.

Я немного опешил.

Не из-за самого знакомства.

Человек, которого я совершенно не помнил, уже называл меня своим другом.

Получалось, что за два дня, полностью выпавших из моей памяти, я успел обзавестись здесь приятелями.

С моей стороны дружба пока выходила несколько односторонней: человек уже считал меня другом, а я только начинал выяснять, как его зовут.

Раньше сам факт подобного знакомства наверняка вызвал бы у меня сильную настороженность. К людям с заметными особенностями я относился излишне осторожно.

Теперь же почему-то было спокойно.

Мужчина в красной пижаме подошёл ко мне, не протягивая руки, внимательно осмотрел снизу вверх и сказал:

- Ого, Саша. Какой у тебя большой и необычный друг.

Так я узнал, что мужчину в чёрном зовут Саша, а его товарища - тоже Лёша. Один Лёха уже лежал со мной в палате. Теперь появился второй.

- Как ты себя чувствуешь, Иван? - спросил Саша.

Саша произнёс моё имя так серьёзно, будто обращался не ко мне, а к человеку значительно важнее.

Обычно я всегда представлялся Ваней. Даже на работе.

Но его торжественный тон почему-то хотелось поддержать.

Я сам протянул руку Лёше.

- Здравствуй, Лёша. Меня зовут Иван.

Он осторожно пожал её.

- А меня невеста ждёт, - сообщил Саша. - Меня скоро выпишут, я поеду обратно в интернат, и мы будем играть свадьбу с моей Оксаночкой.

Он посмотрел на меня совершенно серьёзно.

- Ты ведь приедешь к нам на свадьбу?

- Конечно, Саша. Обязательно приеду. И привезу большой-пребольшой торт.

Они оба очень обрадовались.

То ли торту.

То ли тому, что я согласился приехать.

Тут сложно было понять.

Через минуту два приятеля почти вприпрыжку вышли из палаты.

Я снова посмотрел в книгу.

Попробовал прочитать несколько строк.

Не получилось.

Тогда я отложил Гаррисона и стал рассматривать картины на стенах.

Теперь я хотя бы мог их разглядеть.

Но сосредоточиться всё равно не получалось.

Я был слишком бодр.

Настолько бодр, что мысли не задерживались ни на чём дольше нескольких секунд.

Всё вокруг одновременно привлекало моё внимание.

Разговоры.

Шаги.

Движение в коридоре.

Шорох одежды.

Чьи-то лица.

Очки сделали мир чётче.

Тише он от этого не стал.

Глава восьмая. Ужин

Следующие несколько часов прошли за созерцанием людей, бесконечным потоком проходивших мимо нашей палаты.

Усталость так и не появилась.

Тревога тоже не вернулась.

Иногда заходили парни. Мы о чём-то разговаривали, но ничего особенно выдающегося уже не происходило.

Впрочем, после всего увиденного за этот день шокировать меня было сложно.

Я постепенно переставал чему-либо удивляться.

В какой-то момент по коридору разнёсся уже знакомый зычный голос:

- Ужин! Все по палатам!

Порядок оказался тем же, что и в обед.

Сначала всех разогнали по палатам, затем начали вызывать по очереди.

Когда дошла очередь до одиннадцатой, мы отправились в столовую.

Стоя перед раздаточным окошком, я заметил прикреплённый справа лист бумаги.

Меню.

Теперь у меня были очки, поэтому я наконец мог прочитать, чем именно нас собираются кормить.

Выглядело многообещающе:

Салат овощной.

Картофель, тушённый с курицей.

Омлет.

Во мне даже проснулось что-то похожее на аппетит. Он осторожно выглянул, оценил обстановку и пока не решил, стоит ли возвращаться окончательно.

Кажется, пришло время поесть.

Однако и здесь меня ждал сюрприз.

Во-первых, тарелка была всего одна.

Во-вторых, кружка компота оказалась наполнена лишь наполовину, что при моих двух метрах роста выглядело несколько несерьёзно.

Но больше всего меня рассмешило содержимое тарелки.

Ужин из трёх заявленных блюд представлял собой единую массу, внутри которой одновременно покоились капуста, свёкла, картошка, курица и яйцо. Все пункты меню присутствовали честно, просто утратили государственные границы.

Возможно, повара решили, что желудок всё равно всё перемешает, и провели предварительную интеграцию продуктов ещё на кухне.

Соли, разумеется, не было.

Выглядело блюдо отвратительно.

На вкус оказалось ещё хуже.

На обеде меня уже обучили правильному поведению, поэтому я аккуратно предложил свою порцию соседу.

Тот согласился без лишних вопросов.

Я съел кусок батона, запил его половиной кружки компота и отправился обратно в палату.

Дойти до неё я не успел.

- А зубы чистить?

Меня перехватили в коридоре и выдали зубную щётку.

Я послушно отправился чистить зубы.

Вернувшись, снова попытался пойти в палату.

Не получилось.

На этот раз меня позвали на уколы.

Всё происходило настолько быстро, что я не успевал реагировать на смену событий.

Только что я ужинал.

Потом чистил зубы.

Теперь уже стоял перед медсестрой, задрав край пижамной рубашки.

Укол оказался почти безболезненным.

- Хорошее снотворное, - сказала медсестра. - Сейчас ляжешь и поспишь.

Как мне объяснили, такие уколы первые четыре дня после поступления делали всем новичкам.

Я поблагодарил её и наконец вернулся в палату.

Мне оставалось только лечь и уснуть.

По крайней мере, именно так всё должно было произойти.

Но ночь предстояла очень длинная.

Об этом я узнал чуть позже.

Глава девятая. Первая ночь

Я лежал и смотрел в потолок.

Мы ещё некоторое время о чём-то перешёптывались с парнями, но разговор постепенно затих.

Сначала засопел один.

Потом второй.

Через несколько минут палату заполнил разнокалиберный храп.

Кто-то посвистывал.

Кто-то тяжело втягивал воздух.

Кто-то издавал такие звуки, будто всю ночь пытался завести старый мотоцикл.

А ко мне сон не приходил.

Я по-прежнему чувствовал какую-то ненормальную бодрость.

Снотворный укол, судя по всему, соблюдал врачебную тайну и предпочитал не сообщать организму о своём назначении.

Я лежал, слушал чужое дыхание и постепенно начал считать.

В себя я пришёл примерно в час дня.

С тех пор не сомкнул глаз ни на минуту.

Морально я чувствовал себя вымотанным.

Физически - совершенно нет.

Ни тяжести в теле.

Ни сонливости.

Ни обычного вечернего ощущения, когда голова начинает медленно выключаться.

Только ясность. Ненормальная, режущая, как слишком яркий свет в комнате, где давно никто не открывал шторы.

Слишком резкая и неприятная.

Часы тянулись мучительно медленно.

В какой-то момент я решил выйти в коридор.

Сразу же получил выговор от санитарки.

Оказалось, ночью ходить по отделению нельзя.

Разрешалось только в туалет.

Я вернулся в палату, сел на кровать и снова открыл Гарри Гаррисона.

Прочитал несколько строк.

Не понял ни одной.

Начал сначала.

Результат не изменился.

Тогда я отложил книгу.

И именно в этот момент на меня впервые по-настоящему навалились мысли.

Что должно было произойти, чтобы я решил покончить с собой?

До этого подобные мысли меня никогда не посещали.

По крайней мере, таким я себя помнил.

Значит, произошло что-то настолько страшное, что другого решения я не увидел.

Может быть, я кого-то убил.

Может быть, сбил человека.

Может быть, натворил что-то, после чего уже невозможно было вернуться к нормальной жизни.

Версий становилось всё больше.

Ни одна не казалась убедительной.

Но ни одну я не мог окончательно отбросить.

Днём неизвестность вызывала у меня скорее любопытство.

Теперь, в темноте, любопытство постепенно превращалось в страх.

Не в привычную тревогу, которая начинается где-то внутри и медленно заполняет всё тело.

Это было другое.

Я боялся не того, что может произойти.

Я боялся узнать, что уже произошло - и что человеком, который это сделал, был я.

А ещё я думал о ней.

Когда-то она сказала мне:

- Я без тебя не смогу.

И теперь я не знал, всё ли с ней в порядке. Это неизвестное болело сильнее желудка, судорог и крови, хотя у него не было ни места, ни диагноза.

Может быть, что-то случилось именно с ней.

Может быть, я сделал что-то, чего сам не смог пережить.

Может быть, она стала причиной.

Или я стал причиной для неё.

Я решительно ничего не понимал.

Я знал, что никогда не был святым человеком.

Обманывал других.

Обманывал её.

Обманывал самого себя.

В памяти всплывали события двухмесячной давности.

Полугодовой.

Годовой.

Отдельные разговоры.

Чужие лица.

Фразы, которые когда-то казались неважными.

Последние две недели отсутствовали полностью. Не туман, не отдельные провалы - аккуратно вырезанный кусок жизни. Ни одного события, ни одного разговора, ни одного обрывка.

Поэтому я перебирал всё, что было раньше, пытаясь найти тот самый момент, после которого всё должно было разрушиться.

Но ничего не находил.

Были проблемы.

Были ошибки.

Были вещи, которыми я не гордился.

Но ведь должны были оставаться другие решения: люди, которым можно позвонить, врачи, возможность попросить о помощи, хоть что-нибудь, кроме попытки исчезнуть.

И от мысли, что я их не увидел, становилось страшнее, чем от мысли, что я мог умереть.

Ночь продолжалась.

Я всё так же сидел на кровати.

Не чувствовал ни капли усталости.

Только бодрость, которая теперь казалась не преимуществом, а симптомом.

За ночь меня ещё пару раз вырвало кровью.

Ноги сводило судорогой.

Это должно было пугать.

Но собственное тело я почему-то продолжал воспринимать как ещё одну странность этого отделения.

Примерно как шампунь, который не пенился.

Или двери без ручек. Только тело, в отличие от дверей, принадлежало мне - хотя в ту ночь это ощущалось не особенно убедительно.

По-настоящему меня волновал только один вопрос.

Что случилось с ней?

Глава десятая. Понедельник

Понедельник начался примерно в шесть утра.

Я всё ещё сидел на кровати, когда в палату вошла санитарка.

Она посмотрела на меня.

- А ты чего не спишь?

- Не спится.

Ответ её вполне устроил.

Она подошла к соседней койке и разбудила Лёху.

- Вставай. Дедов переодевать.

Лёха поднялся без лишних вопросов.

Я тоже встал и пошёл следом.

Во-первых, спать мне всё равно не хотелось.

Во-вторых, других занятий в шесть утра в психиатрической больнице мне пока никто не предложил.

Так я познакомился с местным утренним променадом.

Каждое утро нужно было обойти лежачих пациентов, проверить подгузники и при необходимости привести людей в порядок: переодеть, помыть или хотя бы протереть влажными салфетками.

Потом тех, кто мог сидеть, следовало подготовить к завтраку и отвезти в столовую.

К семи часам все должны были быть готовы.

Работа была не самой приятной, но ничего принципиально нового я в ней не увидел.

Опыт обращения с подгузниками у меня уже имелся.

Правда, раньше их владельцы были значительно меньше и гораздо активнее сопротивлялись.

Здесь всё происходило почти молча.

Санитарки работали быстро и буднично. Лёха знал, кому что нужно, где лежит чистая одежда и кого следует сначала повернуть на бок.

Я старался не мешать и делал то, что мне говорили.

Через некоторое время все были умыты, переодеты и готовы к завтраку.

После работы нас отвели в ванную.

Ту самую, которая здесь одновременно служила баней, курилкой и, вероятно, местом для решения большинства бытовых вопросов.

Каждому выдали по сигарете.

Даже мне.

Судя по всему, участие в утреннем обходе автоматически делало меня заслуженным работником отделения.

Мы покурили и отправились завтракать.

На завтрак была овсяная каша.

Без соли.

Без сахара.

Возможно, без каких-либо других признаков участия человека в её приготовлении.

Чай по вкусу напоминал воду после мытья полов, которой перед подачей дали немного настояться.

Разумеется, я не мог знать, какова на вкус вода после мытья полов.

Но теперь у меня появилось достаточно убедительное предположение.

После завтрака в коридоре включили большую кварцевую лампу.

Всех пациентов разогнали по палатам и велели не выходить.

Лампа была таких размеров, что рядом с ней хотелось не спорить, а заранее подписать согласие на равномерное обеззараживание души и внутренних органов.

Кроме того, происходила смена караула.

Ночные санитарки и медсёстры собирались домой. Им на смену приходили дневные.

В коридоре появились новые лица. Передавались ключи, звучали фамилии, номера палат и короткие отчёты о событиях прошедшей ночи.

Рассказывать обо мне было особенно нечего.

Я не спал.

Несколько раз ходил в туалет.

А в шесть утра добровольно пошёл менять подгузники незнакомым людям.

Понедельник начинался вполне продуктивно. К восьми утра я не спал уже почти сутки, успел поработать санитаром и получил сигарету вместо трудовой книжки.

Глава одиннадцатая. Кто я - III

Через некоторое время по коридору разнёсся совершенно незнакомый мне, но не менее зычный голос:

- Все по палатам! Обход!

Честно говоря, этого можно было и не говорить.

Все и так сидели по палатам. После кварцевания коридор временно принадлежал медицине, ультрафиолету и людям с ключами.

Я сидел на койке и смотрел в дверной проём.

Вскоре в палату вошёл мужчина в белом халате.

Внешность у него была немного странная - не пугающая, просто такая, будто профессия психиатра постепенно проступила у него на лице.

Примерно так я когда-то и представлял себе психиатров.

Когда я учился в институте - на психолога, между прочим, - у нас проходила практика в психиатрической больнице другого города.

Все врачи, которых я там видел, почему-то казались родственниками по профессиональной линии: одинаково усталые, внимательные и чуть-чуть находящиеся не здесь.

Этот мужчина из общей картины не выбивался.

Как я понял, это и был заведующий отделением, которого обещала Галя.

Он подошёл ко мне.

- Иван Олегович, здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

- Спорно.

Он внимательно посмотрел на меня.

Я сказал, что совершенно не помню последних двух недель до поступления.

Вообще ничего.

Не отдельные события и не какие-то фрагменты - весь этот отрезок отсутствовал в памяти полностью.

О пятнице и субботе, которые я провёл уже в отделении и тоже не помнил, я промолчал.

Совет Ястреба по-прежнему казался разумным.

Я попросил хоть каких-нибудь разъяснений.

И попросил разрешить мне позвонить маме.

- Вы уже разговаривали с ней в пятницу, - ответил врач. - Вам давали телефон.

Я об этом не знал.

Получалось, что я говорил с собственной матерью, слышал её голос, возможно, что-то обещал или успокаивал - но для меня этого разговора не существовало. У неё уже была версия меня, прожившая пятницу. У меня её не было.

- Я хотел бы поговорить с ней ещё раз. Лично. То есть так, чтобы потом это помнить.

Врач сказал дождаться окончания обхода.

- Я вас приглашу, и мы спокойно поговорим.

Он перешёл к остальным пациентам.

Я остался сидеть на койке.

Теперь к списку неизвестных событий добавился ещё и разговор с мамой.

Через некоторое время врач снова заглянул в палату.

- Иван Олегович, пройдёмте.

Я пошёл за ним.

Когда мы остались вдвоём, я задал вопрос, который волновал меня сильнее всех остальных.

- Что именно со мной произошло? И как я вообще здесь оказался?

История оказалась следующей. Врач рассказывал её ровным голосом, как будто зачитывал сводку о человеке, которого я должен был знать.

Двадцать восьмого мая я поругался с супругой, которая к тому моменту уже практически стала бывшей, и куда-то уехал.

Меня искали двое суток.

За эти двое суток я дважды пытался уйти из жизни.

Обе попытки закончились тем, что я остался жив, но за помощью не обратился.

После этого я несколько дней почти не появлялся дома.

Потом снова пропал - ещё на двое суток.