Деревенские рассказы

ИЛЬИЧ

Как-то раз в самое первое лето в Попадьино, когда мы ещё лишь изредка приезжали в наш пока не обустроенный деревенский дом, пошли мы купаться на озеро. Компания составилась немалая — я с женой, младшие дети, тогда ещё совсем мелкие, и мои старшие мальчики-французы, навещавшие нас в далёкой России каждое лето. Большие искупались, маленькие побрызгались, и все вместе двинулись на гору — домой. На гору — одно название: так, спуск прямо с нашего угорка. Тут всё рядом. А навстречу нам не деревенского вида дама в купальнике ведёт симпатичного кучерявого мальчонку лет пяти. Ничего особенного, не одни мы приезжаем летом из шумных и суетливых городов в эти благословенные края дремучей тишины. Поздоровались, обменялись дежурными фразами:

— Как водичка?

— Хороша водичка, ну просто тёплый чай!

Двинули дальше, и тут дама невольно выдала имя мальчика:

— Анжело, побежали!

«Анжело?» — в некотором смятении подумал я. Это же итальянское имя. Здесь? Откуда? Или родители так поиздевались над дитём, вырастет, будет Анжело Фёдорович, например. Но нет, оказалось, мальчик из самой Италии, там живёт его мама, дочь той самой городской дамы, которую мы встретили у озера. Надо же, на двенадцать домов и двадцать человек, считая отдыхающих горожан, в деревню Попадьино судьба забросила двух несовершеннолетних французов и одного маленького итальянца. Вместе они составляли на тот момент шестьдесят процентов детско-юношеского контингента деревушки. Такая маленькая Европа в псковской глуши. Выяснилось, что Анжело гостил у своего прадедушки и, по совместительству, нашего соседа Михаила Ильича Дегелева. Он очень любил приезжать к деду Мише, но мешала аллергия на сырость в старой, не топленной всю зиму избе. Потому что Ильич тоже стал почти городским жителем.

Как уже было сказано, в нашей деревне людей немного, некоторые приезжают только на лето, а осенью возвращаются на зимние квартиры. Ильич принадлежал именно к этой категории жителей Попадьино. Жена умерла давно, ещё в девяносто восьмом году, и с тех пор он постепенно стал сворачивать хозяйство в деревне. Со временем дочь с мужем купили ему однокомнатную квартиру в престижном доме с видовыми апартаментами, где жили сами, и вниманием тоже не обделяли. Тем более, что зять Серёжа рано потерял своих собственных родителей, и от старшего поколения у четы Шатихиных остался один Михаил Ильич. Каждую осень он устраивался в своём городском жилище и проводил там долгую питерскую зиму. Зять привозил продукты из магазина для нехитрой Ильичёвой стряпни, дочка Галя баловала разносолами собственного приготовления. Ильич коротал часы за чтением газет и телевизором, иногда навещал Галю с мужем. Мелкие домашние дела и курение сигарет поглощали остальное время. Подымить он любил на общем балконе этажа, откуда открывался прекрасный обзор исторической части Петербурга: тонкий шпиль Петропавловки и величественный Исаакиевский собор среди замысловатого переплетенья рек и каналов, улиц и площадей.

Оттуда даже убогая гостиница «Ленинград» смотрелась как величественный круизный лайнер. Ильич наслаждался картиной, но ничто не могло заменить ему скамейку около веранды деревенского дома, с которой и видать-то только сараи да четыре соседних избы — хаты, на языке тамошних поселян. И дело было не в скромном обаянии сельской улицы и даже не в тишине, прерываемой только птицами. Там, в деревне, он жил у себя, сидел на своей скамейке около дома, построенного своими руками, около яблонь, которые сам сажал вместе с женой. Там он всё знал и всё умел, хотя теперь здоровье и не позволяло воспользоваться самыми разными умениями и навыками. А в городе он путался в кнопках лифта, забывал где какие функции у микроволновки. Тут тоже всё было его, но не свое — чужое, принадлежащее какому-то другому миру.

Ильич обычно приезжал в Попадьино в мае. Из Питера поезд довозил его до районного центра, небольшого города с не очень русским названием Невель, потом или знакомый подбрасывал до места — всего десять километров оставалось — или такси подвозило. В деревне дел хватало: вначале привести в жилое состояние дом после зимы, хорошенько протопить его, проверить все другие постройки — баню, два дощатых сарая, металлический типовой гараж — за зиму обязательно что-нибудь оторвётся или отвалится. В саду тоже хватало работы — обрезать сухие ветки на деревьях, проредить малину, которая каждый год норовит занять всё больше пространства, да ещё хотя бы перед домом сгрести и сжечь старые листья. От посадки картошки и других овощей Ильич быстро отказался. Ему они в таком количестве были без надобности, приходилось вызывать зятя с машиной, чтобы привезти урожай в Питер, и запастись им лишь на первое время (хранить-то всё равно негде). Сергей приезжал, но всякий раз посмеивался:

— Папа, — похоронив отца с матерью, Сергей стал вслед за Галей так звать тестя, — я, конечно, понимаю, что лучше невельской картошки может быть только самогон, сделанный из неё, но можно я тебя в следующем году ананасами с киви кормить буду, это мне выйдет немного дешевле!

— Серёжа, ну, как же, не бросать ведь? Да и что мне эта киви с ананасой, картошечку я сам поджарю, а уж Галчонок из неё и вовсе царское блюдо сделает.

Ильича в молодости много носило по стране, поэтому в его речи местный говор почти не слышался, но произносить некоторые слова на свой манер он любил.

— Папа, я буду покупать тебе только молодую картошку, она теперь у нас круглый год продаётся, ты будешь ею завтракать, обедать, ужинать, заедать чай и то, что покрепче тоже! А ещё её можно в хлеб добавлять, говорят, очень полезно! Продают же зерновой хлеб, почему бы не картофельный?

— Сержик, ну давай в этом году возьмём, всё равно приехали, а в следующем папа только чуть-чуть посадит. Да, папочка? — Галя всегда находила выход из трудных положений. Тем более, что и без картошки всё равно нужно много чего везти, а место оставалось.

Ильич нехотя соглашался, да и как он мог не уступить дочке, которую всю жизнь называл ласково «Галчонок» или даже «ребёнок», хотя у «ребёнка» по имени Галина Михайловна уже собственный внук завёлся.

Ильич вскоре и сам привык к отсутствию огорода, оказывается, без него вполне можно жить. И здоровье не давало забыть о возрасте, с годами стало труднее ходить, пошли проблемы со зрением. Дальше белого «Газона»-автолавки, извещавшего о своём приезде каждую среду длинным бибиканьем, Ильич уже не передвигался, зато из Невеля по субботам ему привозил продукты на видавшей виды «Ниве» бывший Галин одноклассник, Коля. Когда-то давно очень красивая девочка Галя стала его первой любовью и, несмотря на прошедшие с тех пор десятилетия, Николай, обзаведшийся в положенный срок собственной семьёй, был безотказен и выполнял любую её просьбу. Она, конечно, не злоупотребляла этим, но кто ещё поможет Ильичу починить забор, срубить засохшее дерево и раз в неделю приедет из города с колбасой, консервами, сахаром для самогона и хлебом? Галя с Серёжей зависели от отпуска, и его хотелось использовать не только для выезда в деревню. Поэтому Коля был незаменим. Он, уже сам сделавшись дедушкой, по первому Галиному зову бросал семью, оставлял свои два магазинчика и нёсся на помощь Ильичу. Такие вот чудеса творит с людьми любовь. Особенно, если она первая.

Но и без Коли Ильич был готов достойно встретить трудности. Он сам прибирался в доме, готовил, мыл посуду, топил печь, а в наших краях иногда приходится это делать даже в июле, мастерил по мелочам, пока позволяли глаза. Кабы не ноги и зрение, его деятельная натура нашла бы себе разнообразные занятия. Он бы сам перебрал и крышу сарая, и свой старый «Запорожец» без регистрационного номера, пылившийся в металлическом гараже. А так только продал его за символическую тысячу рублей знакомому мужику помоложе. Тот быстро наладил чудо советского автопрома с задним расположением двигателя, за что в народе его называли «танком», и мотался по лесным дорогам, где нет ГАИ.

Но самым важным занятием Ильича было самогоноварение. К любому делу надо подходить ответственно, отношение Ильича к процессу приготовления самогона было не просто ответственным, оно было уникальным, поскольку именно это занятие придавало ему самому значимость в глазах других. Старикам нужно чувствовать себя полезными собственным взрослым детям. Ведь в повседневной жизни они часто зависят от них. Так и Ильич в Питере не был самостоятелен и без Серёжи с Галей не мог управляться со всеми бытовыми делами. Зато три-четыре месяца в году, в деревне, Ильич не только избавлялся от этой зависимости, но и обеспечивал всю семью ценным напитком на целый год! А когда посчитали, что проще возить аппарат на зиму в Питер, то это занятие стало скрашивать его долгие зимние вечера. Поэтому роль «папы» в организации семейных и дружеских празднеств в семье Дегелевых — Шатихиных переоценить трудно. Ведь никакого другого крепкого алкоголя на стол не ставили и не употребляли (за исключением привезённых друзьями из разных стран сувенирных напитков). Самогон «от папы» наливали всем без исключения гостям, а среди них встречались и артисты, и чиновники высокого ранга. И даже те, кто в плену предубеждений, поначалу отказывался, ссылаясь на несуществующие болезни, вскоре не стеснялись принимать бутылочки «от Михаила Ильича» в подарок. Галя только просила по возможности вернуть пустую ёмкость, ведь по понятным причинам в их семье всегда ощущался дефицит тары, особенно красивой.

Для приготовления самогона Ильич выбирал день, когда его никто не будет беспокоить. Он так и говорил: «Завтра буду варить». Это означало, что лучше к нему не заходить. Только один раз, после неоднократных просьб, меня допустили до этого священного таинства. И я был вознаграждён за терпение. Стоило посмотреть и на устройство, и на самого Ильича. Когда я пришёл, Ильич следил за работой своего аппарата. Я поразился изменениям, происшедшим с моим соседом. Он весь преобразился — из восьмидесятилетнего старика, с трудом передвигающего ноги, он превратился в оператора атомного энергоблока, не иначе. Движения его были точными, размеренными, речь чёткой, отрывистой, мысли логичными и последовательными. Важность происходящего не могла укрыться от постороннего взгляда. Он был на своём рабочем месте или даже на боевом посту! Ильич руководил работой целой производственной линии!

Изготовление самогона представляет из себя настоящий технологический процесс. У Ильича он выглядел так: в большой кастрюле на плите кипела брага, пары́ по трубочке поднимались в некое подобие змеевика, заключённого в цилиндрический металлический кожух, вроде того, что имел легендарный пулемёт «Максим». Надо сказать, что всю конструкцию Ильич сделал сам, среди его многочисленных специальностей и умений имелась и квалификация сварщика. Поэтому вместо спиралевидного змеевика он взял просто трубочку подлиннее и кожух сделал соответствующий. При помощи гибких шлангов подсоединял его к водопроводному крану, и процесс конденсации горячих паров спирта шёл на внутренних стенках трубки — вокруг неё текла проточная, холодная вода. Никаких манометров, термометров — всё делалось на глазок, Ильич следовал выработанной годами интуиции, надо — прибавлял огня, надо — сильнее открывал кран с водой.

Наш сосед, в отличие от большинства жителей Попадьино, довольствовавшихся уличной колонкой, в своё время позаботился о том, чтобы к дому подвели деревенский водопровод. Не иначе, как, главной причиной появления в избе трубы с водой стала необходимость охлаждать спиртовые пары́, ведь даже уборную он не переделал, оставив обычную дощатую будку с ямой. Корове тоже можно наносить воды в стойло, а вот самогонному аппарату — с годами всё труднее. Пройдя по заменителю змеевика, драгоценный продукт капал в ёмкость, где некоторое время отстаивался. Самогон получался превосходного качества. Первый глоток, правда, не вызывал большого энтузиазма, казалось, что жидкость сильно отдаёт плохой водкой, но уже со второй рюмки это ощущение терялось, оставался только вкус ароматного и в то же время бесконечно деревенского напитка. В общем, первая коло́м, вторая — соколо́м. Не говоря уже о мужчинах, многие женщины, обычно не употреблявшие водку даже в полевых условиях, не отказывались вкусить этого волшебного эликсира. За неординарность вкусовых качеств мы назвали продукт «Ильичёвкой».

Магазинной водки Ильич не признавал, вино и пиво тоже не уважал, ценил только свой продукт, но и им не злоупотреблял. «Да что ты это вино всё пьёшь, нету в нём вкуса никакого! — говорил он Гале, — Выпей лучше моей!» Два мерных стограммовых стаканчика вечерком, наполненных по самый край, составляли его норму. Иногда, по случаю приезда Гали с Серёжей, или придя в гости к нам, за компанию («Владимирыч, ну давай ещё по одной!») он мог выпить значительно больше. При этом никогда не терял контроля над собой и всегда самостоятельно добирался до дома. Лишь на следующий день выдавал себя признанием: «Вчера я был никакой!». Ильич умел шутить, в том числе над самим собой.

Общение с людьми придавало ему сил, он прожил интересную жизнь, и ему было что рассказать. Пацаном встретил войну, его отца из-за стрижки «под Котовского» немцы, зачищавшие деревню от прятавшихся окруженцев, отправили на «Жидов луг» — большое поле неподалёку от края поселения, где уже сидела, лежала, стояла огромная масса бойцов Красной Армии. Немало местных мужиков составило его отцу «компанию», их не успели призвать наши, и вот они, без вины виноватые, попали в место, откуда верная дорожка в концлагерь. Но деревенские бабы как-то уболтали охранников отпустить своих мужей, то ли салом с самогоном, то ли ещё как, теперь об этом уже никто не узнает. Потом девятилетний Миша с мальчишками постарше стрелял из найденного в лесу оружия, брошенного солдатами перед сдачей в плен. Наводили страх даже на взрослых, и местный полицай не требовал, а уговаривал, почти умолял ребятишек сдать оружие, пока немцы не заберут силой и не спалят все дома в наказание.

После освобождения тоже не обошлось без ненужных казусов — из леса, где пережидали бои, пришли в свою хату, обрадовались, что стои́т, хоть пустая совершенно и без пола. Переночевать отправились к родственникам в соседнюю деревню, рассчитывая за следующий день соорудить временные лежанки и протопить печь. Наутро увидели лишь печку, избы и след простыл — какая-то тыловая часть за ночь разобрала пустовавшее строение на брёвна для конюшни. Долго пришлось маяться по землянкам и чужим домам, пока не отстроились. После седьмого класса Миша Дегелев уехал учиться в школу ФЗО в Белоруссию, потом служил в армии, возил хлеб на целине, наконец, вернулся в колхоз, женился на своей ровеснице, построил добротный дом с бетонным подвалом и завёл хозяйство — сад и огород соток на сорок, корову и домашнюю птицу. Всю мужскую работу делал своими руками, потому что умел, вырос в деревне, когда один не мог осилить — звал на помощь младшего брата или отца.

Ильич в своё время вместе с соседом, Сашкой Голубевым, построил и нашу избу, Сашка и поселился там с молодой женой. Может, ещё поэтому Михаил Ильич любил заходить к нам, посидеть в тёплые летние дни на террасе и выкурить там табаки, поговорить с моим отцом, рассказать свои истории, послушать наши. Живая и энергичная его натура не переносила вынужденное безделье, а поход в гости, пусть всего за пятьдесят метров, был целым мероприятием, по случаю которого Ильич мог даже приодеться.

Мы познакомились с ним летом десятого года. Только-только стали осваиваться в купленной у вдовы давно спившегося Голубева избе, бывали в ней наездами, поездом или на машине, на несколько дней. В самый первый приезд обнаружилось, что не позаботились о наличии спичек, а до магазина два километра пешком (автомобиль остался в Питере). Я послал пятилетнего Матвея в соседний дом — там в окошке горел свет. В деревне так делается, можно при необходимости и за водкой ребёнка отправить, все друг друга знают — раз пришёл с такой просьбой — значит, родители послали. По присущей мне некоторой щепетильности наказал сыну попросить спичек только для того, чтобы разжечь огонь и потом вернуть коробку. Но он прибежал обратно со словами: «отдавать не надо!» Спички, конечно, мелочь, но на тот момент Ильич меня даже не видел, ребёнка послать вместо знакомства это уже наглость, но, видать, мы крепко увязли в обустройстве хозяйства, раз я пошёл на такой шаг.

Поэтому закончив первоочередные дела, я решил нанести визит вежливости, на всякий случай захватил коробку спичек, которую Ильич, конечно, назад не взял. Меня встретил довольно бодрый, плотного телосложения старик (ему тогда шёл семьдесят восьмой год) выше среднего роста с редкими, коротко стриженными седыми волосами на голове. Широкая, крестьянская кость и натруженные крепкие руки говорили сами за себя, за спиной у нашего нового знакомого остались годы тяжёлого физического труда и непростая жизнь колхозного механизатора, плотника и сварщика в одном лице. И только глаза искрились если не молодостью, то жизненной силой отнюдь не старого человека. Это были глаза не старика, которым Ильич внешне выглядел, а человека, сохранившего в душе и юношеский запал, и энергию, и не подвластный никаким годам интерес к женщинам.

В последнем однажды пришлось убедиться. В следующем году с нами в Попадьино приехала подруга жены. Как-то сидел я с ней на скамейке за вкопанным в землю деревянным столом, который нам соорудили местные умельцы, прямо напротив Ильичёвой усадьбы, пили чай на солнышке. В своём дворе показался Ильич — заборы у нас в деревне практически отсутствуют — и направился к нам. Рассмотрев рядом со мной молодую женщину (зрение позволяло ему проводить такие смотрины только метров с пяти-семи), он тут же буквально расплылся в широкой, в пол-лица, улыбке, адресованной, конечно, не мне. И дальше уже не сводил взгляд с «предмета». Я не обиделся и стал их представлять друг другу:

— Настя, — сказал я, протянув руку в ту сторону, где сидела наша гостья.

Ильич продолжил процесс знакомства, даже не дожидаясь моего жеста в его направлении, хотя городские манеры прекрасно освоил за долгие зимы в Питере на дружеских вечеринках у дочки с зятем.

— Михаил, — произнёс он, растягивая улыбку дальше некуда, совсем как голливудский актёр, и, не сводя глаз с «предмета», протянул руку лодочкой (попробовал бы он деревенской тётке так выставить свою пятерню, наверное, его бы приняли за совсем выжившего из ума старика!)

— Ильич, — добавил я, смущённый излишней, как мне показалось, скромностью соседа, ведь наша приятельница по возрасту могла годиться ему даже во внучки, — Михаил Ильич.

При этом я заметил, как Ильич слегка изменился в лице после моего вмешательства в процедуру представления молодой симпатичной женщине, но особого значения этому не придал. Далее последовал ни к чему не обязывающий обмен любезностями и новостями о погоде. И лишь когда наш сосед ушёл, Настя укоризненно посмотрела на меня и сказала: