Деревенские рассказы
- -
- 100%
- +
— Вот, испортил человеку настроение. Ты зачем влез с этим отчеством! Видел бы, какие б…ские глазки представлялись Михаилом! А как ты про отчество вспомнил, огонёк сразу и потух.
Оказывается, в Ильиче ещё мог проснуться ухажёр. И действительно, почему нет? Человек в здравом уме и в восемьдесят лет должен сохранять интерес ко всему тому, что волновало его в течение всей жизни. «Кто бы спорил?» — как любил говорить Михаил Ильич, принимая предложение пропустить по рюмке.
Несмотря на почтенный возраст нашего соседа и то, что называют вредными привычками, мы не замечали у него никакого увядания организма или угасания сил. Ильич как бы законсервировался, каким он был при первой нашей встрече, таким и оставался. Да, он с трудом ходил, да, один глаз у него почти ничего не видел, но другого Михаила Ильича мы и не знали. Он никогда не жаловался на болезни, разве что посетует на проблемы с ногами. Да и как можно было с ним говорить о болезнях? Ильич предпочитал другую сторону жизни — он любил её весёлую часть — шутил сам, смеялся над чужими остротами, рассказывал забавные истории. Возможно, упорное нежелание говорить о своих «болячках» (а они у него, конечно, имелись в наличии) и делало его более жизнестойким, более бодрым, помогало самому управляться в доме. Ильич мог и в гости к себе позвать!
Однажды нас удостоили такой чести. К нашему приходу он прибрался в доме, стол накрыл в «зале», угощал жареной картошкой с грибочками, капустой и другими местными разносолами. Весь ужин Ильич неспешно развлекал разговорами и рассказами про деревенскую жизнь в Попадьино в былые годы. Благодаря ему, мы начали представлять себе настоящие картины тамошнего быта и в воображении явственно вырисовывались образы людей, живших здесь до нас. Конечно, за разговором не забывали о еде-питье: самое почетное место на столе занимала, естественно, «Ильичёвка». Она имела большой успех. Моя жена, кстати, поначалу всячески сопротивлялась самой идее её пить — мы все читали художественную литературу и полагали, что, кроме мутной сивухи, иной самогон в деревнях встретить трудно. Поэтому в первый раз Юля пригубила только из уважения, однако очень скоро уже ни о чём другом и слышать не желала, если подавали дистиллят нашего соседа. Да и как можно было отказать этому старику, когда он, призвав на помощь всё своё природное обаяние, слегка жалобным голосом начинал уговаривать: «Ну, Юленька, давайте немножечко, а то нам скучно без женского общества бутылочку приговаривать!» В отличие от остальных деревенских знакомых, которые, обращаясь к нам, кроме обычного имени придумать ничего не пытались, Ильич демонстрировал, как говорят учёные люди, дифференцированный подход. Я у него был «Владимирыч» — и на «ты», или «Ванечка», тогда чаще на «Вы», так он соблюдал некий баланс, причём с «ты» мог легко перескочить на «Вы». А вот мою жену обычно звал «Юленька» и почти всегда на «Вы». Дамский угодник в нём не умирал никогда.
Казалось, Ильич — это обязательный атрибут Попадьино и неизменный участник наших застолий. Но однажды летом он не приехал. Потом выяснилось, что Серёжа не смог вырваться с работы, чтобы отвезти тестя, а на поезде Ильич ехать отказался. Зрение ухудшалось, и он остерегался сделать неловкий шаг в ночном вагоне, где всегда царит полумрак, а выйти покурить табаки ой как хочется. Такие случаи стали всё чаще, и время от времени Сергей-молочник, зная о наших дружеских отношениях с Ильичём, спрашивал меня, во всю протягивая фрикативное «г»: «Ти прыедя у хэтым ходе Мишка Дяхель?» По нашему молочнику можно составлять словарь местного диалекта, хотя мужик он не старый. Серёга моложе Ильича лет на тридцать пять, но в деревне так уж повелось. Коли мать, Ильичёва ровесница, говорит «Мишка», то и сын будет за глаза так называть.
В последний раз Ильич появился вместе с Галей и Серёжей всего дней на десять. Мы очень обрадовались их приезду. Накануне, играя с детьми в футбол, я вывихнул ногу и еле доковылял до остановившейся около нашей террасы серебристой машины.
— Ну вот, Ильич, теперь Вы, по сравнению со мной, просто мастер спорта по спортивной ходьбе, — пошутил я.
— Ой, Владимирыч, а что с тобой случылось? — местное твёрдое «ч» всё же иногда проскальзывало в речи соседа.
Когда я вкратце рассказал о своей беде, в разговор встрял неисправимый хохмач Серёжа:
— Зато теперь из вас двоих можно одну футбольную команду сделать — «Попадьинские гончие псы», например.
После двухлетнего отсутствия они долго приводили в порядок дом и участок. Потом Галя перестирывала постельное бельё, а Серёжа с Ильичом взялись поправлять фундамент бани. Один раз я их застал за этим делом. С одной стороны земля перед баней была раскопана, и Сергей возился с цементом и камнями.
— Молодцы, какой фронт работ развернули! — вместо приветствия сказал я.
Серёжа ухмыльнулся и ответил:
— А мы давно на «Вы»? — Ильич стоял рядом и явно оказывал только теоретическую поддержку начинанию, куря свою извечную табаку.
В тот приезд стало заметно, что он сильно сдал — стал хуже ходить и видеть. Но на его жизнелюбии и участии в застольях по-соседски это никак не отразилось. Когда мы собрались у него во дворе отметить их приезд в родные пенаты, то по количеству употреблённой внутрь «Ильичёвки» он совсем не отставал от более молодых партнёров по праздничному ужину и сидел с нами до упора, не пытаясь ссылаться на возраст и болезни. «Нет, Ильич ещё на свадьбе Анжело погуляет!» — думал я про себя.
Но жизнь его уже висела на волоске. Сначала они втроём перенесли тяжелейшую форму гриппа. Все попали в больницу, но Галя с Серёжей быстро встали на ноги, а вот Ильич никак не шёл на поправку, и из реанимации его выписали домой — умирать, лечебные учреждения не любят портить себе статистику. Галя ухаживала за ним, но Ильичу лучше не становилось, он лежал дома, без движения, весь бледно-серый, и лишь иногда заговаривал с дочкой. Однажды он не выдержал:
— Галчонок, а налей мне стаканчык, хуже не будет, так хоть удовольствие получу!
Галя не возражала, она в душе уже начинала смиряться с неизбежным. Только на следующее утро произошло чудо — дочь увидела порозовевшего и повеселевшего отца. С того дня дело пошло на поправку. Трудно сказать, какую роль в выздоровлении Ильича сыграла малая доза самогонки собственного производства, но факт остаётся фактом, похоже, именно он оказался тем катализатором, который дал сильный пинок организму, и тот стал выкарабкиваться. «Ильичёвка», оказывается, ещё и животворящая, если употреблять в меру!
Ильич умер ровно через год, опять зимние хвори сильно ослабили здоровье, опять грипп, опять осложнения, на этот раз в виде двустороннего воспаления лёгких. В больнице «Ильичёвку» не давали… Его отвезли на маленькое кладбище рядом с родной деревней, за пятьсот километров от Питера.
Там он и покоится. А Галя с Серёжей большую часть года проводят в Италии, где у них дочь и внук, в Питере их почти ничего не держит — Серёжа уже не работает. Теперь они пьют терпкое тосканское вино, но, наверное, иногда им хочется пропустить стаканчик «папиного». Самогонный аппарат простаивает в городской квартире, а в Попадьино одиноко и печально хиреет изба с цифиркой «6» на деревянной табличке, невидящим взглядом смотрят на внешний мир через заколоченные ставни её глаза — окна, чахнет когда-то обширное хозяйство Ильича. Непогода заливает косыми дождями постройки, ветер треплет их уставшее дерево. Всегда первая даёт слабину крыша — буря сорвала два листа шифера с бани. Нараспашку открыта дверь старого сарая — никто туда не влезал, ничего нет внутри, кроме ненужного хлама, отворилась сама, разошёлся дверной проём. Другой сарай трещит по швам. Хозяева не навещают свою усадьбу, не занимаются ей уже два года.
Пока был жив Ильич и приезжал на лето, был присмотр за хозяйством, а теперь и его нет. Галя с Серёжей обещают не забыть родительский дом, но что выйдет из этой затеи — неизвестно. Почему-то кажется, что без Ильича дело не пойдёт. И не потому, что он им сильно помогал советами опытного человека и в былые времена мастера на все руки. Нет, просто без него их деревенская жизнь теряет смысл, лишается стержня, на котором держится всё. Дерево с подрубленным стволом начинает сохнуть и может умереть. Как бы такая судьба не стала участью дома, что ещё напоминает об Ильиче. Ведь недостаточно хотеть, уметь и иметь материальную возможность сделать что-то. Нужно ещё просто быть, быть на своём месте, испытывать к нему притяжение. Вот Ильич там был, это было его, а у Гали в Италии дочка и внук да ласковое южное солнце. Мне редко хочется, чтобы я ошибся, но это как раз тот случай.
Апрель 2017
ВИТЯ ВОЛЧОК
Настоящая фамилия нашего соседа Волков, но в деревне любят давать прозвища. Маленького роста, сухонький — вот и получилось такое уменьшительное прозвание. Как он сам любит повторять: «Супчик жиденький, но питательный, а я худенький, но старательный». Не только старательный, но ещё и жилистый. Когда я попросил его привезти из леса (а он у нас повсюду, стоит только выйти за околицу) пять осин по два с половиной метра для общественных нужд, он их припёр на своём мотоблоке один, хотя я предлагал и очень настойчиво свою помощь. Сгружали осины вдвоём, одна была вообще тяжеленная, я еле-еле её двигал, а он в одиночку их закинул в невысокий кузов своего транспортного средства. По деревне кочует наша лестница, она самая длинная здесь, все таскают её на пару, а Волчок не кряхтя легко носит один. Думаю, в соревнованиях по переносу тяжестей он легко переплюнул бы дипломированного культуриста, там ведь больше видимости, чем реальности. Люди считают, что истерзанное мускулатурой тело —это красиво, вот и стараются, а накаченная фигура, может, это как силиконовые груди — картинка одна, а толку мало. Во всяком случае у Вити Волчка мышц вообще не наблюдается, а сила есть. Создаётся впечатление, что все килограммов 50-55 его веса приходятся на какие-то внутренние мускулы.
Витя на пенсии, работал сварщиком, до сих пор его зовут варить какую-нибудь трудную вещь. Но и без этого он целый день в трудах и заботах: огород, кролики, проверка сетей, сено для соседа с коровой, у них своеобразный бартер, помощь зятю с дочкой в ремонте унаследованного женой дома, который все в деревне называют Тамаркиным, по имени покойной владелицы. Там, кстати, лучше всего берёт интернет, и, бывает, что мы, совсем замучившись загрузить какую-нибудь фотографию, идём к «Тамарке» и садимся на вынесенную новыми гостеприимными хозяевами колоду — бывшую потолочную балку. Тут внезапно и появится откуда-то из нутра хаты Витёк со своей неизменной белорусской сигаретой в зубах из пачки под громким названием «Iмпатэнцiя» да посоветует: «А ты на крыльцо иди, здесь ещё лучше ловит!» В позапрошлом году он в одиночку отремонтировал фундамент, залив его рассыпавшиеся камни цементом, потом ещё заменил несколько венцов. Зять делает «внутрянку», видимо, все посчитали, что такая ерунда как ворочать здоровенные валуны фундамента, вытянуть толстенные, но подгнившие под окнами, брёвна проблема не шибко сложная, вполне по силам одному Вите. А он и решил её, только горбиться ещё больше стал. Вообще я не знаю какой-нибудь деревенской работы, которую наш сосед не умеет делать. Бывает, ковыряешься неумело с чем-нибудь, подойдёт Витя, поглядит-поглядит сверлящим взглядом своих маленьких, глубоко посаженных голубых глаз, покачает головой да скажет: «Зачем же так? Не на-адо, —он обычно протяжно произносит это слово, —от работы кони дохнут!» Тут же покажет, как правильно на-адо или сам сделает, отодвинув тебя властным жестом не по росту длинных, словно вытянувшихся от тяжёлой работы жилистых рук.
Однажды увидев мои мучения с электрическим триммером в густой траве, Витя подарил мне косу из своих запасов — раньше в сенокос по выходным к ним приезжало человек восемь родственников, братьев, дядьёв, племянников. Для каждого была коса. Презентовав мне сей нехитрый инструмент, он заодно терпеливо обучал косьбе и, в качестве примера, выкосил больше половины площади перед домом. Спокойно так, размеренно, без спешки, вжик-вжик, не напрягаясь, с минимальной затратой энергии: остановится, поточит косу, продолжит. Получаса не прошло, а мне уже почти ничего не осталось.
За Витей повсюду следует Чопа, одна из трёх его собак. Чопа —некрасивый, ушастый, маленький, довольно глупый и, мягко говоря, неприветливый пёс. Когда ты приближаешься к Витиному дому, а иногда даже метров за пятьдесят до хатки Волковых, он начинает отчаянно лаять, изображать готовность ринуться на тебя и растерзать в клочья. На самом деле, он трус ещё тот, но, согласитесь, мало приятного в картине ощерившегося пса, который несётся на тебя, особенно когда обнаруживаешь его у себя за спиной. Поэтому Витя иногда привязывает Чопу, уравнивая его в правах с главным хранителем их усадьбы Максом, тот покрупнее, и голос у него более зычный, а посему обречён всегда сидеть на цепи. Но Витя больше привечает своего Чопу, это его пёс, он с ним разговаривает, вторая мелкая собачонка в их хозяйстве —такая же ушастая недотакса Соня угольного цвета, наверное, больше нравится Витиной жене — Прасковье. Любит подержать её на руках, совсем как котёнка, и дочь Надя, когда приезжает с мужем заняться Тамаркиным домом. Но Витин Чопа, кажется, завладел самым важным местом в иерархии собак Волковых. Он не просто следует за хозяином, он сопровождает Витю, это его компаньон: хозяин пошёл к колодцу за питьевой водой — Чопа за ним, двинул Витя в поле, и Чопа туда же. Витя ему даже присвоил что-то вроде фамилии. Во всяком случае одно слово очень часто следует за именем этого беспокойного пса. Когда Чопа выбегает со двора, пытается накинуться на проходящего, принимается громко, не по размеру своему, лаять, тогда откуда-то изнутри следует грозный Витин окрик: «Чопа б…ь!» На пса это действует, наверное, и всего-то нужно, чтобы к его имени добавили это нелицеприятное определение. Теперь мы смеёмся и порой называем его так, когда он, отпущенный погулять приближается к нашему двору.
Правда, на самом деле, Чопа б…ь» это всего лишь стиль Витиной речи. Он сдержан в разговоре с незнакомыми людьми, обращается на «Вы», хотя в этих местах принято каждому встречному-поперечному сразу тыкать. Зато со знакомыми он не церемонится, обильно сдабривая короткие фразы свои ненормативной лексикой. Ничуточки не смущает нашего соседа и присутствие женщин или детей. Главное, чтобы речь его была обращена не к представительницам слабого пола, а то, что они рядом стоят и всё слышат — так это ерунда. Похоже, он сам не замечает, насколько сильно въелась самая примитивная нецензурщина в его обыденную речь, иногда получается даже несколько комично. Вот как-то заболела у него травмированная давно нога, проблему устранил просто — обмотал болячку листами лопуха раза три, и прошло — такой дешёвый курс лечения. А историю самого происшествия примерно так мне рассказал: «Они мне балку двутавровую на х.., —а я, б…, кричу:
— Куды ты, б…, мне её на х… бросаешь!
А он, б…:
— Отойди, б…, кидаю на х…!
А я, б…:
— Куды я, б…, отойду на х…, асвальт ведь. А КамАЗ, б…, машина, на х…, большая б…!
А он, б…:
— Кидаю на х…!
Вот мне на х… и попала на ногу б…!»
В общем, нельзя сказать, что речь Вити богата и разнообразна. Тем не менее это не помешало ему общаться с нашим американским гостем Джеймсом. Витя по-английски ни слова, Джеймс по-русски -три-четыре, а понимать друг друга им каким-то чудесным образом удавалось. Витя научил Джеймса косить, дал ему два урока, объяснял примерно так:
— Да не загребай, твою мать, так много, бери, б…ь, меньше!»
И показывает как.
Воспитанный до редкой для американца учтивости, при малейшей же возможности говоривший нам «спасибо», «пожалуйста», Джеймс отвечает:
— Харашо, б…ь, less!»
Вообще с Джеймсом они, несмотря на языковой барьер, крепко сдружились. Джеймс даже однажды прихватил бутылку водки из кухонного шкафа и пошёл в гости к Вите, там они её «раскатали» на двоих под разговорчик. Общение, правда, тогда получилось более содержательным, поскольку подоспела не пьющая крепких напитков переводчица из числа наших гостей. Надо себе представить постоянно улыбающегося американского мультимиллионера, закусывающего водку солёным огурчиком и жареной рыбой, в тесной избёнке простого российского деревенского пенсионера. Старый стол накрыт прорезанной местами клеёнкой, рядом плохо прибранная Витина железная кровать вдоль печки (так теплее спать зимой), из соседней комнатушки доносится недовольное рычание Сони. Вот такая картина. Жены дома не было в тот вечер, она работала «бабушкой». Прасковья не жалует Витины застолья, на то у неё бывали основания, но, наверное, американца она бы не прогнала.
Витя выпить не прочь, особенно за компанию, но бывает предложишь пропустить по сто грамм, он откажется: «Куды там, работать надо!»
Не могу сказать, что у Волковых дружная семья, но в огороде и на поле их часто видишь вместе, иногда этого требует работа — один косит, другая сгребает, иногда нет необходимости, просто так привыкли. Проня ведёт хозяйство, а Витя обеспечивает его всем необходимым — дровами, рыбой, ягодами, которых он в сезон приносит в заспинной котомке невероятное количество, ещё кроликов балует свежей сочной травой.
Целые дни в летнюю пору проходят у Волковых в трудах и заботах, слово «воскресенье» им ничего не говорит. Встают рано, часов в пять-шесть, ложатся после десяти. Когда выдаётся свободный час, Витя идёт «по рыбу», то есть проверить сети — такая у него каждодневная обязанность. Сети для Волковых — один из главных источников пропитания. Поэтому браконьерством это назвать нельзя. Они всегда тут ловили так, это озеро их отцов, дедов и прадедов, и если где-то там, в Москве решили, что это неправильное расходование рыбные ресурсы, то пусть неправильным оно будет для приезжих, городских из районного центра, да из других мест. Было время, когда распоясавшиеся браконьеры вообще били рыбу электроудочками, особенно преуспели в этом отвратительном «спорте» гости из соседней Белоруссии — у них браконьерство Батька прижал, они в наши места и рванули.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.