- -
- 100%
- +
Попав на площадь, они подъехали к одному из незанятых навесов. Подскочивший было к ним малый, одетый в нечто похожее на кожаный жилет с металлическими нашивками и опоясанный мечом, узнав Элезара, приветливо махнул ему рукой и поменял направление движения. Видимо, собирался взять плату за торг, но почему-то передумал.
— А плату с нас не возьмут? Знакомый твой? — уточнил Александр у Элезара.
— Возможно. Меня порой люди узнаю́т, которых первый раз вижу. Отец — священник, человек известный и уважаемый. А что касается сбора, то у него освобождение от всего подобного, кроме платы епископу. Видимо, или распоряжения на этот счёт не поступало, или страж не в курсе, вот и не стал связываться. Раскладываемся, а там посмотрим. Будем считать, что повезло.
На прилавок они выложили бо́льшую часть раскрашенной в яркие цвета одежды, короба с инструментом, корзины, кое-что из обстановки дома, а также лишний щит, неплохой лук, наконечники для стрел, гвозди и всякую другую мелочёвку. Оставив Драгомира присмотреть и получить причитающееся за товар, если найдётся покупатель, сами они отправились к дальней части рынка, где торговали скотом и лошадьми. Овец Элезар оставил родственникам, а вот лошадь у него была одна, и других в Хайтабю было не купить. Самим не хватало. В Шлезвиге же выбор был.
Однако, подойдя к загонам с козами и овцами, плетёным загородкам с птицей, они обнаружили, что торговец лошадьми там только один. Поспрашивав цены, оба спутника поняли, что денег у них может и хватит, тем более после продажи товаров, но на путешествие останется не так чтобы и много. Но вот пару мулов вполне могли себе позволить. К тому же после объяснений и споров торговец лошадьми согласился принять в счёт оплаты их товар. Быстро вернувшись вместе с торговцем к своему лотку, где Драгомир не успел ещё ничего продать, они сговорились о доплате в двести пфеннингов. В целом вышло очень неплохо.
Счастливо и неожиданно скоро расторговавшись, перегрузив поклажу на мулов, они попрощались с Драгомиром.
— Надо бы поесть, но сначала стоит посетить епископа, — посмотрел на стоя́щее в зените солнце Элезар. — Пойдём, наверное, к усадьбе. Глядишь, и на обед попадём.
Надежды Элезара оправдались. Стоило им только доложиться, как майордом-управляющий епископского поместья распорядился слугам принять лошадей, а им самим подняться в покои епископа и присоединиться к его обеду, как если бы их ждали.
Епископ Шлезвига встречал их, сидя за накрытым столом и в одиночестве.
— Элезар! Сын мой. Подойди же к твоему старому наставнику Сигварду! — обратился он на великолепной латыни к вошедшему парню.
Элезар с достоинством приблизился, а затем преклонил колено и приложился к руке прямого, словно палку проглотил, очень худого, с высоким лбом, пожилого и совершенно лысого мужчины, одетого скорее как богатый владетель, чем как князь церкви. Впрочем, он действительно являлся фактически управляющим городом и всем округом, был судьёй и главой военного ополчения, в связи с чем не раз сам брал в руки меч. Должность свою он получил не за богатство, как некоторые другие чиновники, а за ум, истовую веру и преданность ещё прошлому королю Кнуду IV, даровавшему священникам привилегий едва ли не больше, чем знати. Впрочем, и королю Олафу епископ Сигвард служил честно на протяжении уже многих лет, сохранив епископство и жизнь, что само по себе о многом говорило.
— Представишь мне своего спутника?
— Да, конечно, это мой друг, соратник и спутник в дальнем походе, брат Александр.
— Брат? Ты монах? — заинтересовался Сигвард.
— Я не успел принять обеты, Владыка. В наших землях таких, как я, зовут инок, — приблизился Александр и, поклонившись, тоже приложился к руке священника.
— Ромей? Или грек?
— Рус, Владыка. Я родился недалеко от... Владимира. Это город в русской земле.
— Никогда не слышал. Много ли у вас монастырей, все ли веруют в Господа нашего Иисуса Христа? — священник размашисто перекрестился. Александр и Элезар повторили его жест.
— Я давно не был в родных землях, Владыка, совершил длительное путешествие. Мало могу рассказать о том, что происходит там сейчас. А потом оказался в ваших владениях и поселился в доме отца Петра, помогая ухаживать за больным, — Александр бросил взгляд на Элезара, надеясь, что тот не станет оспаривать его полуправдивые слова.
— У тебя хорошая латынь. Ты учился?
— Меня учили монахи и на совесть, отец, — опять сказал почти полную правду Александр.
— Что же, благословляю тебя на твоё паломничество в Святую Землю. Будь хорошим и преданным спутником Элезару, я очень ценю этого юношу, — своими словами хозяин округа показал, что ему прекрасно известна и цель визита спутников, и, как подумал Александр, скорее всего епископ был прекрасно осведомлён о том, сколько гость уже живёт у Петра и чем занимается.
— Я отдал приказание Йозефу, моему майордому, вам приготовили комнату. Еду тебе принесут в покои. А сейчас можешь удалиться, мне надо поговорить с Элезаром, — отпустил его епископ.
Когда Александр удалился, Сигвард жестом показал юноше на место подле себя. Тот молча сел. Прочитав молитву, они приступили к трапезе. День был не постный, и потому на столе была подана нежная свинина, а также каша, солёный лосось, сыр, свежий хлеб, разбавленное вино и, конечно, густое пиво. Всё, что нужно, чтобы скромно утолить голод двум голодным мужчинам.
После трапезы настало время беседы, которая велась на датском.
— Мальчик. Я давно знал, очень ценил и любил твоего отца. Помню, как он привёл тебя ко мне для обучения впервые. Ты был отчаянным, но послушным. Мне не пришлось ломать о твою голову палку, — усмехнулся старик. — Я уже говорил твоему спутнику, что моё благословение на ваше паломничество в Святую Землю дано. Но прошу тебя не торопиться с твоим путешествием. Задержись. До следующей весны.
Епископ замолчал, а затем каким-то хищным движением приблизился к Элезару и заговорил тише, почти зашипел:
— Что-то назревает, сын мой! Что-то серьёзное. Я это чую, как гуси чуют приближение зимы. Ко мне стали заглядывать странные люди. Якобы паломники из Иерусалима. Они говорят о притеснении христиан. О разрушении и поругании святынь. О приходе антихриста и необходимости всем христианам объединиться против нечистого. Грязные! Полудикие! С фанатичной верой в глазах, — епископ в раздражении махнул руками. — Баламутят народ! Им верят! Тем более они рассказывают о богатстве сарацин. О постоянном лете, о том, как по дороге ласково принимают и бесплатно кормят паломников. Страна только-только стала выбираться из нескольких лет неурожая, а бонды хотят бросить поля и двинуться неизвестно куда! И так по всей Германии и Франкии. После проповедей в соборе от меня требуют... Ты слышишь?! Требуют от меня! Хотят, чтобы я дал благословение паломникам двинуться в Иерусалим! Да они даже не знают, где он находится!! Глупцы! Дальше Шлезвига в Данию я эту заразу не пускаю, спроваживаю к славянам в Любек. Пусть им расскажут о царстве антихриста, — епископ усмехнулся, видимо представив, как на такие проповеди отреагируют язычники.
— Ваше Преосвященство, я понимаю, что кто-то должен работать в полях, но что же плохого в таких проповедях, тем более если это правда и наши братья по вере страдают в Святой Земле и им нужна помощь? Разве мне и другим людям не стоит поспешить туда для помощи единоверцам? — спросил Элезар.
— Наивный мальчик, — почти с нежностью произнёс епископ, резко сменив тон на назидательный. — Ты представляешь, что будет, если наши бонды пойдут в Иерусалим? Да им здесь есть нечего, чем они будут платить в дороге? Или ты тоже веришь в сказки о том, как всех паломников бесплатно кормят? Кто? Такие же полунищие крестьяне? А ведь бонды знают, с какой стороны браться за меч. Что будет, когда они не получат желаемого? Поверь, их клинки обратятся не против сарацин, а против христиан. И их повесят, как последних разбойников. Совершенно справедливо. А что касается братьев по вере... То их там нет. Ромеи и армяне. Ты знаешь, что Преемник князя апостолов* предал анафеме константинопольского патриарха почти полвека назад?
*Одно из официальных наименований Римского Папы, хотя мне больше нравится «раб рабов Божьих», введённое действительно Святым Папой Григорием Двоесловом.
— Нет, отец об этом не рассказывал, Владыка.
— В 1054 году эти еретики осквернили Святые Дары и стали оспаривать главенство Верховного Понтифика. А потом предали анафеме папских легатов, — епископ не стесняясь плюнул на пол. — Еретики! Они принижают Господа нашего Иисуса Христа, отрицая, что Святой Дух исходит от Сына, и заявляют, что Он исходит лишь от Отца.
— Но разве не так сказано в постановлениях Вселенских Соборов? — задал вопрос Элезар.
— Святые Отцы лишь опускали эту фразу, а не отрицали, что это так, — проворчал епископ. — Ладно, довольно богословских споров. Важно лишь одно. Я прошу тебя задержаться. Если ты отправишься сейчас, да ещё с моего благословения, меня растерзают прямо на кафедре с требованиями дать такое же благословение всем остальным!
— Я понимаю, Владыка. Но не могу. Я дал клятву отцу.
— Подождёт твоя клятва!
— Нет, простите, Владыка. Я должен.
— Упрямец, — почему-то одобрительно сказал епископ и хлопнул обеими ладонями по столу. — Ладно! Будь по-твоему! Отправишься завтра же. Сегодня переночуешь у меня, а завтра в путь. Только не в Иерусалим, — Сигвард хитро прищурился. — Поедешь к Папе Урбану. У меня для него письмо с докладом о событиях, которые тут происходят, и моих мыслях в связи со всем этим. Ехать под охраной моей грамоты тебе будет безопасней и спокойней. Хотя бы до половины пути. А уже от него отправишься в свой Иерусалим, Бог с тобой, — епископ перекрестился. — Не спорь! Это последнее моё слово. И помни, для всех я тебя благословил на поездку в Италию, а не Иерусалим!
— Конечно, Владыка. Исполню, — встал и поклонился Элезар. А затем поцеловал руку священника и, ещё раз поклонившись, удалился, отосланный жестом.
Глава 3
Элезар зашёл в комнату, где после плотного обеда прилёг Александр. Матрас, набитый шерстью, служил великолепной постелью, и спутник негромко храпел после вина.
— Ну и горазд же дрыхнуть.
— А? — Александр резко проснулся. — Кто здесь?
— Да я это. Извини. Прервал сон. Спи дальше, я тоже прилягу.
Элезар, не раздеваясь, упал на соседний матрас, заложил руки за голову и уставился в потолок, пребывая в своих мыслях после разговора с епископом.
Поворочавшись и чего-то поворчав в полусне, Александр спросил:
— Ну чего там, сегодня, я так понимаю, не выезжаем?
— Да, и пока двинемся в Италию. Владыка Сигвард обещал письмо к римскому понтифику. С его печатью без приключений доберёмся до самой Италии, а оттуда судном уже куда надо. Похоже, всё складывается быстрее и проще, чем я ожидал.
— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — на своём языке произнёс Александр.
— Что?
— Да говорю, что рано загадывать. На всё воля Господа. Знаешь историю про хаджу Насреддина, что слишком много планировал?
— Нет, кто это?
— Был, а может, и есть такой сарацин по имени ходжа Насреддин. Ложился он как-то спать с женой. Она его и спрашивает: «Какие планы на завтра, муженёк?» Тот говорит, что или дрова будет собирать, либо, если дождь пойдёт, то в доме делами займётся. Жена Насреддину и говорит: «Ты забыл прибавить: если так Богу будет угодно». «Ой, чего там, — отвечает муж. — Или будет дождь, тогда сделаю это, а если не будет, то сделаю то; какие варианты?» Жена поворчала, но улеглись спать. Настало солнечное утро. Насреддин отправился собирать дрова. Встречают его сарацинские всадники и спрашивают, как проехать в город. Он им ответил, что туда-то и туда-то. А им показалось, что непочтительно. Избили его, заставили пешком бежать с конями, показывая дорогу. Вернулся он лишь поздно ночью домой — избитый, без дров, а ещё дождь всё же пошёл, и он вымок. Стучит в дверь. Жена из-за двери спрашивает испуганно: «Это кто?» А Насреддин и отвечает: «Это я, твой муж, ходжа Насреддин, если Богу так будет угодно».
Элезар рассмеялся так, что голуби за узкими бойницами окна взлетели в испуге.
— Точно! — закашлялся он. — Как сказал? — и снова разразился хохотом. — Удивительно. Ничего смешнее в жизни не слышал. Тебе бы скальдом быть. Ты откуда такие истории знаешь?
— Читал в детстве.
— Читал? Ты, значит, из богатого дома?
— Ну, небогатого, скорее — не бедствовали.
— А Бог... разве сарацины верят в Бога?
— В Аллаха. Но это как раз «Бог» по-арабски, на их языке.
— И откуда ты столько знаешь...
Помолчали.
— Слушай, я тебя не расспрашивал раньше, но ты сегодня у епископа обучение и Родину упоминал... И отца... Ты не хотел бы рассказать, откуда ты на самом деле взялся и вообще о своей жизни? Я ведь понимаю, что ты не мог появиться в церкви просто так. Дверь точно заперта была. И ты сперва сам говорил, что не понимаешь, как здесь оказался.
— Элезар, — Александр подержал паузу, — я обязательно расскажу! Но не сейчас. Просто ни я не готов, ни ты. Не поверишь! Одно могу сказать: я ни слова неправды сегодня не сказал. Когда будешь мне больше доверять, тогда обязательно расскажу. И я считаю тебя другом, а потому зла не жди.
— Я и так тебе доверяю, друг! Ты и за отцом ухаживал, и молитвенник, каких я никогда не видел. Мне кажется, ты — святой, сошедший с неба, — порывисто заявил юноша.
— Нет, уж точно не святой, — рассмеялся Александр. — Грешный. Как все.
Помолчали неловко. Александр решил, что надо что-то спросить.
— Слушай, а как мы завтра-то вообще? Куда отправимся, дорогу ты знаешь?
— Да. Отсюда быстрее всего будет не пешком идти. Найдём корабль, который плывёт в Любек. Сообщение тут постоянное. Оттуда отправимся уже посуху в Италию. Там найдём транспорт в Константинополь или сразу в Святую Землю, пересечём море и окажемся в землях сарацин. Ну и дальше дорогами паломников запросто окажемся в Иерусалиме. Думаю, два месяца на всё.
— Если Господу будет угодно.
Элезар заржал как конь.
— Да уж. Если Господу будет угодно.
На этом они окончательно замолчали, и каждый задумался о своём. Элезар — о предстоящем путешествии, снова о разговоре с епископом, а Александр — о своей прошлой жизни и том, как он появился в этом мире и как пришёл к мыслям о пути в нём.
Снова вспомнил, как испугался. Проснулся, а перед ним — совершенно не его московский храм. Не его алтарь. Никакой побелки, электрических ламп, даже икон. Грубая обстановка. Вроде бы и темно, но вокруг словно какие-то светодиоды синего цвета. Только вот светились как раз каменные стены. Встал. Голова с бодуна раскалывалась. Вышел из алтаря, прошёл по церкви — такой же грубой и каменной, без единой иконы или лавки. Массивная дверь как будто отворилась перед ним. А за ней — юноша, который говорит что-то непонятное. И вдруг латынь. Нет, тут он сразу сообразил, что не в Москве и даже не в России, что происходит что-то фантастическое. Но где он? Ничего не ясно. Всё происходящее в больной голове совершенно не укладывалось.
Юноша его приютил. Объяснил, где он находится. Александр хорошо знал историю, и ему из объяснений стало ясно, что он в далёком прошлом и, кажется, в Дании у викингов. Позже высчитал конкретную дату по упоминаниям года. Оказалось — самый конец XI века. 1095 год. Подумав и рассудив, он решил держаться дома, в котором так странно оказался и откуда его не гнали, и потихоньку постараться понять, что происходит вокруг.
Глядя на умирающего священника, он поначалу хотел чем-то помочь приютившей его семье, но быстро понял, что не знает чем. Никаких полезных знаний о таких случаях в его голове не было. Почти вся не очень долгая жизнь, а ему исполнилось чуть больше двадцати четырёх лет, прошла в церковном мире. Отец был священником в третьем поколении, происходя из рода Хазиновых. Старший брат, разница с которым у Александра была в десять лет, тоже пошёл по стопам служения, приняв монашеский подвиг в далёком монастыре, когда Александр ещё учился в младшей школе. С детства Александр помогал в алтаре, общался с немногочисленными прихожанами их постепенно реставрируемой подмосковной церкви, среди которых царил свой особый мирок и взаимоотношения. Мама занималась хором, приходом и собой, а у маленького Саши няньками были едва ли не все многочисленные помощницы прихода. Нужды их семья особо не знала даже в небогатые девяностые годы. Прихожане, в том числе замаливающие грехи бандиты, на удивление искренне любили и уважали его отца и были щедры с пожертвованиями, а мать, являясь казначеем прихода, умело выделяла деньги и на восстановление храма, и на бытовые нужды.
Отец был строг, но позднего сына любил. Так что строгость была немного отстранённой, как бы по нужде — чтобы совсем не разбаловать. Но не разбаловать не получилось. Выходки мальчика были регулярными, а характер взбалмошный, боевитый. Не раз и не два он приходил домой в рваной одежде, за что был бит матерью и наказан строгим выговором отца, а потом им же и жалеем. Из обычной общеобразовательной школы пришлось уйти в частную, православную, куда сына священника взяли без оплаты. Но и там его скорее терпели. Единственным, кто его хвалил, был преподаватель физкультуры. Мастер спорта международного класса по самбо, бывший чемпион России, а теперь нашедший себя в преподавании и вере серьёзный мужчина. Секция по самбо была обязательной для всех мальчиков в школе, и Саша там показывал себя упрямым, хоть и несколько прямолинейным спортсменом. Мальчик уважал относящегося к нему как к взрослому и никогда не повышавшего голос физкультурника и слушался его беспрекословно. Но только преподаватель самбо его и хвалил. Остальные преподаватели кричали на срывающего уроки и скучающего сорванца. Постоянные жалобы директора отцу приводили уже к серьёзным и долгим разговорам, наказаниям в виде лишения пищи, запрету на гуляния во дворе с друзьями. Но Саша всё равно сбега́л через окно дома...
Отец стал заставлять его заниматься учёбой всерьёз. Сам находил время, хотя и был чрезвычайно занят в приходе, на то, чтобы подолгу объяснять сыну школьные предметы, алгебру, геометрию, а также церковнославянский, греческий, латынь, разъяснять Писание и учения Святых Отцов, обучать каноническому праву. Это их сблизило ещё больше и выровняло дисциплину. К окончанию школы Александр оставался независим по характеру, хотя учёба давалась ему легко и без прежних проблем с учителями. Однако, по сути, выбора ему отец не оставил. Дорога у него была только в семинарию и священники.
Благочинный их округа, заместитель епископа по нескольким приходам, имел обширные связи с чиновниками, в том числе военкомами, и мог легко устроить уход от службы в армии и сразу же поступление в семинаристы, но сам Александр заупрямился и выпросил свои полтора года у отца. О чём впоследствии жалел. Более бессмысленного времяпрепровождения он и представить себе не мог. Автомат держал в руках практически несколько раз на стрельбах. Правда, и дедовщина его почти не коснулась. Служил он неподалёку от дома. Быстро получил место за столом в «предбаннике» командира ракетной части и дремал прямо там или мотался по курьерской необходимости. Спал в офицерской казарме и если отчего страдал, то только от юношеского голода, дури офицеров и постоянной скуки. От неё же занялся рукопашным боем и даже втянулся, не забросив полностью спорт после окончания службы. Ну а затем, после дембеля, всё же плавно переместился в недалёкую от воинской части семинарию.
Учение вышло достаточно насыщенным. В семинарии было много сильных преподавателей, а по иным предметам приезжали лучшие лекторы из Москвы. В итоге семинаристы — по крайней мере, кто желал и брал — были разносторонне развитыми сильными специалистами в области истории, знали несколько языков и, конечно, были знатоками церковных предметов и философии. Сама на первый взгляд строго регламентированная жизнь оказалась совершенно ему не в тягость. С друзьями-семинаристами они частенько сбега́ли или устраивали самые разные шутки во время обучения и послушаний. Проректор по воспитательной работе лишь тяжело и обречённо вздыхал, слыша в очередной раз фамилию Хазинов, но сам тоже был человеком с хорошим чувством юмора, весьма изощрённым в наказаниях. К концу обучения их борьба переросла во взаимное уважение к уму и изобретательности, даже почти дружбу, насколько она была возможна между всякого повидавшим стариком и молодым ещё человеком. Отучившись пять лет, встал выбор, что делать дальше. И тут он прислушался к совету проректора и сан принимать не стал, торопиться не стал, пойдя в столичный монастырь, стал нести послушание в алтаре, затем стал иноком. Но через какое-то время Александр понял, что ему очень не хочется принимать обеты монашества. От монашеской жизни он стал уставать и частенько нарушал устав. В душе царили противоречия. И вот однажды, от обуревавших его мыслей, видя, что ничего другого он в жизни не умеет и не знает, а церковная карьера его не прельщает, он и напился до беспамятства, твёрдо решив, что утром уйдёт из монастыря и будь что будет.
Помогло. Хотя и не так, как думал. Оказавшись в новом мире, после того как Элезар пригласил его к себе в семью, Александр воспринял это как кару, принимаемую со страхом и смирением. Он стал думать о том, какие знания по медицине он может приложить, чтобы быть полезным умирающему священнику. Оказалось, однако, что без интернета и современных аптек, а ещё лучше — советов работающих там фармацевтов, он не способен ни на что. Даже состав йода или зелёнки ему были неизвестны. Находилось в памяти что-то про водоросли, но как это применять и, главное, к чему? С гигиеной у местных и так был порядок, а парой нововведений, вроде улучшения той же бани, прогресс не двинешь. Его отказ умываться перед едой из общей чаши и умывание в отдельной вызвали недоумение, но эту его привычку уважили, хотя своим местные не изменили и продолжили мыть руки и сморкаться в одну посудину. Так что личным примером тоже что-то улучшить не получалось. Местные принимали его поведение, но сами делали по-старому. Оставалось только то, что умел лучше всего — молиться Богу. И неожиданно тем самым он завоевал уважение как больного Петра, так и Элезара и других жителей. Местные, сами не слишком усердные в повседневной жизни христиане, человека, который столь истово беседует с Богом, оценили по своей шкале. Усердная молитва здесь воспринималась как тяжкий труд, каким и была, ведь это очень нелегко — молиться несколько часов в день. Не каждый даже попробует, особенно в двадцать первом веке. Местные порой пробовали и, в отличие от современников Александра, не считали это занятие бесполезным, а потому уважали странного, но усердного монаха за его молитвенный подвиг.
Зная английский, латынь, древнегреческий, церковнославянский, Александр быстро нахватался по нескольку сотен слов из германского, саксонского, датского, славянских диалектов и быстро прогрессировал в языках. Изъясняться на сложные темы это не позволяло, но при помощи жестов хватало, чтобы помогать в общественных работах местным, что тоже добавляло ему уважения и даже пошутить, что сближало. В общении же с Элезаром и Петром проблем не было вовсе, так как латынь друг друга они понимали очень хорошо. Когда же он невольно услышал беседу умирающего отца с сыном, ведущуюся именно на этом языке, то решил, что Господь послал его в этот мир не просто так. И не в качестве кары. Ни научного, ни другого объяснения, кроме божественного чуда, у Александра случившемуся с ним не было. А раз Господь что-то сделал, то, как решил инок, — это не просто так. Об этом твердило всё его воспитание и церковный опыт. Поэтому он решил, что это тоже служение. Может, ему суждено изменить этот мир каким-то образом, может, просто помочь юноше исполнить обеты, данные умирающему отцу, но он решил следовать за ним и стараться не пропустить то, что может сделать. Это и стало его целью. И отступать от неё Александр был не намерен.
Так и гоняя мысли по кругу от прошлого к настоящему, Александр снова уснул.
Ночью они с Элезаром встали, перекусили, помолились и снова легли, чтобы встать уже окончательно рано поутру до восхода солнца.
В комнату вошёл слуга. Убедившись, что гости уже встали, умылись и привели себя в порядок, он передал им приглашение явиться к епископу.
Сигвард принял их в опочивальне, заканчивая с помощью помощников облачение в священнические одежды для службы в соборе. Жестом подозвав их и дав приложиться к руке, он благословил друзей крестным знамением.
— Грамота для путешествия готова, — Сигвард махнул рукой слуге, и тот передал Элезару тубус с массивной епископской печатью и небольшой позвякивающий кошель. — Немного денег на ваше путешествие не помешает. В порту я приказал задержать кнарр Ульфрика Рыжего. Он надёжный человек и доставит вас без всякой оплаты в Любек. А теперь идите. Да пошлёт вам Господь спокойного пути.