- -
- 100%
- +
Глава 1 Париж.
— Значит, ты тоже отправляешься в Аквитанию, мой друг? — Александр похлопал по плечу Аглаека.
— Такова воля Господа и Петра, — ответил Аглаек, поправляя на плече дорожный мешок. — Раз уж господин Элезар пошёл на поправку, мне надлежит доложить обо всём нашему наставнику и вновь приняться за проповеди. Вы же знаете, без меня в этом деле не обойтись.
Аглаек состроил серьёзную мину, но глаза его лукаво блестели. Александр не выдержал и рассмеялся, и проповедник тут же подхватил его смех. Оба прекрасно помнили обстоятельства своего знакомства: как из-за этого суетливого, хитрого, не в меру пронырливого и страшно прилипчивого человека, их общему другу, юноше по имени Элезар, пришлось драться на хольмганге в Любеке. А позже они все едва не расстались с жизнью на жертвенном алтаре языческой богини Живы близ Ратибора — и всё из-за тех же пламенных, но совершенно неуместных проповедей о Крестовом походе в исполнении Аглаека.
— Что ж, как только Элезар окончательно встанет на ноги, мы присоединимся к вам, — сказал Александр, отсмеявшись. — Или, быть может, увидимся уже на церковном соборе в Клермоне. Вы ведь там будете?
— О да, мой господин Пётр ни за что не пропустит это событие, — с важностью кивнул Аглаек.
Они стояли на площади перед небольшим собором, в самом сердце Парижа. Неподалёку виднелась гостиница, в пристройке к которой Александр снял комнаты для пятерых славян — тех самых русичей, которых он и Элезар выкупили из рабства у еврейского торговца Шимона близ Лембруха. Эти люди, обязанные им свободой, поклялись сопровождать своих освободителей в паломничестве к Гробу Господню в Иерусалим.
Об этом походе Элезар дал обет своему умирающему отцу, священнику Петру из Хайтабю. Александр же, неведомым образом перенесённый на тысячу лет в прошлое из Москвы и встреченный юношей, услышал эту клятву и дал свою — помочь названному брату исполнить волю отца. Спустя множество приключений, пройдя через земли славян, Саксонию и Франкию, они обрели настоящую дружбу и присоединились к знаменитому проповеднику Петру, которого в народе уже величали Пустынником за аскетический образ жизни и почитали святым ещё при жизни. Он был не единственным проповедником, но, безусловно, самым ярким и вдохновенным. Многих других он сам благословил на проповедь. Сам же Пётр получил разрешение на неё от папы Урбана II, которому поведал о своих злоключениях в паломничестве в Иерусалим и о бедственном положении тамошних христиан, подвергавшихся гонениям и уничтожению со стороны сарацин.
Их отряд постепенно разросся. К Аглаеку и русичам присоединился юный Утред, сын знатного англосаксонского аристократа, вынужденный бежать из Англии после неудачного восстания против короля. Судьба забросила его в шайку разбойников, которые по глупости напали на лагерь Петра Пустынника под Бонди и почти все полегли. Утред уцелел лишь благодаря Александру, который сжалился над слишком юным пленником и выкупил ему жизнь.
В Париже, во время рыцарского турнира в честь Рождества Иоанна Крестителя, Элезар был тяжело ранен в конной сшибке и едва не умер. Теперь он медленно, но верно шёл на поправку, хотя всё ещё был слаб. Ещё две недели назад он не мог ходить без посторонней помощи. Его спутники за время болезни главы их отряда неплохо обжились в городе. Трое русичей во главе с десятником Богданом нанялись вышибалами в одну из многочисленных таверн на правом берегу Сены. Крестьянин Мал, оказавшийся неожиданно ловким в плотницком деле, устроился подмастерьем к столяру. Утред каким-то непостижимым образом сумел войти в милость к самому Гастону де Шомону, главному королевскому конюху, и теперь помогал на конюшне. Александр же служил при странноприимном доме для бедняков, а всё свободное время проводил у постели выздоравливающего друга.
Элезар поправлялся в доме графа Робера де Эспине, которого он победил перед злополучным поединком на турнире. Граф, вопреки обычаю, не затаил зла на победителя. Напротив, он проявил истинное благородство: приютил раненого юношу, окружил заботой и даже позволил своей единственной дочери Жанне ухаживать за больным.
Александр часто навещал Элезара и не мог не заметить, что между молодыми людьми вспыхнуло взаимное чувство. Он искренне радовался за друга. В его представлении всё складывалось как нельзя лучше: они совершат паломничество в Иерусалим, который, как он помнил из уроков истории, будет взят крестоносцами, вернутся героями, и тогда граф, конечно же, благословит их союз.
Он даже не подозревал, что в этот самый миг Элезар уже сделал девушке предложение. И что их поход в Святую Землю может закончиться, так и не начавшись — здесь, в Париже. Если, конечно, сам Александр не решит продолжить путь в одиночестве.
— Попрощаешься за меня с Элезаром? — голос Аглаека вырвал Александра из задумчивости, навеянной предстоящей разлукой.
— Что ж… конечно, — коротко ответил он. — Если он только не решит остаться здесь навсегда.
— А-а-а, — протянул Аглаек со знанием дела. — Дела сердечные. Тут разум бессилен. Я, помню, когда был молод и красив, тоже страдал по одной девице из соседней деревни. Её отец, старый скряга, и слышать обо мне не хотел. Так я что сделал? Украл у него трёх лучших кур и подбросил их в курятник к соседу. Ох, что там началось! Но это совсем другая история. А нашему Элезару сейчас просто нужно время. Возьмёт в руки меч, помашет им хорошенько — и снова станет прежним.
— Дай-то Бог, — вздохнул Александр и протянул проповеднику руку. — Прощай, Аглаек. Спасибо тебе за всё. Ты, хоть и плут, стал мне почти другом.
— Почти? — Аглаек притворно надулся, но тут же расплылся в довольной улыбке. — Ладно уж, так и быть. Даст Бог, свидимся в Клермоне. А не доведётся — так в Иерусалиме. Храни тебя Господь, Александр. И Элезара тоже храни. Он славный юноша, только горяч не в меру. Но и это пройдёт.
Они обнялись, и Аглаек, насвистывая какую-то неприличную песенку, зашагал по мостовой, направляясь к очередным пыльным дорогам Франции. Александр остался стоять на площади, провожая его взглядом. На душе у него было муторно. Он чувствовал, что вся эта история с любовью — лишь начало больших перемен, и далеко не все из них окажутся к лучшему. Как бы его случайные слова о том, что Элезар может остаться в Париже, не обернулись пророчеством.
Солнце, щедрое и ласковое даже в октябре, заливало светом небольшую комнату в доме графа де Эспине. Эта скромная по меркам замка спальня казалась Элезару почти королевскими покоями после долгих недель мучительного метания между жизнью и смертью. Стены, обитые ткаными шпалерами с потускневшими от времени сценами псовой охоты, надёжно укрывали от сквозняков. Толстый слой свежей, душистой соломы на полу, прикрытый грубой, но чистой холстиной, мягко пружинил под ногами. Узкое окно, забранное не бычьим пузырём, а пластинами слюды в свинцовом переплёте, пропускало ровно столько света, чтобы не резать глаз, но и не погружать комнату в унылый полумрак.
Элезар сидел на краю ложа. Он сам облачился не в длинную ночную рубаху, а в свою собственную одежду — тёмно-синюю шерстяную тунику и простые, но добротные штаны. Кольчугу и оружие он пока не надевал, но они лежали рядом, на кованом сундуке, вычищенные до блеска и заботливо смазанные слугами графа. Юноша чувствовал, как слабость всё ещё сковывает тело, но в голове была ясность, а сердце переполняла решимость. Сегодня он собирался сделать то, о чём грезил каждую минуту своего медленного выздоровления: просить у графа руки его дочери Жанны.
С того самого мгновения, когда он впервые открыл глаза после турнирной сшибки и увидел склонившееся над ним прекрасное лицо, обрамлённое выбившимися из-под белого платка золотистыми локонами, Элезар пропал. Жанна де Эспине была не просто миловидна — в ней ощущалась та редкая внутренняя сила и доброта, которую нечасто встретишь в знатных девицах. Она не гнушалась сама менять ему повязки, смеялась его неуклюжим шуткам и, казалось, искренне радовалась каждому дню его выздоровления. Элезар, выросший среди суровых северных воинов и рано потерявший мать, впервые в жизни познал ту нежность и заботу, которую может дать только женщина.
И он полюбил. Полюбил так, как любят в семнадцать лет — без оглядки, без сомнений, всем сердцем. Александр, навещавший его почти ежедневно, быстро заметил перемену в друге и только улыбался в свою загустевшую бороду, благоразумно не касаясь этой темы. Он понимал, сколь ранимы и бурны чувства в столь юном возрасте.
Но Элезар не собирался ждать. Ему казалось, что откладывать объяснение — значит обманывать и Жанну, и самого себя. Он хотел получить благословение отца девушки сейчас, немедленно. И сегодня, чувствуя, что достаточно окреп для решительного шага, он был готов.
Жанна, как обычно, зашла к нему после утренней мессы. На ней было простое домашнее платье из тонкой голубой шерсти, перехваченное на талии узким плетёным пояском. Волосы, заплетённые в две тугие косы, были уложены короной вокруг головы и прикрыты лёгким льняным покрывалом. В руках она держала небольшой кувшин с прохладным травяным отваром. Увидев Элезара сидящим, а не лежащим, она радостно всплеснула руками, едва не разлив отвар:
— Мессир Элезар! Вы уже встали! Какое счастье! Я сейчас же прикажу подать вам завтрак и…
— Жанна, — мягко перебил её юноша, вставая и чуть покачнувшись. Девушка тут же подскочила и поддержала его под локоть. — Прошу тебя, присядь. Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.
Жанна послушно опустилась на край ложа, с тревогой и любопытством глядя на него своими огромными глазами. Элезар взял её за руку — маленькую, тёплую, с тонкими пальцами, и почувствовал, как сердце забилось где-то у самого горла.
— Жанна, — начал он, запинаясь от волнения, — я сегодня поговорю с твоим отцом.
Лицо Жанны вспыхнуло румянцем. Она опустила глаза, но руки не отняла. Несколько мгновений она молчала, а затем подняла на него взгляд, полный решимости и надежды:
— Элезар… Я очень люблю тебя. Всем сердцем. Я только о тебе и думаю все эти дни.
Юноша, не в силах более сдерживаться, привлёк её к себе и поцеловал. Это был невинный, чистый поцелуй, полный трепета и обещания. Оторвавшись друг от друга, они счастливо рассмеялись.
— Тогда я сейчас же иду к твоему отцу! — воскликнул Элезар, вскакивая.
— Ты бы хоть оделся как подобает, — остановила его Жанна, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Или ты полагаешь, что просить руки дочери графа можно в домашней одежде, словно ты простой крестьянин?
— Нет, я не могу больше ждать! — решительно заявил юноша, всё же накидывая на плечи плащ и пристёгивая к поясу кинжал. — Я должен знать свою судьбу.
Жанна лишь покачала головой, провожая его взглядом.
Элезар, всё ещё чувствуя слабость, прошёл по тускло освещённому коридору, спустился по винтовой деревянной лестнице в большой зал и направился в его дальний конец, где располагались личные покои графа.
Граф Робер де Эспине, мужчина лет пятидесяти, крепкий, широкоплечий, с обветренным лицом и цепким взглядом серых глаз, происходил из старинного, но обедневшего рода. Всю жизнь он провёл в военных походах на службе у короля Филиппа I. В его облике не было ничего от изнеженных придворных — он был воином до мозга костей. Элезар искренне уважал графа и надеялся на его понимание.
Граф принял юношу в своём кабинете — небольшой комнате, заваленной свитками пергамента и счетами. Увидев вошедшего, он нахмурился:
— Элезар? Приветствую, мой мальчик. Вижу, тебе значительно лучше.
— Господин граф, — Элезар поклонился, стараясь придать голосу твёрдость. — Я пришёл просить у вас великой милости. Я полюбил вашу дочь, Жанну, и она отвечает мне взаимностью. Я прошу её руки. Я знаю, что незнатен и не имею земель, но я готов служить вам и королю верой и правдой. Я заслужу…
— Довольно! — резко оборвал его граф, и лицо его сделалось словно каменным. Он тяжело опустился в кресло и устало потёр наморщившийся лоб. — Элезар, я ценю твою честность. Ты храбрый юноша, и, видит Бог, я уважаю тебя за то, что ты одолел меня в честном бою. Я рад был приютить тебя и помочь встать на ноги. Но то, о чём ты просишь, — невозможно.
Сердце Элезара пропустило удар.
— Почему? — выдохнул он. — Если дело в моём происхождении или бедности…
— И в этом тоже, — сухо подтвердил граф. — Но главное в ином. Жанна уже обещана другому. Её брак — дело решённое, и он принесёт моему роду процветание и союз с могущественным домом. Я не могу и не стану нарушать данное слово.
— Но… — начал было Элезар, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Никаких «но», юноша! — граф стукнул кулаком по столу. — Я благодарен тебе за благородство, которое ты проявил ко мне, проигравшему, но этого недостаточно, чтобы претендовать на руку моей дочери. Ты уже получил сполна: я приютил тебя в своём доме и оплатил лечение! — Заметив, что юноша смертельно побледнел, граф чуть смягчился и продолжил мягче, пытаясь объяснить: — Пойми, Элезар, брак для знати — это не просто союз сердец. Это политика, это выживание рода. У тебя нет ничего, кроме меча и доброго имени, а этого слишком мало. Ступай. И прошу тебя, не мучь ни себя, ни Жанну. Ей тоже будет тяжело, но она дочь своего отца и примет свою судьбу.
Элезар стоял, словно громом поражённый. Он хотел что-то возразить, закричать, но слова застревали в горле. Граф смотрел на него с искренним сожалением, но непреклонно. Юноша поклонился, чувствуя, как к глазам подступают жгучие, непрошеные слёзы, и молча вышел.
Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Жанны там уже не было. Элезар рухнул на ложе и уставился в потолок. В груди бушевала буря — отчаяние, гнев, обида, непонимание. Почему? Почему судьба так жестока к нему? Сначала смерть отца, а теперь и крушение последней светлой надежды.
В таком состоянии его и застал Александр, пришедший, как обычно, проведать друга после полудня. Монах, увидев бледное, искажённое мукой лицо Элезара, сразу всё понял. Он присел на край ложа и тихо спросил:
— Отказал?
— Да, — хрипло ответил Элезар, не поворачивая головы. — Она обещана другому. Какому-то важному придворному. А я для него — никто. Безродный бродяга.
Александр тяжело вздохнул. Он всей душой переживал за друга, но разум, закалённый жизнью в ином времени, где социальные условности были не менее, а порой и более жёсткими, подсказывал ему, что с этим ничего не поделать. Это ведь только в законах в будущем написано, что все равны. Но, кто платит больше, у того и прав побольше. И то, это на Западе такая простая формула, что у кого деньги- у того и власть. В России же всё чуть сложнее. У кого власть и сила, у того в руках жизни людей, которые имеют деньги, а уж тем более тех, кто их не имеет. И это всё Александр очень хорошо понимал. Насмотрелся с детства.
— Элезар, послушай, — начал он осторожно. — Я понимаю, тебе сейчас невыносимо больно. Но, быть может, это и к лучшему? Ты дал клятву отцу. Ты поклялся идти в Иерусалим. Мы с тобой обменялись крестами и обещали дойти до Гроба Господня вместе. Это наш путь. А мирские привязанности… они могут только отвлечь, сделать нас слабее. Может, Господь таким образом направляет тебя, убирает с твоего пути преграды?
— Преграды?! — Элезар резко сел на ложе, и глаза его сверкнули гневом. — Ты называешь мою любовь преградой?! Ты, который ничего не знаешь об этом! Ты… ты сам говорил, что мало что знаешь, кроме книг и молитв! Что ты можешь понимать?! Да ты сам хотел бросить Бога ради обычной жизни! Простой, обычной жизни! И я хочу жить, понимаешь?! Жить, а не просто исполнять клятву, словно бездушная кукла!
Александр опешил. Он никогда не видел своего друга в такой ярости, направленной на него.
— Я просто пытаюсь помочь, — тихо сказал он.
— Помочь?! — Элезар вскочил на ноги, пошатнувшись от слабости. — Ты помогаешь мне смириться, сдаться, отказаться от того, что делает меня живым?! Ты, который сам явился из другого мира, чтобы идти со мной, а теперь предлагаешь мне бросить всё и стать бездушным исполнителем клятвы? Да кто ты такой, чтобы судить?!
— Я твой друг, — твёрдо ответил Александр, тоже поднимаясь. — Твой названный брат. И я не хочу, чтобы ты погубил себя из-за девушки, которая тебе не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Пойми, Элезар, этот мир жесток. Ты не можешь получить всё, что хочешь. Иногда нужно принять волю Божью и идти дальше.
— Воля Божья?! — горько усмехнулся юноша. — А может, это не воля Божья, а воля жадного старика и трусливого короля? Может, за свою любовь нужно бороться, а не убегать, уткнувшись в молитвенник?
— Опомнись, что ты такое говоришь?! — Александр начинал терять терпение. — И что ты сделаешь? Вызовешь графа на поединок? Похитишь Жанну? Обесчестишь её и навлечёшь на всех нас гнев короля? Ты хоть понимаешь, чем это грозит не только тебе, но и всем нам? Тем русским людям, что пошли за тобой, Утреду, мне? Мы все с тобой!
— Значит, я должен отказаться от своего счастья ради вас? — Элезар почти кричал. — Вот какова твоя дружба?!
— Моя дружба в том, чтобы уберечь тебя от глупости! — почти спокойно, но с холодной злостью ответил Александр. — Ты сейчас как раненый зверь, который мечется и готов разорвать любого.
Элезар отвернулся к стене и замолчал. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Александр стоял посреди комнаты, чувствуя себя совершенно беспомощным и разбитым. Впервые с того самого дня, когда они встретились у дверей церкви в Хайтабю, между ними пролегла глубокая, болезненная трещина.
— Прости, — наконец выдавил из себя Элезар, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо и надтреснуто. — Я не должен был… Просто оставь меня сейчас. Пожалуйста.
Александр хотел что-то сказать, хотел найти слова, которые могли бы исцелить эту внезапную рану, но понял, что любые слова сейчас будут не просто лишними — они лишь причинят новую боль. Он молча кивнул, хотя Элезар и не мог этого видеть, тяжело вздохнул и вышел из комнаты, тихо притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. В тусклом свете коридора он на мгновение прислонился лбом к холодному камню стены, пытаясь унять гулкую пустоту в груди, а затем, перекрестившись, побрёл прочь из замка, под октябрьское небо Парижа.
Глава 2 Париж.
Прошло три дня. Три бесконечно долгих, серых, пропитанных октябрьской промозглой сыростью дня. Элезар почти не покидал своей комнаты в доме графа де Эспине. К счастью граф не прогонял его. Но и Жанну юноша больше не видел. Граф отправил её в имение.
Элезар лежал на ложе, уставившись в потолок, или сидел у окна, безучастно глядя на мокрые черепичные крыши Парижа. Он плохо ел и спал.
Александр, несмотря на ссору, приходил каждый день. Он стучался в дверь, окликал друга по имени, но Элезар либо не отвечал, либо бросал короткое «оставь меня». Монах не настаивал. Он понимал, что время для примирения ещё не пришло, и просто ждал, молясь за своего названного брата в маленькой часовне при странноприимной гостинице. Он чувствовал, что эта рана в душе Элезара гораздо глубже, чем казалось поначалу, и заживать она будет долго и мучительно.
Но Элезар не молился. Его душа словно окаменела. Он не мог смириться с отказом графа. Мысль о том, что Жанна, его Жанна, с её нежным голосом и тёплыми руками, достанется другому — какому-то безликому, но, несомненно, богатому и влиятельному придворному, — жгла его изнутри калёным железом. Он должен был узнать, кто этот соперник. Должен был понять, есть ли хоть какая-то, пусть самая призрачная, надежда. Его деятельная, воинственная натура не могла принять пассивное смирение, которое проповедовал Александр. Для него борьба была единственным способом существования.
На четвёртый день, собрав остатки сил, он поднялся с ложа. Голова кружилась, в висках стучало, но решимость придавала ему твёрдости. Он оделся в свою лучшую одежду — тёмно-синюю тунику, расшитую по вороту серебряной нитью, начищенные до блеска сапоги, накинул на плечи тяжёлый плащ, и пристегнул к поясу меч. Не кинжал, а именно меч — символ его достоинства свободного воина. Он больше не был просителем, пришедшим за милостью. Он был рыцарем, готовым отстаивать своё право.
Он вышел из замка графа де Эспине, не попрощавшись ни с кем. Миновал внутренний двор, где слуги, узнав его, почтительно кланялись, и через массивные ворота вышел на узкую улочку, ведущую к реке. Его путь лежал на остров Сите, к королевскому замку.
Париж жил своей обычной жизнью, равнодушной к страданиям одного безвестного юноши. По грязным, размытым недавними дождями мостовым сновали торговцы, ремесленники, монахи, нищие. Крики зазывал, скрип тележных колёс, блеяние овец, которых гнали на рынок, — всё это сливалось в привычный городской шум. Элезар брёл сквозь эту толпу, словно в тумане, не замечая ни толчков, ни злых или призывных окриков. Он перешёл по деревянному мосту, соединявшему правый берег с островом Сите, и вскоре оказался перед стенами королевского дворца.
Дворец, построенный ещё при первых Капетингах, представлял собой суровую каменную крепость, доминировавшую над островом. Его массивные стены, укреплённые квадратными башнями, говорили о том, что короли Франции всё ещё чувствовали себя не столько хозяевами, сколько военачальниками в окружении не всегда покорных вассалов. У ворот, обитых железными полосами, стояла стража — двое дюжих воинов в кольчугах и островерхих шлемах, с длинными копьями и каплевидными щитами, на которых был грубо намалёван герб королевского дома — золотые лилии на лазоревом поле.
— Стой! Кто таков? По какому делу? — преградил ему путь старший из стражников, хмурый мужчина с пышными усами.
— Я рыцарь Элезар, сын Петра из Хайтабю, посланник епископа Шлезвига и рыцарь свиты благочестивого Петра Пустынника, — твёрдо ответил юноша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У меня важное дело к Его Величеству королю Филиппу. Прошу доложить обо мне.
Стражники переглянулись. Имя Петра Пустынника, недавно побывавшего в Париже и удостоившегося аудиенции у короля, было им знакомо и вызывало определённое почтение. После недолгого совещания старший кивнул и приказал одному из своих подчинённых, которые были неподалёку, проводить посетителя в приёмную залу.
Элезара провели через внутренний двор, где суетились слуги и собаки, в одно из боковых зданий дворца. Его спутник, молодой парень с конопушками на носу, оставил юношу в небольшой комнате с каменными стенами, вдоль которых тянулись грубые деревянные скамьи. Здесь уже томилось несколько просителей — двое купцов с озабоченными лицами, монах с толстой книгой под мышкой и старуха в чёрном вдовьем платье, беззвучно шепчущая что-то под нос. Элезар присел на край скамьи и приготовился ждать.
Ждать пришлось долго, несколько часов. В комнате было холодно и сыро, пахло пылью и мышами. Элезар кутался в плащ, но озноб пробирал его до костей — сказывалась недавняя болезнь и слабость. Наконец, когда за узким окном уже начали сгущаться ранние осенние сумерки, дверь отворилась, и в комнату вошёл королевский референдарий — сухой, надменный старик в богатом, расшитом золотом платье, с цепью, указывающей на его должность. Он обвёл взглядом просителей и остановился на Элезаре.
— Ты — рыцарь из свиты Петра Пустынника? — спросил он скрипучим голосом.
— Да, господин, — Элезар встал и поклонился.
— Следуй за мной. Его Величество соблаговолил принять тебя.
Сердце Элезара забилось часто-часто. Он шёл за стариком по длинным, извилистым коридорам, освещённым редкими факелами, мимо стражи, застывшей у дверей, и пытался унять дрожь в коленях. Наконец, они вошли в малый тронный зал.
Это была относительно небольшая, но богато украшенная комната. Стены её были завешаны гобеленами, изображавшими сцены из Священного Писания и подвиги Карла Великого. Вдоль стен стояли рыцари королевской гвардии — закованные в броню, с обнажёнными мечами, неподвижные, словно статуи. В глубине зала, на возвышении под балдахином из пурпурного бархата, стоял резной трон из потемневшего дуба. На нём восседал король Филипп I.
Элезар ожидал увидеть величественного монарха, подобного тем, кого описывали в рыцарских романах. Но перед ним был грузный, обрюзгший мужик с одутловатым, испещрённым красными прожилками лицом и слезящимися глазами. Его одежда, хоть и богатая, сидела на нём мешковато, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Несмотря на свою тучность и явные следы невоздержанной жизни, в его взгляде ещё сохранилась былая властность и хитрость многоопытного политика.