"Борзый"

Я шёл к причалу. Воздух был холодным, влажным, пахнущим дымом и солью. «Борзый» стоял у пирса, дым уже поднимался из трубы, винт тихонько проворачивался в воде. Команда выстроилась. Лица серьёзные. Никто не улыбался. Никто не говорил. Только кивки. Только взгляды, иногда жесты.

Суни стояла у края пирса. Цветы в руках. Спина прямая. Волосы заколоты. Она не махала. Не плакала. Просто смотрела. Смотрела и уже начала ждать моего возвращения.

Ким открыл глаза. Фотография в его руке слегка дрожала от вибрации корпуса. «Борзый» набирал ход. Машина работала ровно, чувствуется рука старшего механика.

— Мичман, — раздался за спиной голос Глебова. — Через десять минут у меня тренировка абордажников. Освободи палубу от матросов.

Енсик убрал фотографию в карман, ближе к сердцу. Он выпрямился, и маска мечтателя исчезла, уступив место лицу офицера Флота Палавана. Вейлария осталась за кормой, скрытая горизонтом. Там, в пыли и шуме стройки, оставалась его жизнь, его будущее, его причина воевать.

— Сделаем, — твердо ответил Ким Енсик. — Но со следующего раза матросы будут на палубе. И будут сопротивляться. Мне тоже надо тренировать своих людей.

После модернизации на «Борзом» появилась штатная абордажная команда двадцать человек под руководством Глебова («Киндера»). В кубриках стало теснее, но в целом безопаснее. Глядя на их тренировки, я был уверен, что эти морпехи способны убивать любым предметом, даже голыми руками. А ведь еще три месяца назад они тоже были корейскими, филиппинскими крестьянами и русскими солдатами.

А еще Глебов отвоевал себе уголок в рубке, и организовал там радиоточку. Теперь на «Борзом» постоянно играет музыка. Кстати, очень хорошая музыка. И если бы Глебов не хулиганил, включая музыку на полную громкость… Колонки и усилитель делали звучание музыки настолько громкой, что она перебивала пароходные гулки, а мне казалось, что президент США Рузвельт прибежит из Америки разбираться, кто это хулинанит.

А вот от адмирала Иванова «Борзый» постоянно получал два сингала: «Адмирал выражает неудовольствие!» и второй, появившийся совсем недавно и не внесенный в международный код флажных сингалов «Киндер включил херню!».

А вообще «Борзого» превосходно модернизировали. Убрали 57-мм пушки, но добавили две 76-мм. Теперь на нем четыре 102-мм и четыре 76-мм орудия и один трехтрубный 457-мм торпедный аппарат. Мне поставили небольшую РЛС, как сказали из груза «Африканца», теперь рубка вся в экранах и ноутбуках, а я вижу все корабли на дальности пятьдесят миль.

Наш конвой из «Африканца», вышедшего из ремонта «Гонконга», «Борзого» и транспортов десяти узловым ходом идет на Палаван.

А «Борзый» как обычно рыскает вокруг каравана, заменяя и походное и боковое охранение.

15 июня 1902 года. 06 часов 00 минут. Южно-Китайское море. Остров «Гонконг», район Адмиралтейства, береговая станция Тамар, стоянка британского флота.

Небо над Виктория-харбором ещё не до конца освободилось от предрассветной синевы. Восток уже горел узкой полосой расплавленного золота, отражаясь в неподвижной воде гавани, но запад хранил глубокие, прохладные тени. Воздух был густым, влажным, пропитанным солёным бризом, запахом каменного угля, машинного масла и прелых водорослей, прибитых к каменным набережным Адмиралтейства. На склонах Пик-Виктории, окутанных лёгкой морской дымкой, ещё спали виллы британских чиновников, но внизу, у береговой станции Тамар, жизнь уже кипела в ровном, безжалостном ритме империи.

Пар поднимался над палубами, как утренний туман, только тёплый и пахнущий дымом сгоревшего угля. Десятки тысяч тонн стали и дерева, тысячи человек в белой форме, десятки котлов, разжигаемых с рассветом. Корабли эскадры стояли в строю, словно готовые к броску хищники. Головным, от главного причала Тамара, отошел броненосец «Альбион». Его броневые пояса, башни главного калибра, высокие мачты с сигнальными фалами и тяжёлые якорные клюзы дышали угрозой и порядком. Британским порядком. Палуба была отдраена до белизны, медные фитинги сверкали, а у орудий уже стояли расчёты в форменных кителях, ладони которых помнили шершавость маховиков наводки, вес снарядов и отдачу выстрелов.

Следом, сместившись к внешнему рейду, шли броненосные крейсера «Кресси» и «Сатледж». Длинные корпуса, бронированные барбеты, тяжёлые орудия среднего калибра, способные настигнуть и потопить любого, кто осмелится бросить вызов британскому флагу в этих водах. Их дымовые трубы уже испускали большие клубы дыма, смешиваясь с влажным воздухом. За ними выстроились бронепалубные крейсера — «Харибда», «Минерва», «Фэтон». Быстрее, манёвреннее, они предназначенные для разведки, преследования и прикрытия десанта. В авангарде, качаясь на лёгкой зыби, шел миноносец «Альбатрос» — длинный, узкий, с острыми обводами и низким силуэтом. Его котлы уже давали устойчивое давление, торпедные аппараты были развёрнуты, а вахтенный офицер на мостике сверял хронометр с восходом. Чуть поодаль, шел скромный, но надёжный корвет «Корнфлауэр», ветеран дальних походов, готовый к патрулированию и поддержке на мелководье. И за ними, вытянувшись в две линии, шли двенадцать транспортов: угольщики, десантные, грузовые пароходы с трюмами, полными ящиков с патронами, провизией, полевыми госпиталями и инженерными понтонами. И конечно солдатами. Их борта были исчерчены ржавчиной от морской соли, но механизмы работали безупречно.

В шесть часов ровно прозвучал сигнал. Не колокол, а низкий, вибрирующий гудок «Альбиона», от которого задрожали стёкла в конторских зданиях набережной. Краны на верфях Тамара замерли. Винты заработали сильнее, взбивая воду в белую пену. Корабли начали медленно ускоряться, выстраиваясь в кильватерную колонну.

Гонконг просыпался. На верхних террасах Пика ещё курились камины, но внизу, вдоль Квинс-роуд, уже открылись лавки, зазвучали голоса на кантонском, английском, хакка. Китайские джонки с высокими парусами отошли в сторону, уступая дорогу британскому флоту. Европейские чиновники в пробковых шлемах вышли на балконы клубов и контор, наблюдая, как эскадра выходит из гавани. Никто не знал, куда она направляется. Официально — учения. Неофициально — приказ губернатора Гонконга, председателя Исполнительного совета и главнокомандующего частями британской армии сэра Генри Артура Блейка. «Палаван. Обеспечить контроль. Подавить пиратские базы и узурпатора. Установить протекторат». Америка ещё не закрепила остров. Испанцы ушли. Хаос на архипелаге Сулу. Филиппины стали ничейной территорией. Британия начала действовать.

Восточный берег Коулуна ещё спал в тени, но на западе солнце уже коснулось воды, превратив её в жидкое зеркало. Южно-Китайское море встретило эскадру тёплым бризом, несущим запах далёких штормов и мангровых зарослей. Мачты отбрасывали длинные тени. Флаг адмирала развевался на грот-мачте «Альбиона». Котлы гудели. Машины стучали. Матросы стояли по местам: кто у орудий, кто у штурвалов, кто у сигнальных флагов. Дисциплина, отточенная десятилетиями колониальных походов. Британская мощь вышла покорять Палаван.

«Альбатрос» вышел вперёд, сканируя горизонт. За ним, сохраняя строй, шли крейсера. Транспорты плыли чуть позади, их кормы оставляли широкие белые полосы. Ветер усилился. Паруса на корвете «Корнфлауэр» были подняты на случай, если уголь придётся беречь. Но сегодня экономить не планировали. Палаван — восемьсот пятьдесят миль на юго-запад. Восемьдесят пять часов, трое с половиной суток ходу. Потом — высадка.

На мостике «Альбиона» контр-адмирал сэр Эдвард Хобарт Кэмпбел. И его заместитель капитан «Альбиона» Уильям Генри Смит смотрели в бинокль, жадно вглядываясь в горизонт.

«Альбион» возвышался над морем, как стальной остров, высеченный из британской стали и инженерного расчёта. Его корпус, длинный и приземистый, с высоко поднятым клиперным форштевнем, не качался на утренней зыби, а рассекал её с тяжёлой, неумолимой плавностью. Ватерлиния, отмеченная красной полосой, уходила в воду, но над палубой поднимались броневые башни, мачты-гиганты и две дымовые трубы, извергающие густой, сизый дым. Это был не просто корабль. Это была плавучая крепость, спроектированная для дальних морей, но несущая в себе всю тяжесть метрополии. И Британской мощи.

Его борта были защищены поясом из крупповской стали толщиной до шести дюймов, плавно сходящим к носу и корме. Башни главного калибра, массивные и угловатые, скрывали за десятью дюймами цементированной брони по два двенадцатидюймовых орудия в каждой. Коническая боевая рубка, увенчанная дальномерами и сигнальными прожекторами, стояла на палубе, как бронированный глаз империи. Ни один снаряд, выпущенный с деревянного или лёгкого стального корпуса, не мог пробить эту защиту без прямого, почти идеального попадания. «Альбион» не нуждался в большой скорости, чтобы быть смертоносным. Он был неумолимым. Когда епго башни разворачивались, палуба вибрировала. Двенадцатидюймовые стволы, каждый длиной в тридцать пять футов, ждали заряда. Один выстрел — и полтонны стали и взрывчатки летели на восемь миль, пробивая деревянные борта прау, каменные стены испанских фортов, сталь крейсеров и броню броненосцев. По бортам, в бронированных казематах, стояли двенадцать шестидюймовых орудий, готовых обрушить на противника стену огня и осколков за считанные минуты. А ещё десятки мелкокалиберных пушек, способных отсекать атаки миноносцев или штурмовые лодки. «Альбион» не стрелял часто. Но когда стрелял — море содрогалось.

Под ватерлинией гудели двадцать водотрубных котлов «Бельвиль», сжигающие тонны валлийского угля в час. Три паровые машины тройного расширения превращали пар в двенадцать тысяч лошадиных сил, вращая два гребных винта. Корабль развивал восемнадцать узлов, но его истинная мощь была не в скорости, а в инерции. Когда он шёл полным ходом, вода за кормой кипела, а низкая, ритмичная вибрация передавалась через палубы в кости матросов. Это был пульс индустриальной эпохи: пар, сталь, дисциплина. Никакого паруса, никакой удачи. Только расчёт, топливо и воля.

На грот-мачте развевался флаг адмирала Китайской станции. Под ним, на мостике, стояли офицеры в безупречной белой форме, с честью несущие бремя белого человека и готовые любому доказать превосходство Британии.

Впереди — открытое море. За кормой — Гонконг, город контрастов, имперский узел, где сходились торговля, шпионаж и сила. Сегодня флот нёс не грузы, а приказ. Не торговые контракты, а пушки. Южно-Китайское море приняло эскадру, как принимало тысячи кораблей до неё: без вопросов, без предупреждений. Только ветер, вода и сталь.

А на набережной четыре джентльмена: сэр Генри Артур Блейк, сэр Франк Ательстан Светтенхам, сэр Джеймс Стюарт Локхарт и вице‑адмирал сэр Сайприан Артур Джордж Бридж жадно вглядывались в корабли эскадры.

— Почему эскадру не возглавил вице-адмирал Бридж? — недоуменно спросил Светтенхам. — Мне почему-то не спокойно на душе. Такое ощущение, что мы чего-то не знаем. И чего-то не учли.

— Вот поэтому Бридж и не возглавил эскадру. — ответил Блейк. — Если рейд будет успешным, мы наградим контр-адмирала Кэмпбела. Если миссия провалится, то я послал эскадру на учения. Как она оказалась на Палаване? Пусть объясняет Кэмпбел.

Эскадра уходила на юго-запад. Солнце поднималось выше, заливая палубы золотом. Палаван ждал. И империя ждать не собиралась.

Глава 3

16 июня 1902 года. 06 часов 00 минут. Море Сулу. 1 километр севернее деревни Аборлан, центральный Палаван, штаб 1-го батальона морской пехоты королевства Палаван.

Подполковник Чэнь Гофу стоял на поросшем папоротниками склоне холма, вслушиваясь в мерный гул прибоя моря Сулу. Перед ним, в долине между зелёными холмами, раскинулась деревня Аборлан — цепочка крытых пальмовыми листьями хижин, окружённых огородами и банановыми рощами. Бирюзовые воды лагуны мягко накатывали на белоснежный песок, а в воздухе витал аромат жасмина и соли. Над головой кружили альбатросы и фрегаты, высматривая добычу в прибрежных водах.

Чэнь окинул взглядом свой батальон, расположившийся на склоне. Солдаты отдыхали в тени деревьев, чистили винтовки, проверяли снаряжение. На них была трофейная американская тропическая форма, захваченная в Маниле: выгоревшие на солнце хаки‑рубашки с короткими рукавами, шорты, широкополые панамы. Форма сидела неидеально, но была куда удобнее китайских мундиров — легче, удобнее в жару, быстрее сохнет после дождя. И русские не пожалели своих трофеев для них. Хотя они нас чужаками и не считают.

Мысли подполковника унеслись назад — к тем дням, когда его батальон ещё служил Китаю. Тогда это были плохо вооружённые оборванцы, больше похожие на крестьян с ружьями, чем на солдат. И хоть дисциплина не хромала, в маньчжурских подразделениях она всегда была на высоте, обучение сводилось к строевым смотрам, но не смотря на них форма ветшала на плечах его солдат. А деньги, выделенные Пекином на его батальон, воровал губернатор провинции.

Всё изменилось, когда к нему прибыл этот странный русский и предложил русскую службу всему батальону. Они не просто привезли оружие и деньги — они принесли систему. Фактически спасли от голода солдат и их семьи. Под их руководством батальон прошёл не через муштру, а реальные боевые тренировки, изучил тактику малых групп, освоил военную науку, причем такую, которой не было нигде. Русские офицеры требовали точности, пунктуальности, умения читать карты и ориентироваться по компасу и без него. Требовали беречь солдат. Как это отличалось от того, чему раньше их учили германские инструкторы.

— Порядок рождает силу, — часто повторял, ныне майор, Кротов, коренастый спецназовец ГРУ. — Солдат должен знать, куда идёт, зачем идет, в кого стреляет и кто прикрывает его спину.

И батальон стал другим. Теперь это были не ополченцы, а регулярные войска. И, судя по всему, даже имперская гвардия императрицы Цыси батальону не соперники, дисциплинированные, обученные, сплочённые. Русские инструкторы научили их использовать местность, маскироваться, вести разведку. Даже язык команд изменился — теперь в нём звучали русские слова: «вперёд», «огонь», «отход», «прикрытие». И мат. Русский мат. Боевая молитва русских — первое, что выучили его солдаты.

С моря донёсся низкий гул — это канонерки «Бедовый», «Бесстыдник» и «Крайний» заняли позиции у входа в лагуну, о чем подали сигнал. Их тёмные силуэты чётко выделялись на фоне бирюзовой воды. Корабли были небольшими, но хорошо вооружёнными.

Сержант Ли Чхан‑хо, бывший гардемарин, а теперь командир группы артиллерийской корректировки, подошёл к Чэню и отдал приветствие:

— Товарищ подполковник, канонерки на позициях. Готовы поддержать огнём по вашему сигналу. «Бедовый» возьмёт на себя северную окраину, «Бесстыдник» — центр деревни, «Крайний» — южную часть. Дистанция — два кабельтовых, командир дивизиона канонерок капитан 3 ранга Дмитров на связи.

— Хорошо, — кивнул Чэнь. — Огонь только по моей команде. И предупредите капитанов: избегайте попаданий в жилые дома, если можно. Нам не нужна резня.

Сержант улыбнулся:

— Они всё поняли. Капитаны сами отцы. Они знают цену мирным жителям.

Подполковник снова посмотрел на деревню. Он знал, что в Аборлане живут рыбаки, собиратели жемчуга и охотники на черепах. Они торгуют с соседними островами, уважают старейшин и боятся духов предков. Для них король Палавана — далёкая фигура, а вот чужаки с ружьями — вполне реальная угроза. И пираты, которые постоянно грабят деревню, делая нелегкую жизнь этих людей вовсе невыносимой.

Будут ли они сопротивляться?

Возможно. В деревне есть мужчины, умеющие обращаться с оружием. Возможно, они спрятали несколько старых винтовок, доставшихся от испанцев или американцев. Возможно, в деревне укрываются пираты. Они. угрозой оружия, заставят людей воевать.

А может, и нет. Слухи о новом короле дошли и сюда. Жители Аборлана могли решить, что сопротивление бессмысленно или могли решить, что власть короля лучше власти пиратов.

Чэнь не хотел лишней крови. Он мечтал войти в деревню мирно, объявить о новом порядке, назначить старосту, обеспечить безопасность торговли и жизни этих людей, которые жили еще хуже чем они в Китае. Но если придётся стрелять…

Он коснулся рукояти маузера в кобуре. Приказ был чётким: установить контроль над Аборланом. Любой ценой.

Капитан Ли, командир первой роты, подошёл к Чэню:

— Товарищ подполковник, люди готовы. Разведчики доложили: в деревне около двухсот жителей, вооружённых мужчин — не более тридцати. Укреплений нет, только плетёные изгороди.

— Хорошо, — кивнул Чэнь. — Действуем по плану. Все как в приказе. Если сопротивления не будет — входим колонной, без стрельбы. Если откроют огонь — отвечаем прицельно, избегаем жертв среди женщин и детей.

Ли кивнул и отошёл. Солдаты начали строиться. Кто‑то перекрестился по русскому обычаю, кто‑то прошептал молитву духам предков.

Над морем пронёсся порыв ветра, взъерошив пальмовые листья. Чэнь вдохнул полной грудью — воздух был густ и тёпел, напоен ароматами жасмина, соли и влажной земли. Где‑то вдали перекликались попугаи, а с моря доносился крик чаек, альбатросов и фрегатов.

Он ещё раз окинул взглядом пейзаж: море, пальмы, крыши Аборлана. Красота этого места казалась хрупкой, будто фарфоровая ваза. Одно неверное движение — и она разобьётся.

Но долг есть долг.

— Вперёд, — тихо сказал он. — И да хранят нас всех боги.

Батальон двинулся вниз по склону, растворяясь в тени деревьев. Впереди ждала деревня Аборлан — и решение, которое определит судьбу этих людей на годы вперёд.

16 июня 1902 года. 07 часов 00 минут. Море Сулу. Северная окраина деревни Аборлан, центральный Палаван.

Утро ещё не разогрело воздух до привычной тропической духоты, но влажность уже висела над землёй тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Солнце, поднявшееся над гребнями известняковых холмов, пробивалось сквозь кроны диптерокарпусов и Палаванских вишен, достигающих 20 метров в высоту, отбрасывая на землю длинные, дрожащие тени. Море у берега отлило бирюзой, пенясь у коралловых рифов, и становясь прозрачным у песчаного берега, а ветер, пробираясь сквозь мангровые заросли и кокосовые рощи, нёс с собой запах соли, прелой листвы и едва уловимый аромат цветущего иланг-иланга. Вдалеке стрекотали цикады, перекрикивались птицы-носороги, а где-то за поворотом тропы глухо шумел водопад, сбегающий по базальтовым уступам.

Деревня Аболан вытянулась вдоль узкой грунтовой артерии, ведущей от бухты вдоль речки, вглубь острова. Хижины из бамбука и нипа-пальмы стояли на высоких сваях, спасаясь от приливов и ночной сырости. Крыши, круто спущенные к земле, были покрыты спрессованными листьями, стены сплетены в характерный узор «савали», полы выложены расщеплённым бамбуком, отполированным годами босых ног. В центре поселения расчищена площадка для собраний, вокруг неё разбросаны огороды с таро, бататом, бананами и папайей. У края тропы лежат вытащенные на песок длинные лодки-банка с резными носами, напоминающими головы морских змей. Дым от утренних костров стелется низко, смешиваясь с запахом жареной рыбы, сушёного кокоса и влажной земли.

На площадке и вдоль домов собралось чуть больше половины жителей. Это были преимущественно представители коренных народов Палавана тагбануа и куянон, а также несколько семей метисов и переселенцев с Висайских островов. Мужчины носили набедренные повязки из домотканой пинтук-ткани, некоторые поверх набрасывали лёгкие куртки без рукавов. Женщины были одеты в свободные рубахи-камиса и длинные юбки-саюнг, волосы убраны в пучки, прикрытые плетёными повязками. На головах у стариков и работающих в поле виднелись традиционные салокоты из ротанга. Лица жителей были серьёзны, глаза внимательны, но в них не было ни открытой вражды, ни панического страха. Скорее, это была настороженность людей, переживших смены властей, но сохранивших веру в то, что завтра может быть лучше. Старики стояли в первых рядах, опираясь на полированные руками посохи, женщины сжимали в руках корзины с манго, дурианами и кореньями, дети жались к матерям, но все же выглядывали из-под рук с тихим любопытством.

Колонна вошла в деревню под бой барабанов. Рыжая пыль поднималась под ботинками и сандалиями солдат, но строй держался ровно. Войска Палавана, одетые в лёгкие тропические мундиры цвета выжженной травы, с закатанными до локтей рукавами и широкими полями полевых шляп. Вместо тяжёлых европейских ботинок многие носили кожаные сандалии на толстой подошве, удобные для каменистых троп и болотистых низин. За спинами висели винтовки Mauser, у поясов качались местные боло, у некоторых на груди болтались патронташи из выделанной кожи. Знаки различия были скромны, но читаемы. Дисциплина чувствовалась не в жёсткой выправке, а в синхронности шагов, в приглушённых командах, в привычке солдат двигаться экономно, бережно, как люди, знающие цену каждому литру воды и каждому шагу по жаре.

Впереди, на невысокой островной лошади, ехал подполковник Чэнь Гофу. Его мундир сидел безупречно, но без излишнего лоска: ворот расстёгнут на один крючок, фуражка сдвинута чуть назад, на груди скромная русская медаль, единственная за многолетнюю службу, Китай наградами его не отметил. Лицо смуглое, скулы чёткие, взгляд спокойный и изучающий. Он не смотрел на толпу как на подчинённых или побеждённых, а как на людей, с которыми предстоит делить завтрашний день. Ни один солдат не держал винтовку на изготовку. Винтовки в положении на ремень, штыки отомкнуты и в чехлах на поясе.

Когда передовой дозор пересёк условную границу деревни, отмеченную старым фикусом и каменным жертвенником, барабаны замолчали. Остался только ритм шагов, дыхание лошадей и шелест листьев. Старейшина в выцветшей накидке на плечах сделал шаг вперёд. Чэнь Гофу остановил лошадь, спешивается, снимает фуражку и кладёт руку на грудь в жесте, понятном без перевода. Молчание длится несколько секунд. Затем старик произносит приветствие на тагбануа, голос ровный, без дрожи, без фальши. Подполковник отвечает на ломаном, но разборчивом местном наречии, кивая. Солдаты остаются неподвижными. Женщины медленно выставляют корзины с фруктами. Дети перестают прятаться. В воздухе висит не страх, а ожидание, похожее на то, что бывает перед первым дождём после засухи: земля ещё суха, но небо уже обещает перемену.

Природа Палавана была немой свидетельницей этого момента. Джунгли за спинами жителей дышали влажным теплом, море шептало у песчаной кромки, ветер колыхал листья нипа, а солнце, поднявшись выше, рассыпало по крышам хижины золотые блики. Это не было завоеванием. Это был приход новой власти, новой силы, способной защитить этих людей. И в молчаливом взгляде солдат, в настороженных, но не сжатых кулаках жителей, в корзине манго, поставленной у ног подполковника, читалась одна и та же тихая мысль: завтра должно быть лучше, чем вчера.

16 июня 1902 года. 17 часов 00 минут. Море Сулу. Северная окраина деревни Нарра, центральный Палаван.

Подполковник Чэнь Гофу в последний раз окинул взглядом деревню Нарра, раскинувшуюся у вдоль дороги, идущей из Пуэрто Принсессы на юг Палавана, на берегу моря Сулу. Белые песчаные пляжи, изумрудные пальмы, бирюзовая вода — красота этого места казалась почти нереальной. Но за идиллическим пейзажем скрывалась угроза: в деревне укрепился отряд из сотни пиратов, не один год, терроризировавший прибрежные поселения Палавана.

Чэнь понимал: его задача — не просто разбить противника, но и максимально сохранить жизни мирных жителей. Король Палавана доверил ему установление порядка на острове, и подполковник твёрдо решил выполнить приказ с минимальными потерями.

Батальон занял исходные позиции на склонах холмов, окружающих деревню с трёх сторон. Солдаты маскировались среди густой растительности — папоротников, бамбуковых зарослей и низких кустарников. С вершин холмов открывался отличный обзор на деревню: узкие улочки, крытые пальмовыми листьями хижины, огороженные плетнями участки.

В воздухе витал аромат жасмина и соли, смешиваясь с запахом влажной земли после прошедшего дождя. Где‑то в джунглях перекликались попугаи, а с моря доносился мерный гул прибоя. Эта мирная картина резко контрастировала с предстоящим боем.

Чэнь ещё раз проверил план атаки, разработанный по новым русским правилам:

Первый эшелон — малые группы по 3–5 человек. Их задача — скрытное выдвижение к окраинам деревни, подавление огневых точек, создание условий для продвижения основных сил.

Второй эшелон — основные силы батальона, развёрнутые в цепи. Они должны были завершить зачистку и взять деревню под контроль.

С моря поддержку обеспечивали канонерки «Бедовый», «Бесстыдник» и «Крайний». Их тёмные силуэты чётко выделялись на фоне бирюзовой глади моря Сулу. Корабли заняли позиции у входа в лагуну, готовые открыть огонь по сигналу, и не допустить бегства пиратов.