Анекдоты про востоковедов

«… Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей…».

Григорий Максимович в последние годы «с охотой роется в хронологической пыли» разных архивов, увлечённо и плодотворно исследует историю нашей науки и культуры. Но есть, помимо письменных, еще один источник сведений о прошлом, которым не обязательно пренебрегать. Это анекдоты о деятелях культуры и науки. Анекдот (этимологически «не-изданный»), разумеется, жанр преимущественно устный. В устном бытовании анекдотов большую роль играют интонации, произношение, мимика, жесты и такие звуковые элементы, которые невозможно отразить на письме (имитация акцента, причмокивание, присвистыванья, звукоподражательные возгласы). Полноценная жизнь устного рассказа недолговечна. Использование видеозаписей возможно, но вряд ли удобно. Трудно представить, что кто-либо будет «смотреть» анекдоты, суть которых заключается именно в их краткости и «уместности». Высказывается справедливое, на мой взгляд, мнение, что анекдоты прекрасно адаптируются к Интернету и хорошо в нём «уживаются». Эта «всемирная помойка» оказалась для анекдота идеальной средой, а «характер распространения анекдотов наконец-то стал соответствовать природе жанра» (Курганов, с.9). Анекдоты в Интернете не только распространяются, но и архивируются, что важно для историков. Ведь, по наблюдению А.Г.Манькова, высказанному в дневниках 30-х гг. прошлого века, «… тот, на чью долю падет когда-либо трудное дело написания истории быта наших времен, несомненно, не пройдет мимо замечательной его страницы – анекдотов» (Маньков, с.73). Относится это, однако, лишь к тем образчикам этого жанра, которые рассчитаны на всеобщую аудиторию (см., например, anekdot.ru и проч.).

Одну разновидность или специфический разряд анекдотов, не представляющих интереса для массовой публики, утратить было бы жалко. Имеются в виду анекдоты, которые можно классифицировать как «исторические» – устные рассказы о реальных людях и об «анекдотических» случаях из их жизни, за которыми также могут стоять вполне реальные события, происшествия и ситуации. В каком-то аспекте эти тексты, будучи записанными и опубликованными, могут способствовать лучшему пониманию характеров действовавших лиц, прояснению отдельных фактов и эпизодов их биографий, а также и нравов уходящей эпохи. К ним не относятся, разумеется, большинство так называемых «анекдотов о Пушкине» («… однажды Пушкин и Лермонтов…» и т.д.). Это истории о знаменитых и менее известных, но реальных личностях, бытующие в определенных достаточно узких кругах на протяжении многих лет. Анекдоты о самых знаменитых обычно попадают в конце концов в печать и сохраняются для потомков, так, например, всем памятны публикации анекдотов об античных философах, правителях древнего и нового времени, остроумных писателях, артистах и полководцах. Другие же такие устные рассказы интересны лишь для тех, кто лично знал того или иного персонажа анекдота или хотя бы слышал о нём. Это своего рода «семейные» предания или местные легенды.

Так, в Петербурге до сих пор ходят анекдоты о профессоре-химике Иване Алексеевиче Каблукове (1857 – 1942), отличавшемся, по этим рассказам, феноменальной рассеянностью.

Рассказывают, что однажды профессор Каблуков забыл где-то зонтик. Обнаружив пропажу, он вспомнил, что побывал в булочной. Зашёл он в булочную Филиппова и спросил:

– Не оставил ли я здесь свой зонтик?

Зонтика не нашли. Зашёл он и к Елисееву, но там тоже его зонтика не было… Наконец, пришёл он в булочную Мюллера:

– Нет ли у вас моего зонтика?

– Вот Ваш зонтик, господин профессор!

– Я же говорил, что немцы честнее, – заключил Каблуков.

________

Для того, чтобы оценить этот анекдот, нужно вспомнить, что в Петербурге были когда-то немецкие булочные («… И хлебник, немец аккуратный…» – из «Евгения Онегина»).

________

Изрядное число забавных историй рассказывается в академической среде и в около-университетских кругах о наших коллегах – востоковедах, историках и филологах. В целом, публикаций университетского фольклора немного. Так, не хочется даже упоминать авторов сборника «Легенды и мифы Университета» (СПб., 1999), – это жалкое собрание описаний каких-то студенческих пьянок, настолько обильно и, главное, безвкусно сопровождаемое матерщиной, что становится стыдно за наш студенческий фольклор.

В публикуемой ниже подборке, преподносимой Григорию Максимовичу по случаю его Дня рождения, собраны анекдоты преимущественно про петербургских (петроградско-ленинградских) учёных, связанных с Восточным факультетом СПбГУ (деканом которого с 1995 г. избирается публикатор этой выборки). Со многими из них Григорий Максимович знаком, о некоторых даже писал по архивным данным (в частности, об академике В.В.Струве: Бонград-Левин, 2000). Рассказывались эти истории (а в правдивости лежащих в основе многих из них эпизодов – нет особых причин сильно сомневаться) во время дружеских застолий, банкетов, фуршетов по случаю юбилеев, дней рождений, памятных заседаний, а иногда, к сожалению, и на поминках. Имея долголетний опыт полевой работы по собиранию фольклора на иранских языках, я часто по привычке датировал свои заметки и не счёл излишним как-то документировать и публикуемые ниже записи в тех случаях, когда это оказалось возможно («Слышал от NN, тогда-то» – в скобках после записи). Большинство записей сделано 90-х годах, многие были рассказаны неоднократно и в разных вариациях. Два – три анекдота взяты из газетных и журнальных публикаций, а в одном-двух случаях я был участником или очевидцем. Порядок расположения – приблизительно хронологический и тематический, а также выборочно по-именной. Прилагаются самые краткие биографические справки об упомянутых персонажах и рассказчиках.

Надеюсь, что Григорий Максимович хотя бы несколько раз улыбнётся или, может быть, даже посмеётся читая эти нехитрые истории (а, может быть, даже использует в своих изысканиях?). Смех, говорят, укрепляет здоровье и удлиняет жизнь, а смеются и смешат обычно люди хорошие и добродушные…

Орбели в компании поклонников Мариэтты Шагинян встречал её, никогда не видев, но только прочитав её романтически-эротические стихи1, на вокзале.

– Я пойду и первым расцелую её, – сказал Орбели и вошёл в вагон с букетом цветов.

– Ну как? – спросили его друзья, когда он вскоре вернулся на перрон.

– Тьфу! – сплюнул Орбели и быстро пошёл прочь.

Мариэтта была, говорят, уродлива и горбата.

Лев Васильевич Ошанин пересказывал академику Бартольду со слов деятеля Бухарской революции, делегата Учредительного собрания от Туркестана, Файзулло Ходжаева, как тот ездил к Керенскому. «Керенский, – говорил тогда Ходжаев Ошанину, – всем всё хочет дать поровну, а так нельзя. Вот орёл, когда справлял туй (обрезание или свадьбу) своему сыну и звал всех на туй, всем животным примерка делал. Брал зайца, ставил в зад косточку, мерил, сколько сможет скушать. Потом горлинку брал, тоже косточку в зад ставил, сколько мяса войдёт… Надо примерка делать, а потом давать. Керенский примерка не делает…».

– Г-г-г-г-горлинка мяса не ест, – заметил Василий Владимирович (он заикался и косил).

Студентки Розенфльд и Успенская нажаловались на Елену Михайловну Пещереву, что она не читает с ними современных иранских газет, а читает только классические тексты.

Елену Михайловну хотели уже прорабатывать на собрании. Но она оправдалась, что для того, чтобы учить современный язык, надо каждый год ездить в страну, «лечить» язык, особенно тем, кто его «портит», общаясь с плохо говорящими учениками.

Зарубин сказал ей:

– Ах, как Вы здорово вывернулись!

Зарубин жаловался Елене Михайловне Пещеревой, что Фрейман разводит на кафедре маниловщину.

– Ну, если Александр Арнольдович – Манилов, – подытожила Елена Михайловна, – то тогда Вы, Иван Иванович, – Собакевич!

Зарубин обиделся и долго с ней не разговаривал.

Иосиф Абгарович Орбели встретил на Дворцовом мосту (по обычному пути между Университетом и Эрмитажем) Василия Васильевича Струве и с гордостью объявил ему:

– Василий Васильевич, Вы знаете, у меня родился сын!

– И что же известно, кто его мать? – спросил В.В.2

Однажды Орбели вышел с Лившицем из Института востоковедения на Дворцовую набережную. Мимо проходила бывшая жена Орбели…

– Ну и город, – негодовал Иосиф Абгарович, – нельзя по улице

пройти, чтобы не встретить жены!

Орбели жаловался коллегам на свою жену:

– Тотя такая глупая, я учу сына грабару, а она требует, чтобы я учил его немецкому языку. Я рассказываю Мите про Арарат, а она говорит: расскажи про Монблан! Ну как можно быть такой дурой…

У Мариэтты Шагинян был муж, известный переводчик, высокий дородный мужчина, которого обычно представляли как мужа Мариэтты Шагинян.

Академику Орбели его тоже представили так:

– А это муж Мариэтты Шагинян.

– А днём он чем занимается? – поинтересовался Иосиф Абгарович.

Орбели предупредил коллег, которые показали ему какие-то эротические картинки в рукописном собрании Института востоковедения:

– Вы тут поосторожнее, у вас же тут есть девушки…

Яна Александровна Часова, натолкнувшись в факультетском коридоре на академика Орбели, бывшего тогда деканом, радостно воскликнула:

– Иосиф Абгарович, наконец-то я Вас поймала!

– Я не блоха3, чтобы меня ловить, – изрёк Орбели.

Восточный факультет находится в университете на особом привилегированном положении. Один преподаватель работает с тремя студентами. А объясняется всё очень просто. К Сталину пришёл Орбели и сказал:

– Иосиф Виссарионович, ты понимаешь, восточные языки – такие же трудные, как и грузинский. Давай сделаем коэффициент 1:3».

И Сталин подписал нужную бумагу.

В январе 1951 года один за другим умирали академики. Сперва похоронили китаиста Василия Михайловича Алексеева. В конце января, вскоре после погромного выступления Люциана (прозванного студентами «Поллюцианом»)5 Климовича скончался академик Крачковский. Потом умер президент Академии наук Вавилов в Москве… Академик Струве был распорядителем на гражданских панихидах. На очередной панихиде подходит к нему Абдуррахман Тагирович Тагирджанов и вместо того, чтобы просто поздороваться, начинает, по восточному обыкновению, подробно расспрашивать о здоровье («Ну как поживаете? Как здоровье? Не болеете ли чем?»).

Сбитый с толку Василий Васильевич бормочет:

– Ну, да пора уже, пора, – и тут ему надо открывать гражданскую панихиду, запутавшись, он начинает словами:

– С большим удовольствием…, – он делает паузу, и, словно опомнившись, продолжает, – мы видим как молодежь приходит на смену старшему поколению…

Во время «дискуссии» после выхода статьи Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» Десницкая требовала от Абаева раскаяться, публично отречься от марризма и признать сталинское учение о языке.

– Пассажиру с тяжёлыми чемоданами, – объяснял Василий Иванович, – труднее пересесть на новый поезд, чем тому, у кого нет никакого багажа…

Василий Иванович Абаев на своём 95-летии сказал:

– Когда я был маленьким, то помогал старшим, а они мне в благодарность по осетинскому обычаю желали: «Живи долго!». 6Ну, я и не смог ослушаться старших.

Таджикского академика Ниязмухммедова7 хотел когда-то извести его коллега и, чтобы лишить ума, намеревался подмешать ему в плов мозг дохлого чёрного ишака. Об этом стало как-то известно Ниязмухаммедову.

– Эта своличь Обид савсем тёмный дурак – возмущался Ниязмухаммедов, – чёрный ишак эффект не даёт, надо было взять мозг белого ишака!

Бертельс переводил Низами и никак не мог понять какой-то строки. Ночью во сне ему явился Низами и объяснил смысл стиха. Бертельс рассказывал об этом курьёзном случае, но вскоре позабыл о нём.

Через несколько лет, перед празднованием юбилея Низами в Баку его вызвал к себе Багиров («азербайджанский Сталин»). Евгений Эдуардович со страхом вошёл в кабинет. Багиров встретил его очень любезно, расспросил о работе, а потом подвёл к занавешенному у стены предмету и торжественно откинул занавеску. За ней был портрет пожилого бородатого мужчины в высокой чалме.

– Ну как, – испытующе глядя на Е.Э., спросил Багиров, – похож?

Евгений Эдуардович сразу не нашёлся, что отвечать, и замешкался…

– Нет, ты говори, похож или нет? – допытывался Багиров.

Бертельс начал было объяснять что-то, Багиров оборвал его:

– Но ведь ты же его видел? – настаивал он.

– Похож, похож, – сообразил Бертельс и поспешил ретироваться.8

К празднованию юбилея Рудаки9 главным местным таджикским художником был написан портрет поэта. Возможно, при написании его художник пользовался реконструкцией по черепу, воссозданной знаменитым скульптором-антропологом Герасимовым.10

Портрет «Отца поэтов» показали Садриддину Айни.

Он долго молча стоял перед картиной, а потом изрёк:

– Асп. (По-таджикски это значит «лошадь») – И удалился.

Все остались в полном недоумении.

Позже выяснилось, что «Асп» («Лошадь») – это прозвище дяди главного художника, который торговал урюком на самаркандском базаре. У него была длинная как у лошади челюсть.

– Он своего дядю нарисовал, – объяснял Айни.

Уйдя из дома, Струве иногда забывал, куда ему нужно идти: в Эрмитаж, в Университет, в Институт востоковедения… Тогда он звонил домой и спрашивал изменённым голосом:

– Позовите, пожалуйста, Василия Васильевича!

– А он сейчас в Университете на Учёном совете, – отвечали ему всё понимавшие домашние, и Струве направлялся в Университет.

Орбели позвонили, в бытность его деканом, с факультета и

спросили:

– Иосиф Абгарович, Вы сегодня будете на факультете?

– А разве я нужен? – удивился Орбели.

Орбели уговаривал Кононова стать деканом вместо него. Андрей Николаевич всячески отказывался под тем предлогом, что у него болит сердце и плохо с глазами.

– Я хочу жить, – сказал Кононов Иосифу Абгаровичу.

– Нет, вы только подумайте, – возмущался Орбели, – он хочет жить! А я, следовательно, не хочу!

Однажды Кононов на заседании кафедры положил на стол портфель, открыл его, и из портфеля выкатилась поллитра и колбаса. Андрей Николаевич сначала оторопел, но сообразив в чём дело, побагровел от возмущения и объявил:

– Это мне Александр Алексеевич свой портфель подсунул!

Оказалось, что он случайно поменялся похожими портфелями с Холодовичем, про которого было известно, что буфетчица специально держит для него бутылку. Холодович выпивал перед лекцией стакан водки и читал, по отзывам, блестяще.

Юрий Владимирович Петченко в конце 50-х вернулся из Индии и заявился в деканат Востфака в роскошной кожаной куртке с молниями.

– А это что тут за водолаз?! – вопросил Андрей Николаевич Кононов.

Из кабинета разъярённого Орбели вышел пришибленный Илья Павлович Петрушевский. Орбели, теребя свою пышную бороду, что он делал всегда, когда сердился, ходил по кабинету, восклицая:

– Кто чем думает, тот за то и держится!

Илья Павлович имел обыкновение держать руки за спиной пониже пояса.

Академик Струве, когда его спрашивали, не родственник ли он известному парижскому эмигранту, легальному марксисту Петру Бернгардовичу Струве, отвечал кратко:

– Даже не однофамилец!

Встречая Моисея Семёновича Альтмана на Университетской набережной, Струве приветствовал его так:

– Здравствуйте, Моисей Соломонович!

И так много раз. Альтману это надоело, он решил отомстить и однажды сказал Василию Васильевичу при встрече:

– Здравствуйте, Пётр Бернгардович!

С этой поры Струве больше не оговаривался.

Будучи директором Института востоковедения, Струве издал приказ: «С такого-то числа считать меня в декретном отпуске».

Он думал, что все отпуска по декрету.

Однажды на государственном экзамене академик Струве принял одного из членов комиссии, очень молодо тогда выглядевшего преподавателя-япониста Андрея Андреевича Бабинцева за студента и начал его спрашивать. Андрей Андреевич на все вопросы охотно отвечал.

Василий Васильевич его похвалил, предложил поставить «отлично» и был немного смущен, узнав, что это не студент, а член экзаменационной комиссии.

На экзамене по древней истории академику Струве попался студент, который честно признался, что подготовиться к экзамену не успел.

– Голубчик, – обратился к нему Василий Васильевич, – Вы на лекции ходили?

Студент промямлил что-то в том роде, что, мол, на лекциях бывал.

– Ну вот и отлично, – обрадовался Василий Васильевич, – скажите мне, пожалуйста, между кем и кем были греко-персидские войны?

На экзамене Струве спросил студентку:

– Где жил Саргон Аккадский?

– В Аккаде, – догадалась студентка.

– Вы первая из 34 экзаменующихся, кто ответил правильно, – сказал Василий Васильевич и поставил «отлично».

На поминках по арабисту Матвееву Большаков рассказывал, что однажды академик Струве на каком-то экзамене всем поставил пятёрки и только Матвееву – четвёрку.

А произошло это следующим образом. Во время экзамена в аудиторию зашёл тогдашний секретарь партбюро и присел послушать, как отвечают студенты. Струве после ответа студента Матвеева спросил его:

– Ну как отвечал студент?

– Хорошо, хорошо, – сказал партийный секретарь.

Струве и поставил «хорошо»…

В.В.Струве ставил отметки по следующему принципу: не знает, но понимает – «отлично». Не знает, не понимает, но учил – «хорошо». Не знает, не понимает, не учил, но интересуется – «удовлетворительно». А кто же скажет, что не интересуется?

Однажды академик Алексеев11 поставил всем на экзамене пятерки. В деканате ему напомнили:

– Василий Михайлович, а Вы знаете, что оценки бывают разные?

Вы уж следующий раз будьте повнимательнее!

На следующем экзамене Василий Михайлович опять ставил всем пятерки, но под конец вспомнил о требовании деканата и поставил последнему студенту тройку.

– Василий Михайлович, – обиделся студент, – разве я отвечал хуже других?

– Голубчик, – утешал студента академик, – отвечали Вы лучше всех, но Вы понимаете, отметки бывают разные…12

На заседании, посвящённом дешифровке надписей на черепках из древней парфянской столицы Нисы в Туркмении, Винников читал эти письмена как арамейские, Лившиц с Дьяконовым – как парфянские.

– Как ваше «п», так может быть «б», – возмущался Исаак Натанович (со своим утрированным местечковым акцентом), – а моё «п» – не может! Таки я тгэбую гавнопгавия!

Председательствующий Струве, как всегда спит, но просыпается, когда прекращаются звуковые колебания, и обращается к Фрейману:

– Александр Арнольдович, какое Ваше мнение?

Фрейман открывает рот, но долго не решается ничего сказать и шамкает что-то, – Струве засыпает. Фрейман закрывает рот, Струве просыпается и говорит:

– Ну вот и прекрасно, Александр Арнольдович, теперь мы всё знаем о парфянском языке.

Академику Струве приписывается высказывание: «Сплю я однажды и вижу сон, что председательствую на Учёном совете… Просыпаюсь – и действительно – я на Учёном совете…».

На заседании Учёного совета Востфака зашла речь о распределении выпускников. Выступавший сообщил, что несколько человек получили распределение в МГБ.

– Вы хотите сказать в МГУ? – переспросил Виктор Иванович Беляев.

– Нет, в МГБ, – подтвердил выступавший.

– А что это такое? – вопрошал недоумевающий Виктор Иванович.

Члены Учёного совета испуганно потупили взоры и промолчали.

60-ые годы: на учение по МПВО («Гражданской обороне») созываются все заведующие кафедрами, сотрудники ректората…

Туповатый майор, когда все расселись, окидывает строгим взглядом притихшую аудиторию и торжественно провозглашает:

– Итак, началась война, какие будут ваши действия?

Илья Павлович Петрушевский тихонечко встаёт, бочком выходит из аудитории, спускается вниз в деканат, просит разрешения срочно позвонить домой, набирает номер и шепотом говорит:

– Галиночка, ты знаешь, началась война, иди в сберкассу, возьми всё…

Академик Крачковский пригласил гостившего в Ленинграде видного чешского востоковеда Яна Рипку в столовую Дома Учёных пообедать. Сели за столик, заказали обед подоспевшему официанту.

– Что будете пить? – спросил официант.

– Пиво… две бутылки, – заказал Игнатий Юлианович.

– И поллитра водки, – добавил Ян Рипка.

Игнатий Юлианович, по словам его жены, Веры Александровны, был очень сконфужен, долго оправдывался и говорил, что сегодня он очень оплошал.

На защите какой-то узбекской диссертации в Дубовом зале Института археологии с разгромными отзывами выступали оппоненты, ругали диссертацию и предлагали отправить на доработку. Председательствовавший Струве, как всегда, спал. Проснувшись он сказал:

– Ну, вот и хорошо. Замечательная, талантливая работа. Будем голосовать!

Голосование было единогласным – «за». Крачковский прошептал:

– Василий Васильевич, а водку надо пить дома!

На защите одной диссертации по осетинскому языку первый оппонент, профессор Холодович, коснулся только Введения и раскритиковал его за массу глупостей и ошибок.

– Я показал полную несостоятельность Введения к диссертации, – заключил он свой отзыв, – осетинского яыка я не знаю, поэтому оценивать основную часть не могу. Но если второй оппонент покажет, что в работе есть что-то ценное, то тогда эта часть засияет как Эсмеральда на фоне Квазимодо…

Вторым оппонентом был Фрейман, диссертация была защищена.

На докторской защите Льва Николаевича Гумилёва в Эрмитажном театре председательствовал Василий Васильевич Струве. Лев Николаевич говорил о тюркском кагане, который в таком-то году пошёл с войском на юг, чтобы закрепить границы между Степью и Русью и т. д.

Присутствовавший на защите Кляшторный, трепеща от смущения, выступил и сказал, что этот каган пошёл походом не в таком-то году, а совсем в другом, и не на юг, а на восток, и не расширять границы, а украсть в жёны чью-то дочь и т. п.

– Есть историки и историки, – выступил в своё оправдание Гумилёв, – одни любят, как выразился Маяковский, рыться в окаменевшем дерьме, то есть в фактах, а другие, используя интуицию, решают глобальные проблемы истории народов…