Драконья кровь. Книга первая: Искра бури

Глава 1: Прах и Кости

Тьма. Она была не просто отсутствием света, а плотной, удушающей субстанцией, впитывающей в себя все звуки, кроме трех: прерывистый, хриплый кашель, глухие удары кирки о камень и ровное, мерзкое посапывание чахотки в моих собственных легких. Мне было восемнадцать. По крайней мере, так считал надсмотрщик Борк, тыча в меня гнилым пальцем: «Тебе, падаль, уже восемнадцать, пора на глубокую выработку!» Глубокая выработка. Кодекс вежливости для «скоростного пути в могилу».

Я, Кай, бывший раб-шахтёр, хотя «бывший» – сильно сказано. Скорее, «ещё не до конца сгнивший». Моё тело, которое в другом месте и в другое время могло бы сойти за крепкое – широкие плечи, накачанные годами долбления породы руки, – теперь было всего лишь глиняным сосудом, треснувшим по всем швам. Чахотка. Прекрасное слово. Оно звучит почти изящно, как «камелия» или «серенада». На деле же это ощущение, будто в твоей груди поселилась крыса с тупой зубочисткой и методично, день за днём, выскабливает из тебя всё живое, оставляя взамен мокрую, липкую труху.

Я занес кирку для очередного удара, и мир вздрогнул. Не просто вздрогнул – он рыгнул, как переевший зверь. Глухой, сокрушительный грохот прокатился по штольне, за ним последовал скрежет и треск ломающихся балок. Пыль, вековая, едкая, взметнулась тучей, ослепив и без того бесполезные в этой кромешной мгле глаза. Кто-то крикнул – коротко, отрывисто, больше удивлённо, чем испуганно. Потом ещё один голос, уже полный паники: «Обвал!»

Третий голос, принадлежавший, кажется, старому Гарту, прорычал: «Тихо! Светляков! Где светляки?!»

Светляки. Волшебные грибы, которые маги щедро поставляли в шахты, чтобы скот видел, куда копать. Их синеватый, фосфоресцирующий свет был таким же жалким, как и наша жизнь, но сейчас он был бы райским даром. Я похлопал по стене, пытаясь нащупать знакомую бархатистую шляпку. Пустота. Видимо, тряска оторвала последние.

А потом пришёл второй удар. Более мощный. На этот раз с потолка посыпались не просто комья земли, а целые пласты породы. Я услышал, как что-то тяжёлое и мокрое шлёпнулось неподалёку, и крик оборвался на полуслове.

Инстинкт – древний, животный, – заставил меня прижаться к стене, к той самой, которую я долбил последние шесть часов. Камень был холодным и влажным. Я зажмурился, втягивая в себя едкую пыль и пытаясь не кашлять. Мыслей не было. Только одна, простая и ясная, как удар кирки: «Вот и всё».

Но смерть, как и надсмотрщик Борк, оказалась мастером издёвки. Третий толчок был не сверху, а сбоку. Стена, к которой я прилип в надежде на спасение, просто перестала существовать. Не обрушилась, не треснула – растворилась в грохоте и пыли. И я полетел вниз.

Это не был полёт в привычном смысле. Это было падение в чрево мира. Темнота сменилась ещё более густой темнотой, воздух стал холодным и сырым, пахнущим не пылью и потом, а вековой плесенью, камнем и чем-то… металлическим.

Я пытался цепляться руками, ногами, но вокруг была только пустота. Падение, должно быть, длилось секунды, но ощущалось как вечность. Потом – удар. Жёсткий, костоломный, вышибающий из лёгких последние остатки гнилого воздуха. Я что-то сломал. Руку, наверное. Или ребро. Или всё сразу. Боль, острая и жгучая, пронзила бок, но почти сразу растворилась в общем фоне мучений, который был моим постоянным спутником. Лежал, хватая ртом холодную, спёртую влагу, и слушал тишину. Сверху не доносилось ни звука. Ни криков, ни стонов. Ничего. Мои «товарищи по несчастью», видимо, решили, что обвал похоронил меня окончательно. Или им было просто плевать. Оба варианта казались одинаково правдоподобными.

«Вставать, – прошипел я сам себе. – Надо вставать».

Но тело не слушалось. Оно было разбитой куклой, набитой болью и усталостью. Я потянулся здоровой рукой, пытаясь нащупать опору. Пальцы скользнули по чему-то твёрдому, ребристому, покрытому толстым слоем пыли или пепла. Что-то огромное. Очень огромное.

С трудом вытащив из кармана потрёпанной робы последний светляк – я всегда припрятывал один на самый крайний случай, – я сжал хлипкий гриб в ладони. Тусклый, синеватый свет брызнул сквозь мои пальцы, слабый, как последний вздох умирающего. Я поднял руку.

И замер.

Свет падал не на каменный пол пещеры. Он скользил по дуге. По огромной, изогнутой дуге, уходящей в темноту. По кости.

Я медленно, с болезненной осторожностью, повёл рукой, пытаясь осветить больше. Дуга была частью чего-то целого. Черепа. Черепа таких размеров, что наш шахтёрский барак, втиснутый в нём, показался бы скворечником. Он был в три раза больше самого большого дома, который я видел в своём жалком существовании. Глазницы, каждую размером с повозку, смотрели в черноту потолка пещеры. Пасть, усеянная остриями клыков, каждый длиннее моей руки, была приоткрыта в немом, застывшем на тысячелетия рыке.

Я лежал не просто на костях. Я лежал на рёбрах этого колосса. Моё падение привело меня прямо в его грудную клетку, как пьяницу – в объятия старого друга-смерти.

И тут что-то во мне сломалось окончательно. Не кость. Что-то глубже. Та самая тонкая ниточка, что ещё держала моё сознание в относительной целостности. Боль, страх, отчаяние, годы унижений, вонючая солома, пинки надсмотрщиков, хрипы в груди по ночам, вкус заплесневелой похлёбки – всё это слилось в один сплошной, бешеный, немой вопль.

Я не закричал. Кричать уже не было сил. Я просто упёрся лбом в холодную, пыльную кость подо мной и прошипел, обливая её своей немощью и гневом:

– Ну чего же вы добились, а? – мой голос был хриплым шёпотом, полным пыли и ненависти. – Я копал ваше чёртово серебро, я гнил за ваши алтари, я молился вашим тупым, каменным лицам! И где вы? Где ваша благодать? Где ваше исцеление? Прокляты будьте! Прокляты все, до последнего! Сгнить вам в вашем золоте и славе!

Я бился лбом о кость, слабо, бессильно, как младенец, и слёзы ярости и беспомощности текли по моим щекам, оставляя грязные борозды. Это была не молитва. Это был плевок. Плевок в лицо всем богам, всему миропорядку, всей этой прогнившей насквозь системе.

И кость ответила.

Не дрогнула, не треснула. Она вспыхнула.

Из глазниц исполинского черепа ударили два столба алого, живого пламени. Оно не горело в привычном смысле – оно пульсировало, как гигантское сердце, заливая всю пещеру кроваво-красным светом. Тени заплясали на стенах, превращая очертания рёбер и позвонков в монстров из детских кошмаров. В воздухе запахло озоном, пеплом и чем-то невыразимо древним, пряным и опасным.

А потом в моей голове заговорил Гром.

Голос был не звуком. Это было землетрясение сознания. Скрип тысячелетних пластов породы, рёв подземных рек, свист ветра в бездонных пропастях.

«Кто… осмеливается… будить… сон… пепла?»

Я не мог ответить. Я даже дышать не мог. Этот голос заполнил всё. Каждую мысль, каждую клеточку. Он был везде и нигде одновременно.

«Жалкий… червь… Человечишка… Ты испачкал мои кости… твоим ничтожеством».

Я попытался пошевелиться, отползти, но моё тело было парализовано не только страхом, но и этой вселенской тяжестью, давившей на разум.

– Я… я не хотел… – выдавил я, и мой собственный голос показался писком дохлой мыши.

«Молчи!» – прогремело у меня в черепе, и я почувствовал, как из носа пошла тёплая струйка крови. «Ты… молился. Звал их. Твоё ничтожное страдание… твой гнев… они были сладки. Как нектар. Но ты… ты не просил. Ты проклинал».

В голосе появилась странная нота. Не смягчение. Скорее, удивлённое любопытство хищника, нашедшего в своей добыче что-то неожиданное.

«Ты… ненавидишь их?»

Я не знал, кто «они». Боги? Надсмотрщики? Весь мир? Но ответ пришёл сам, вырвался из самого нутра, из той самой чёрной ямы, что зияла на месте души:

– Да! – прохрипел я, и в этом хрипе была вся моя недолгая, отвратительная жизнь. – Ненавижу! Всё ненавижу!

Наступила пауза. Алое пламя в глазницах черепа пульсировало ровнее.

«Хорошо», – прозвучало в голове, и в этом слове было больше угрозы, чем во всех криках надсмотрщиков, вместе взятых. «Тогда… слушай, червь. Слушай и не перебивай. Потому что я расскажу тебе… первородную ложь. А потом… потом мы решим, достоин ли ты… стать орудием… или просто удобрением для моих костей».

И мир вокруг поплыл, растворился в водовороте чужих, невероятных воспоминаний, которые дух дракона, Вольтар, с силой кузнечного пресса вбивал прямо в моё сознание.

А я, Кай, бывший раб, будущее удобрение или орудие, мог только лежать и смотреть, как алый свет заполняет всё, пока тьма не наступила снова. Но на этот раз она была не беспросветной. В ней мерцала искра. Искра чужой, древней ярости.

Глава 2: Первородная Ложь

Сознание вернулось ко мне не как пробуждение, а как выныривание из ледяной, вязкой пучины. Я захлёбывался чужими образами, чужими чувствами. Они были такими же реальными, как боль в сломанной руке и вкус крови на губах.

Я увидел небо. Но не то бледное, затянутое дымом полотно, что висело над шахтами. Это было море цвета расплавленного сапфира, по которому плыли облака, похожие на клубы серебряного пара. И в этом небе парили они.

Драконы.

Не костяные останки, на которых я валялся. А живые. Сияющие. Их чешуя переливалась всеми оттенками металла и камня: бронзой заката, изумрудной зеленью глубоких лесов, холодной синевой ледников. Они были огромны, грациозны и полны такой спокойной, неоспоримой мощи, что у меня перехватило дыхание даже в этом видении. Они не летали – они плыли в небесных течениях, как киты в океане, и их тени скользили по склонам гор, таких высоких, что их вершины терялись в облаках.

Я почувствовал тепло солнца на чешуе. Запах хвои, смешанный с озоном послегрозья. Услышал песню ветра в каньонах и низкий, гармоничный гул, исходящий от самой земли – песню маны, первородной энергии, пульсирующей в жилах мира. Это была не магия, которую втирали нам в уши жрецы – заученные молитвы, слабые всполохи огня. Это было дыхание. Ритм. Сама жизнь в её чистейшем, необузданном проявлении.

Я увидел их города. Не груды камня и дерева, а живые, растущие структуры, высеченные в скалах или взращённые из кристаллов и древних деревьев. Там не было стен, разделяющих «своих» и «чужих». Была гармония. Драконы делили мир с другими существами: с людьми, что были тогда не рабами, а учениками, с духами лесов и рек, с великанами и фейри. Это был мир. Настоящий.

А потом пришли Они.

Видение исказилось, наполнилось кислотной желтизной и гнилостной зеленью. Небо почернело, не от туч, а от разрывающей его ткани реальности. С небес сошли не в сияющих одеждах и с благостными улыбками, как на картинках в храмах. Они явились как болезнь. Как заражение. Их формы были туманны, размыты, но исходящая от них аура вселенского высокомерия и холодной, расчётливой жестокости обжигала сознание.

«Боги», – прошипел голос Вольтара в моей голове, и в этом слове была такая концентрация ненависти, что мои зубы свело судорогой. «Паразиты. Пришельцы из иных слоёв реальности. Они увидели наш мир… и им захотелось его. Но он был слишком силён, слишком… живой для них. Им нужен был ключ. Ослабление. Они нашли его».

Показались первые люди-маги. Не дикари с дубинами. Уже обученные драконами, чувствующие потоки маны. Они стояли перед спустившимися сущностями, и в их глазах горел не священный трепет, а жадность. Простая, неприкрытая жадность.

«Они пообещали им силу», – продолжал Вольтар, и его голос стал ледяным, как сердцевина ледника. «Не через знание. Не через понимание. Через кровь. Через кражу».

Я увидел, как один из драконов, великолепный старец с чешуей цвета лунного света, был предательски оглушён магией своих же учеников. Его приковали к земле рунами, которые жгли его плоть. А потом… потом один из «богов», приняв облик сияющего человека, подошёл и пронзил его грудь кристаллическим кинжалом. Не чтобы убить. Чтобы взять.

Алая, светящаяся изнутри жидкость, густая, как расплавленный рубин, смешанный с золотой молнией, хлынула в подставленные чаши. Это была не просто кровь. Это была сущность. Сама жизнь дракона, сконцентрированная магия мира.

«Первое предательство», – прорычал Вольтар, и в моей голове зазвенело. «Они выпили её. Исказили. Они впустили в себя чужеродный принцип – принцип господства, разделения, иерархии. Магия перестала быть потоком, с которым можно слиться. Она стала инструментом. Оружием. И самое главное – ошейником».

Видение сменилось. Теперь люди с новообретённой «божественной» силой в глазах строили свои первые храмы. Не для гармонии. Для поклонения. Они ковали оружие, пронизанное чужой энергией, и обращали его против своих учителей. Я увидел, как драконы, отравленные искажённой магией, теряли связь с миром, слабели. Как отравлялись сами источники маны – реки светившейся воды тускнели, леса, полные жизни, чахли. Мир начал болеть. Трескаться.

«Они не дали вам силу, мальчик, – гремел Вольтар, и каждый удар его голоса был как молот по наковальне моего разума. – Они навесили на вас ошейник и назвали его благословением. Они вшили в вашу душу вирус покорности и страха перед тем, что сильнее. Они разорвали единую ткань мира на клочья и сказали, что так и должно быть! Они создали вашу «цивилизацию» на костях моего народа, на отравленной земле, и заставили вас благодарить их за эту милость!»

Видения закончились так же внезапно, как начались. Я снова лежал на костях в тёмной пещере, но мир вокруг уже не был прежним. Он был фальшивкой. Декорацией, натянутой на скелет лжи. В ушах стоял оглушительный звон, а в груди бушевало чужое, древнее бешенство. Оно было чистым, ясным, как лезвие. И оно находило отклик в моём собственном, копившемся годами, гневе.

Я попытался подняться на локте, и из моих губ вырвался стон. Не только от боли. От оскомины, оставшейся от увиденного предательства. Моё тело, мой разум были переполнены. Мне нужно было что-то сделать. Выплеснуть это.

Инстинктивно, по старой, вбитой в подкорку привычке, я сложил ладони. Жалкий, ничтожный жест просителя.

– Великие… – начал я, обращаясь к тем, кого только что видел паразитами и лжецами. Голос дрожал. От слабости. От ярости. От растерянности.

«НЕ СМЕЙ!»

Рёв Вольтара обрушился на меня не как звук, а как физический удар в грудь. Меня отбросило назад, я ударился головой о ребро дракона. Над нами с грохотом посыпались камни с потолка пещеры. Пыль снова встала столбом.

«Ты видел! Ты ЗНАЕШЬ! И всё ещё тявкаешь, как побитая собака, к своим поработителям?! Ты хочешь молиться тем, кто превратил твой вид в рабов, а мой – в пепел?!»

– Я не… я не знаю, что ещё делать! – выкрикнул я в пустоту, в отчаянии. – Я никто! Я червь! У меня нет силы!

«Сила? – в голосе дракона прозвучало ледяное, циничное презрение. – Ты думаешь, сила – это то, что они дают? Одолжение? Подачку? Сила, мальчик, – это то, что берут. То, что отжимают когтями и клыками у самой судьбы. Сила – это ярость, которая не гаснет. Это месть, которая ждёт своего часа тысячелетиями».

Он замолчал. Алое пламя в глазницах гасло, становясь тусклым, как тлеющие угли.

«Ты ненавидишь их. Это хорошо. Это начало. Но одной ненависти мало. Она сожжёт тебя изнутри, как та шахтёрская пыль в твоих лёгких. Ей нужен сосуд. Фокус. Ей нужна… цена».

– Цена? – прошептал я, всё ещё оглушённый.

«Моя кровь ещё течёт в этих окаменевших жилах. Остатки. Эхо былой мощи. Её можно… передать. Это не их жалкая, ворованная магия. Это не ритуал. Это таинство. Слияние. И оно убьёт тебя. С вероятностью в девять из десяти. Твоё жалкое человеческое тело разорвёт, как тухлый мешок, от прикосновения к первородной силе. Твоя душа растворится в моей ярости, и от тебя не останется даже воспоминания».

Я замер. Страх, холодный и липкий, снова пополз по спине. Смерть здесь, в темноте, рядом с этим древним чудовищем? После всего, что я видел?

«Но если ты выживешь… – голос Вольтара стал тише, интимнее, страшнее. – Если твоя ненависть окажется крепче твоего страха… ты станешь чем-то иным. Не магом. Не героем. Шипом. Ядовитым шипом, воткнутым в горло этого прогнившего мира. Орудием моей мести. Пламенем, которое спалит их храмы и испепелит их ложь».

Он снова сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этих слов.

«Выбор за тобой, червь. Умереть здесь, как раб, забытый богами, которым ты молился. Или взять мою кровь, пройти через ад боли и, возможно… стать проклятием для тех, кто сделал нас обоих тем, что мы есть. Мщение или забвение. Выбирай».

Я лежал, глядя в тёмный потолок пещеры, где ещё кружились пылинки, поднятые его рёвом. Передо мной снова проплыли образы. Шахта. Пинки. Хрипы в груди. Надсмотрщик Борк, сплёвывающий мне в похлёбку. Лица жрецов, равнодушные и сытые. И поверх них – великолепие драконьего неба, отравленные источники, предательский удар кристаллическим кинжалом.

Ненависть. Она была не эмоцией. Она была фундаментом. Единственным, что у меня осталось.

Я не хотел быть орудием. Не хотел быть чьим-то «шипом». Но я хотел… я хотел гореть. Хотел, чтобы те, кто обрёк меня на эту жизнь, почувствовали хоть тень той боли, что пожирала меня изнутри.

Я поднял голову и посмотрел в одну из тлеющих глазниц.

– Я не хочу молиться, – сказал я, и мой голос больше не дрожал. В нём была только хриплая, сухая решимость. – Я хочу жечь.

В глубине глазницы, в алом огне, что-то дрогнуло. Показалось ли мне, или это была… усмешка?

«Ха… – пронеслось в голове. – Значит, в тебе ещё есть искра. Не молитвенная свечка, а уголёк из пепла. Хорошо. Готовься, щенок. Сейчас будет… больно».

Кости подо мной снова засветились. На этот раз не только глазницы. Вся гигантская грудная клетка, рёбра, позвоночник – всё замерцало изнутри алым, пульсирующим светом. Воздух затрещал от наэлектризованности. Запах озона стал резким, едким.

И тогда я увидел её. Кровь Вольтара.

Она сочилась не из ран – их не было. Она проявлялась из самой субстанции костей, как воспоминание о жизни. Алые, золотые прожилки, похожие на лаву и молнию, сплетённые воедино. Они тянулись к центру грудной клетки, собираясь в сияющую, нестабильную сферу, которая клокотала и переливалась, испуская искры, прожигавшие камень на полу.

Сердце у меня бешено заколотилось, предчувствуя не боль, а нечто большее. Полное уничтожение.

«Последний шанс отказаться, червь», – донёсся голос, но в нём уже не было вопроса. Только констатация.

Я стиснул зубы. Вспомнил, как золотились облака в его воспоминаниях. Как зелёнили леса. И как всё это было загажено.

– Давай уже, ядро драконье, – прохрипел я. – Покажись, на что способна твоя «первородная ложь».

Из сферы вытянулся тонкий, светящийся жгут. Он медленно, почти нежно, пополз по воздуху ко мне. Я зажмурился.

Прикосновение было похоже на то, как если бы в грудь мне вогнали раскалённый лом, обёрнутый в ледяную проволоку. Я закричал. Но крик не долетел до моих ушей, потому что мир взорвался светом, болью и всепоглощающим рёвом древней силы, входившей в меня и ломавшей всё на своём пути.

Глава 3: Кровная Цена

Боль.

Это слово слишком мелкое, слишком жалкое, чтобы описать то, что началось. Это было вселенское насилие. Инквизиция, устроенная каждой клетке моего тела каждой молекулой вторгшейся в меня чужеродной мощи.

Тот алый жгут из света и энергии вонзился мне в грудь чуть ниже ключицы. Не было разрыва плоти, дыры – он просто проявился там, как будто всегда был частью меня, а сейчас решил напомнить о своём существовании. И через эту точку контакта хлынул Вольтар.

Не его сознание. Его сущность. Проклятая, великолепная, яростная первородная сила, которой не было дела до таких понятий, как «анатомия человека» или «предел прочности нервной системы».

Первым сдался скелет. Кости, которые я сломал при падении, – лучевая и пара рёбер – не просто срослись. Они взорвались. Я услышал, нет, почувствовал изнутри тот самый скрежет и хруст, но в тысячу раз громче. Старая костная ткань рассыпалась в пыль, которую тут же смывало волной чего-то нового, горячего, плотного и невероятно тяжёлого. Мои кости не срастались – они переплавлялись и перековывались. И каждая такая микровспышка агонии отзывалась во мне яркой звездой боли, пока всё моё внутреннее пространство не превратилось в сверхновую из мучений.

«Не сопротивляйся, идиот! – прорычал Вольтар где-то на периферии моего разрывающегося сознания. – Ты пытаешься сдержать прилив всей своей ничтожной массой! Растворись!»

Раствориться? Я пытался просто не сойти с ума. Но его слова, сквозь рёв боли, что-то задели. Инстинкт выживания, тот самый, что заставлял долбить киркой, когда руки были в крови, подсказал отчаянный ход. Перестать быть стеной. Стать руслом.

Я… отпустил.

И ад сменился другим видом безумия.

Боль не ушла. Она стала… информацией. Ошеломляющим, оглушающим потоком данных о том, как моё тело ломается и собирается заново по новым, чудовищным лекалам. Я чувствовал, как в костном мозге зарождаются не красные и белые кровяные тельца, а что-то искрящееся, золотисто-алого цвета. Чувствовал, как мышцы не просто восстанавливаются – их волокна рвутся и сплетаются вновь, становясь плотнее, как стальные канаты, обмотанные медной проволокой. Сухожилия звенели, натягиваясь.

Но самый кошмар творился внутри груди.

Мои лёгкие, эти два изношенных, пропитанных пылью меха, вспыхнули. Мне показалось, я вижу их сквозь собственную плоть – они почернели, обуглились, а затем из пепла, из самого центра пламени, стали разворачиваться новые лепестки плоти. Розовые, чистые, невероятно эффективные. Они втянули первый глоток воздуха пещеры – и я задохнулся. Не от недостатка кислорода. От его избытка. Воздух, который я вдыхал, был не инертным газом. Он был живым, пульсирующим энергией. Мои новые лёгкие, созданные для этого, жадно впитывали её, и каждая клетка моего тела кричала от шока, от непривычного, огненного насыщения.

Потом кровь Вольтара добралась до сердца.

Оно остановилось.

На долю секунды воцарилась леденящая пустота. Тишина. Предсмертная пауза.

А потом оно ударило снова. С таким глухим, мощным БУМ, что я оторвался от земли и снова рухнул на кости. Ритм был диким, звериным, нечеловеческим. Каждый удар был как падение кузнечного молота по наковальне моего грудной клетки, разгоняя по венам и артериям не кровь, а жидкий огонь. Золотой и алый. Этот огонь достигал самых дальних уголков, самых мелких капилляров – и выжигал. Выжигал шлак, болезнь, слабость, годами копившуюся грязь. Выжигал меня старого.

Кожа на руках и груди покрылась сетью багровых трещин, из которых сочился не кровь, а тот же золотисто-алый свет. Я горел изнутри. Я был факелом, в котором сгорал Кай-шахтёр, Кай-раб, Кай-жалкая просящая тварь.

И сквозь этот рёв перерождения, сквозь плавильный тигель боли, я слышал его. Вольтара. Но не того циничного, яростного духа. Его голос теперь был… другим. Полным нечеловеческой агонии.

«ЧУВСТВУЕШЬ?! – гремело в моём разуме, но это был и крик, и стон одновременно. – ЧУВСТВУЕШЬ ЦЕНУ СИЛЫ?! ЭТО НЕ ПОДАЧКА! ЭТО… АААРГХ!.. ЭТО АКТ ВОЙНЫ ПРОТИВ САМОГО МИРОПОРЯДКА! ПРОТИВ ИХ ПРОКЛЯТЫХ ЗАКОНОВ! МЫ… МЫ РВЁМ ТЕБЯ НАЧАСТИ И СОБИРАЕМ ЗАНОВО… КАК ХОТИМ!»

Его голос прерывался, искажался. Я вдруг осознал с леденящей ясностью: это мучает и его. Передача крови – это не просто дарение. Это ампутация. Отрыв последних остатков его физической сущности от духа. Это его собственная окончательная смерть, растянутая в агонии.

«МОЯ ПЛОТЬ… МОЯ КРОВЬ… В ТВОЁЙ ЖАЛКОЙ ОБОЛОЧКЕ… – его мысль была полна не только ярости, но и невероятной, древней грусти. – НО ЭТО… ЛУЧШЕ… ЧЕМ ПРАХ… ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЗАБВЕНИЕ… ТЫ… БУДЕШЬ… МОИМ… ПРОДОЛЖЕНИЕМ… МОИМ ПРОКЛЯТИЕМ…»

И в этот момент произошло то, чего я боялся больше всего. Поток стал не просто болезненным. Он стал… осмысленным. В нём проявились воспоминания, не переданные образно, а впечатанные прямо в нервную систему.

Я был Вольтаром. Я чувствовал тяжесть собственных крыльев, рассекающих воздух горных пиков. Я помнил вкус чистой маны из глубин земли, помнил ритуалы общения с духами стихий, сложные и прекрасные, как симфонии. Я ощущал тепло солнца на чешуе и прохладу высоких облаков.

А потом – укол. Предательский, ядовитый. Боль от ран, нанесённых руками тех, кого учил. Горечь отравленной воды в священных источниках. Ужас от понимания, что связь с миром рвётся, что он теряет цвета, звуки, жизнь. И на смену приходила холодная, всепоглощающая ярость. Ярость, которая горела тысячелетия в темноте пещеры, не давая окончательно уснуть. Ярость, мечтавшая только об одном – отплатить. Сжечь. Стереть.