- -
- 100%
- +
— Кто? — спросил он. — Кто был до меня?
Она молчала. Он ударил снова — на этот раз в живот. Она согнулась, воздух вышел из лёгких, перед глазами поплыли круги. Яд в подоле качнулся у бедра — крошечный стеклянный шёпот. «Ещё не время».
— Мне плевать, — сказал он, хотя было видно, что не плевать. — Ты моя. Была чьей-то, теперь моя. И ты запомнишь это.
Он схватил её за волосы и снова швырнул на кровать. На этот раз он не был пьяным мужем, исполняющим долг. Он был хозяином, наказывающим рабыню. Второй раз был хуже первого — осознаннее, злее, беспощаднее.
Когда он закончил, он встал. Тяжело дыша. Посмотрел на неё — разорванную, неподвижную, с кровью на губе и пустотой в глазах — и отвернулся. Пробормотал что-то про то, что завтра она скажет имя. Что завтра она ответит за всё. Потом рухнул на край кровати и через минуту уже храпел.
Тишина вернулась.
Диана лежала и слушала. Храп мужа — ровный, пьяный, спокойный. Шаги ночного патруля за окном — пешки уходили дальше, в соседний квартал. Далёкий звон колокола — не набат, а размеренный полуночный перезвон из Собора. Город жил своей жизнью. Городу было всё равно.
«Сайлас. Он касался меня не так. Совсем не так. Спрашивал, а не требовал. Ждал ответа, а не брал без спроса. Где он сейчас? Стоит под дождём? Смотрит на шпиль Собора? Или уже знает? Почувствовал?»
Она не знала. Но мысль о нём была единственным, что ещё держало её в этом теле.
Потом она подумала о завтрашнем дне. О том, что Ричард проснётся. О том, что потребует имя. О том, что будет бить, пока она не
скажет. Или не будет бить — просто пообещает найти того, другого, и убить. И она будет жить с этим. Год. Десять лет. Всю жизнь.
Она села. Тело отозвалось болью в рёбрах, в запястьях, в низу живота. Она не обратила внимания. Рука сама нашла разрыв в подоле. Пальцы проникли в потайной шов. Пузырёк был тёплым — она носила его с утра, и он нагрелся от её тела.
Она вытащила его. Маленький. Стеклянный. С тёмной жидкостью внутри. Посмотрела на мужа — тот спал, отвернувшись к стене. Посмотрела на портреты Харрисонов за дверью — они молчали. Посмотрела в окно, где далеко-далеко, на холме, темнел шпиль Собора. «Прости». Не мужу. Ему. «Как странно. Самый свободный поступок в моей жизни — это этот».
И выпила.
Жидкость была горькой. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту, заставила себя проглотить. Пузырёк выпал из пальцев и покатился по полу, замер у ножки кровати.
Она легла. Белое платье — разорванное, окровавленное, с пустым потайным швом — облегало её, как саван. Боль уходила. Не та боль, что от ударов. Другая. Та, что сидела внутри с того дня, как отец сказал: «Ты выйдешь за него».
Сердце замедлилось. Дыхание стало мелким. Она смотрела в потолок и считала трещины — теперь уже не от боли, а от усталости. Раз. Два. Три.
На четвёртой она закрыла глаза.
За окном шёл дождь. Муж храпел. Свеча догорала, и воск капал на мраморный пол.
А где-то далеко, на мокрой улице, человек в чёрном плаще поднял голову, будто услышал что-то. Будто кто-то позвал его по имени. И замер, прислушиваясь к тишине.
День после первой ночи
Ричард Харрисон проснулся от того, что в комнате было слишком тихо.
За окном занимался серый рассвет. Дождь кончился, но небо оставалось тяжёлым, набухшим, как синяк. Свет сочился сквозь занавеси — жидкий, болезненный, точно разбавленное молоко. Он сел на кровати, поморщился от головной боли — вчерашнее вино ещё бродило в крови, — и посмотрел на жену.
Она лежала на спине. Белое платье было разорвано у плеча и на груди. На губе запеклась тёмная полоска. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались пола — там, где под кроватью, у самой ножки, лежал маленький стеклянный пузырёк. Лицо было спокойным. Слишком спокойным.
— Эй, — сказал он.
Она не ответила. Он тронул её за плечо — холодное. Отдёрнул руку. Паника поднялась в груди быстро, как рвота. Он вскочил, отшатнулся, ударился спиной о стол. Свеча, догоревшая до основания, покачнулась и упала. Он схватился за край стола, пытаясь удержать равновесие и рассудок одновременно.
«Она мертва. В моей постели. В первое утро после свадьбы».
Он не закричал. Крик пришёл позже — не его, а служанки, которую он вызвал, дёрнув шнурок колокольчика. Та заголосила, выронила поднос с завтраком, бросилась вон. Её топот эхом разнёсся по мраморным коридорам. Через десять минут в спальне уже стояли его отец, мать и двое дядьёв.
Отец — Говард Харрисон, седой, грузный, с лицом, не выражавшим ничего, кроме холодного расчёта, — закрыл дверь и задвинул засов.
— Заткните бабу, — сказал он коротко. Не сыну. В коридор, где всё ещё голосила служанка. Дверь закрыли. Засов задвинули.
Говард осмотрел тело. Приподнял веко — стеклянный взгляд. Посмотрел на синяки на запястьях, на разорванное платье, на сына, который стоял бледный, с трясущимися руками.
— Ты её бил?
— Она была не… — начал Ричард и осёкся.
— Это я уже понял. Ты её бил?
— Немного. Я не хотел…
— Ладно. Это не важно. Она сама?
Ричард не ответил. Говард нагнулся, кряхтя, и поднял с пола пузырёк. Маленький, стеклянный, с остатками тёмной жидкости на донышке. Поднёс к свету. Понюхал. Протянул сыну. Тот посмотрел и не понял. Потом понял.
— Яд, — сказал он.
— Яд, — подтвердил отец. — Самоубийство. В твоём доме. В твоей постели. Поздравляю.
Повисла тишина. Один из дядьёв кашлянул. Мать — пожилая женщина с уложенными в высокую причёску седыми волосами — заплакала. Не по Диане. От страха. Скандал. Позор. Самоубийц не отпевают. Их хоронят за оградой кладбища, без креста, без имени. Репутация семьи, союз родов, будущее — всё рушилось в одну секунду.
— Священника, — сказал Говард. — Отца Лоренцо. Быстро.
Отец Лоренцо прибыл через два часа. Он вошёл в особняк Харрисонов так, как входил в десятки других домов до этого — спокойно, деловито, с выражением лица, которое ничего не выражало. Сухой, как старая ветка, в тёмной рясе, с чётками на поясе. «Я не злой человек. Я просто давно перестал делить поступки на хорошие и плохие. Есть то, за что платят. И то, за что не платят».
Ему показали тело. Он осмотрел его без лишних эмоций — приподнял веко, отметил синяки, разорванное платье. Задал только один вопрос:
— Кто ещё знает?
— Служанка, — ответил Говард. — Но она будет молчать. Я заплачу.
Ему показали деньги. Тяжёлый кошель бархата, туго набитый золотыми монетами. Отец Лоренцо посмотрел на первое. Потом на второе. Кивнул.
— Несчастный случай, — сказал он ровным голосом. — Внезапный недуг. Сердечная слабость. Девица была хрупкого здоровья. Все знали.
— Все знали, — повторил Говард.
— Я договорюсь с церковью. Тело нужно перенести сегодня. Отпевание завтра. Хоронить будем в семейном склепе Харрисонов. Всё по обряду.
Он не спросил, от чего она умерла на самом деле. Не спросил, кто её бил. Его взгляд на секунду задержался на разорванном платье, но тут же скользнул дальше, к кошельку, который Говард уже протягивал. Священник взял деньги. Пересчитал. Убрал в складки рясы.
— Да поможет Господь её душе, — сказал он без выражения.
«Это не молитва. Это квитанция».
К вечеру тело Дианы перенесли в маленькую церковь на окраине города — церковь Святого Марка. Не в ту, где венчали. Та, с витражами и статуями святых, была слишком на виду. Святой Марк стоял на холме за городской чертой, старый, замшелый, с покосившимся крестом на шпиле. Сюда привозили тех, кого не хотели хоронить в центре: бедняков, самоубийц, неугодных. Здесь служил отец Лоренцо — и никого больше. Даже пешки инквизиции обходили это место стороной: слишком далеко, слишком грязно, слишком много слухов.
Внутри пахло плесенью, старым воском и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли тлением. Витражи потускнели от времени. Статуя святого Марка в нише у алтаря покрылась трещинами, и сквозь них проступал тёмный камень. Свечи горели только у алтаря.
Перед тем как уложить тело, две старухи из прихода переодели покойную. Они работали молча и сноровисто — не в первый раз. Белое платье сняли: разорванное, испачканное, с пустым потайным швом в подоле. Одна из старух — худая, с костлявыми пальцами — задержала на этом шве взгляд. Ничего не сказала. Но губы поджала.
— Бедняжка, — прошептала вторая. — Молодая совсем.
— Молодая, — эхом отозвалась первая. — А синяков-то сколько.
— Муж?
— А кто ж ещё.
Они перекрестились и продолжили работу. Вместо белого платья на Диану надели чёрное погребальное. Простое, закрытое, глухой ворот до подбородка, длинные рукава, никаких украшений. Ткань матовая, без блеска. Платье скромной покойницы, невесты Христовой, уходящей в землю.
Её положили на алтарь. Руки сложили на груди. Волосы расправили по плечам. Кровь на щеке кто-то попытался стереть, но тонкая полоска всё равно осталась. Как порез на старом зеркале.
Отец Лоренцо зажёг свечи. Прочитал короткую молитву — на латыни, сухо, без интонации. Перекрестился. Посмотрел на мёртвую девушку, которая лежала перед ним. «Она была красивой. Был бы я моложе — может, и пожалел бы».
Он не жалел.
Он запер дверь и ушёл.
Ночью начался дождь. Капли стучали по крыше. Свечи дрожали. Диана лежала на алтаре в чёрном платье, и тени от витражей падали на её лицо, как разноцветные синяки.
Где-то далеко, в переулке Нижнего города, Сайлас Кейн остановился. До него только что долетел слух — обрывок разговора двух пьяных купцов: «…молодая жена… в первую же ночь… говорят, сердечная слабость…»
Он замер.
Дождь стучал по капюшону. Рука сама сжалась в кулак. Он постоял так с минуту, глядя в стену, не видя её. Потом развернулся и быстрым шагом пошёл прочь — не к церкви, а в противоположную сторону. Туда, где в тени старой арки, прижавшись к стене, ждала чёрная Импала. «Она понадобится. Обратно я пойду не один».
Двигатель взревел. Фары вспыхнули, разрезая дождь. Чёрная машина сорвалась с места и понеслась сквозь узкие улочки Нижнего города — к окраине, к старой церкви, к той, про которую никто не говорил вслух, но которую все знали. Туда, где хоронили тех, кого нельзя хоронить.
Ночь Мёртвой невесты
Старая церковь стояла на холме за городской чертой — туда, где мощёная главная улица переходила в разбитую дорогу, а фонари кончались, уступая место тьме. Чёрные стены, острые шпили, покосившийся крест. Вокруг теснилось кладбище — неровные ряды надгробий, скособоченные памятники, могилы без имён. Здесь хоронили тех, кого не ждали в освящённой земле Верхнего города: бедняков, самоубийц, бродяг. Святой Марк принимал всех — не из милосердия, а потому что никому больше не было дела.
Сайлас Кейн услышал звон колокола, когда заглушил двигатель. Низкий, медленный, тяжёлый — не праздничный перезвон, а похоронный набат. Он вышел из машины. Фары погасли. Импала замерла у подножия холма, прижавшись чёрным боком к замшелому камню. Дождь моросил, как и в прошлую ночь, и в позапрошлую, и все ночи до этого. Капюшон намок мгновенно. Он не замечал.
Он поднялся по скользкой тропе, прошёл мимо покосившихся крестов. Ворона на надгробии проводила его взглядом и не шелохнулась. Церковь встретила его запахом плесени, старого воска и чем-то сладковатым — не то ладаном, не то тлением. Дверь была заперта. Он выбил её плечом — раз, другой, и старый засов поддался с глухим стоном. Дверь повисла на одной петле.
Внутри было темно.
Высокие сводчатые потолки тонули во мраке. Витражи — когда-то цветные, теперь пыльные и тусклые — не пропускали свет луны. Свечи горели только у алтаря, и их пламя металось на сквозняке, как испуганная птица. Тени плясали на стенах. В нише, где стояла статуя Святого Марка, темнели трещины, и казалось, что каменный святой щурится, наблюдая.
Сайлас пошёл по проходу. Шаги отдавались эхом от каменных плит. Чем ближе он подходил, тем медленнее становился шаг. Не потому что боялся. «Когда я дойду, это станет правдой. А пока я иду — она ещё жива. В моей памяти. В моей надежде».
Она лежала на алтаре.
Чёрное погребальное платье облегало её фигуру — простое, закрытое, глухой ворот до подбородка, длинные рукава. Руки были сложены на груди. На безымянном пальце — кольцо. То самое. Чужое. На подушечках пальцев запеклась кровь — не её, а шипов тех белых роз, которые кто-то вложил ей в руки перед тем, как положить сюда. Она сжимала их слишком сильно. Даже мёртвая.
Он подошёл. Остановился у алтаря и смотрел. Плащ капал дождевой водой на каменный пол. Потом протянул руку и коснулся её волос. Мягкие. Как тогда. Он гладил её по голове, как живую, и пальцы дрожали. Он не плакал. Он разучился плакать задолго до этой ночи.
Потом коснулся её шеи — там, где под кожей должна была биться жилка. Прижал два пальца. Замер. Раз. Два. Три. Тишина. Пульса не было. Только холод.
Он убрал руку.
— Прости меня, — сказал он. Голос был сухим. Тихим. «Не для неё. Для себя».
И склонился.
Поцелуй был долгим. Он коснулся её губ своими — холодных, потрескавшихся от дождя — и позволил своей крови смешаться с её. Не ритуал. Не магия. «Просто я не могу уйти. Просто я не могу оставить её здесь, в этом чёрном платье, на этом алтаре, с этим кольцом. Если она уйдёт — я уйду с ней. Если она останется — пусть останется со мной».
Кровь перетекла из его губ в её — красная нить, тонкая и прочная. Он отстранился. Ничего не произошло. Она лежала так же неподвижно. Свечи трещали. Дождь стучал по крыше. Каменный святой Марк щурился из своей ниши. Ничего.
А потом она открыла глаза.
Красные. Яркие, хищные, как два угля, разгорающихся от первого вдоха. Она смотрела на него — и не узнавала. Её грудь резко поднялась — первый вдох за много часов. Второй. Она дёрнулась, попыталась сесть, руки скользнули по алтарю. В глазах плескался ужас. Шум обрушился на неё лавиной. Она слышала, как дождь барабанит по крыше, и каждый удар был громче кузнечного молота. Она слышала, как мышь скребётся в подвале. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и удивлялась, почему он не оглох. Обострённые чувства разрывали сознание на куски. Она видела пылинки в лунном свете, трещины на статуе святого, каждую ворсинку на его плаще. Всё было слишком резким, слишком громким, слишком близким.
— Где… — голос сорвался. Чужой. Хриплый. — Что ты…
Она не договорила. Она смотрела на свои руки, на кольцо, на чёрное платье. «Я помню белое. Помню дождь за окном. Помню яд. А потом — ничего. А теперь — церковь, свечи, он. И что-то внутри меня, чего не было раньше. Что-то голодное».
— Тсс, — сказал он. Не приказ. Просьба.
Она смотрела на него, и ужас в её глазах мешался с узнаванием. Он. Тот, кого она любила. Тот, кто стоял в тени и смотрел, как она даёт клятву другому. Тот, кто не спас. И тот, кто сейчас был здесь.
— Я… умерла, — сказала она.
— Да.
— Тогда как…
— Потом. Всё потом.
Он взял её на руки. Она была лёгкой — невесомой, как сухая ветка. Чёрное платье свесилось вниз, коснулось каменных плит. Она не сопротивлялась — у неё не было сил. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах дождя и кожи, и не понимала, почему чувствует его так остро. «Почему я слышу, как где-то в поле, за полмили отсюда, бьётся сердце полёвки? Почему моё собственное сердце молчит, а вместо него в груди гудит что-то другое — низкое, голодное, чужое?»
Он вынес её из церкви. Дождь ударил по лицу — она зажмурилась, но не от холода. От света. Луна вышла из-за туч, и всё вокруг стало резким, ярким, болезненным. Она видела каждую трещину в надгробиях, каждую каплю на капоте чёрной машины, припаркованной у подножия холма. Ворона на кресте взмахнула крыльями и сорвалась в небо, и звук её крыльев резанул по ушам.
Сайлас открыл пассажирскую дверцу Импалы. Усадил её. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и снова открыла — красные всполохи метались под веками. Он захлопнул дверцу. Обошёл машину. Сел за руль.
Двигатель взревел. Фары вспыхнули, ударили светом в стену церкви, выхватив из тьмы покосившиеся кресты и пустые могилы. Чёрная Импала развернулась и понеслась вниз по разбитой дороге, прочь от холма, прочь от алтаря, прочь от смерти.
В церкви остались только свечи. Они догорали, оплывая воском. Алтарь был пуст. На каменном полу темнели лужицы дождевой воды — следы его шагов. Дверь болталась на одной петле. Каменный святой Марк щурился из ниши, и лицо его, подсвеченное дрожащим пламенем, казалось живым. Почти живым.
А вдалеке стихал звук мотора. Низкий, зловещий, голодный — под стать тем, кто сидел внутри.
Потом и он исчез. И наступила тишина.
День пропажи
Служка пришёл на рассвете — старый горбун с трясущимися руками, которого отец Лоренцо держал при церкви Святого Марка из милости. Звали его Томас, но имени его никто не помнил, даже он сам. Он должен был подготовить алтарь к отпеванию: заменить свечи, разложить цветы, прикрыть тело белым покрывалом. Ключ повернулся в замке, дверь подалась вперёд и повисла на одной петле с глухим стоном. Вторая петля была вырвана из камня.
Томас замер. Изнутри тянуло холодом и воском. Он вошёл — и увидел пустой алтарь.
Свечи догорели до основания, залив камень белыми наплывами. На полу темнели лужи — не кровь, а дождевая вода. Следы вели от двери к алтарю и обратно. Много следов. Чьих-то больших ног. И ни одного — женского. Тела не было. Чёрного платья не было. Только кольцо — обручальное кольцо Дианы — сиротливо лежало на алтарной плите, там, где покоились её сложенные руки. Он подошёл ближе, дрожащей рукой взял кольцо, повертел в пальцах. Золото тускло блеснуло в утреннем свете. Он положил его обратно, попятился, перекрестился и побежал.
В особняке Харрисонов весть приняли в тишине — той особенной тишине, какая бывает перед грозой. Говард Харрисон выслушал служку, не перебивая. Потом велел позвать сына. Когда Ричард вошёл, отец уже стоял у окна, сцепив руки за спиной. За окном занимался серый день. На стене Верхнего города меняли факелы. Город просыпался и не знал ещё, что этой ночью в нём случилось что-то странное.
— Её украли, — сказал Говард.
— Кто? — Ричард был бледен. Он не спал всю ночь. — Кому нужно…
— Мне плевать кому. Ты понимаешь, что это значит?
Ричард не понимал. Тогда Говард повернулся и объяснил: они заплатили священнику, чтобы скрыть самоубийство. Священник оформил «внезапный недуг». Тело должны были похоронить сегодня в семейном склепе, и через неделю никто бы не вспомнил. Но теперь тела нет. Церковь ограблена. И если кто-то найдёт труп с синяками на запястьях и следами яда в крови — скандал будет такой, что не отмоются ни деньги, ни связи.
— В подвале Трибунала ты окажешься быстрее, чем успеешь прочитать «Отче наш», — отрезал Говард. — Вызывай инквизицию. И молись, чтобы они нашли того, кто это сделал. Быстрее, чем кто-то найдёт тело.
Инквизиторы прибыли к полудню. Двое. Не в красных плащах — те были для особых дел, — а в серых рясах с капюшонами, скрывающими лица. Простые пешки, но не из уличных патрулей. Эти служили в Трибунале и занимались тем, что расследовали происшествия вроде этого. Младший инквизитор по имени Рейн — молодой, старательный, ещё не научившийся задавать вопросы, на которые начальство не хочет отвечать, — возглавлял осмотр.
Он вошёл в церковь, перешагнув через выбитую дверь. Его напарник, постарше, молчаливый, с маской, потёртой на скулах, остался у входа. Рейн осмотрел алтарь. Провёл пальцем по застывшему воску. Наклонился над лужами на полу — дождевая вода, не кровь.
— Когда вы заперли дверь вечером? — спросил он.
Отец Лоренцо, вызванный из своего дома у подножия холма, мялся у входа. Руки теребили край рясы. «Деньги я уже спрятал. Главное — не сбиться. Пришёл утром, увидел, ужаснулся, сразу вызвал». Он повторял это про себя, как молитву.
— После заката. Сразу как тело… как покойную подготовили к отпеванию.
— Кто ещё знал, что тело здесь?
— Только я и две служанки. Они помогали с платьем.
— С платьем?
— Её переодели. В погребальное. Белое было… испорчено.
Рейн кивнул. Никаких эмоций. Он прошёл к алтарю, осмотрел камень. Никаких следов борьбы. Только тонкая струйка на алтарной плите — запёкшаяся кровь. Та самая, которую никто так и не смог стереть до конца. И кольцо. Он взял его, повертел в пальцах. Простое золотое кольцо, без гравировки, без герба.
— Чьё?
— Покойной, — ответил Лоренцо. — Обручальное.
— Почему не на пальце?
— Мы сняли. Перед тем как переодеть. Положили рядом. Должны были надеть обратно перед погребением…
Рейн положил кольцо в карман. Затем присел над следами на полу. Следы вели от двери к алтарю. Обратные следы — от алтаря к двери — были глубже. Как будто тот, кто уходил, нёс что-то тяжёлое.
— Девушка была больна?
Священник замялся. «Кошелёк. Они заплатили. Держись версии».
— Сердечная слабость. Внезапный недуг. Так сказала семья.
— Семья, — повторил Рейн. — Кто именно?
— Отец мужа. Господин Говард Харрисон.
— Достаточно.
Рейн выпрямился. Переглянулся с напарником. Тот кивнул — молча, без единого слова.
— Дело передаётся в Трибунал. Ожидайте дальнейших распоряжений.
Они ушли так же молча, как и пришли. Отец Лоренцо остался стоять на паперти, глядя им вслед. Дождь кончился. Солнце висело над крышами — тусклое, равнодушное. «Хватит ли денег, чтобы замолить всё это? Кажется, не хватит».
В Трибунале кипела работа — та особенная, бумажная работа, которая не спасает души, но сохраняет порядок. Сводчатые коридоры Собора гудели голосами. Где-то на верхних ярусах заседал Прелат с советниками. Где-то в крипте допрашивали еретика — приглушённый крик доносился сквозь камень. А здесь, в архиве, было тихо.
Рейн сидел за столом и заполнял протокол. Перо скрипело по бумаге. Он записал показания священника, присовокупил рапорт осмотра, приложил опись вещественных доказательств — один пункт: «Кольцо обручальное, золото, без гравировки». Папка легла на стол к старшему следователю.
Старший следователь — грузный мужчина в маске с прорезями для глаз, известный только по фамилии Грейвз, — пробежал рапорт глазами и отложил в сторону.
— Кража тела, — сказал он. — Не срочно.
— Но следы… — начал Рейн.
— Следы, дождь, дверь. Может, бродяги. Может, сам священник продал тело студентам-медикам. Может, жених пожалел, что женился, и решил вернуть товар. — Грейвз хмыкнул. — В любом случае, это не вампиры, не оборотни и не еретики. Это семейное дело. Пусть Харрисоны сами разбираются. Подшей к сорок седьмому.