- -
- 100%
- +
— Красота какая, — выдохнул Павел, оглядываясь вокруг.
— Красота, — согласился Хрыч, вылезая следом и щурясь на солнце. — Но ты на красоту не заглядывайся. Лес после дождя коварный. Мокро, скользко, звери голодные и злые. Сегодня покажешь, чему научился.
Он вручил Павлу самодельный лук — грубый, но, как уверял гоблин, надёжный, сделанный из гибкого дерева и прочной тетивы, сплетённой из жил бураша. Рядом с луком лёг колчан с тремя стрелами — наконечники были костяными, остро заточенными, древки — прямыми и лёгкими.
— Стрелы всего три, так что не мажь, — строго предупредил Хрыч, поправляя на поясе свой кривой нож. — Понял? Три выстрела — три шанса. Если промажешь все три — будешь голодный. Или мёртвый, если промажешь по тому, кто охотится на тебя.
— Понял, — кивнул Павел, сжимая в руках оружие. Лук был непривычно тяжёлым, тетива резала пальцы, но Хрыч уже не раз объяснял, как держать, как целиться, как дышать во время выстрела. Павел надеялся, что хоть что-то запомнил из этих уроков.
Они углубились в лес. Павел старался ступать бесшумно, как учил Хрыч, но то ветка хрустнет под ногой, то камень выскочит, то рюкзак зацепится за куст, то капли с листьев обрушатся на голову с громким шорохом. Гоблин шёл впереди, бесшумный, как тень, как призрак, и только уши его шевелились, ловя каждый звук, каждый шорох, каждое движение в лесу.
— Слушай лес, — прошептал он, останавливаясь и приседая на корточки. Жестом он показал Павлу замереть и прислушаться. — Он говорит. Слышишь?
Павел замер, затаил дыхание, прислушался. Птицы пели, пересвистывались, перекликались на разные голоса. Где-то далеко ухал древесный дракончик, совсем рядом журчал ручей, пробираясь между камнями. Ветер шелестел листвой, создавая непрерывный, успокаивающий фон. Ничего необычного, ничего опасного.
— Вон, слева, заяц-переросток, — Хрыч кивнул в сторону густых кустов, заросших колючкой и диким малинником. — Сидит, жуёт коренья, жиром наедается после дождя. Слышу, как хрустит. Челюсти у него мощные, корни перегрызает с хрустом. Тихо подойдём. И смотри под ноги — сухих веток много.
Они крались минут двадцать, не меньше. Павел чувствовал, как от напряжения затекают ноги, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение требовало невероятной концентрации. Наконец, выглянув из-за куста, раздвинув колючие ветки, он увидел зайца.
Зверёк был размером с небольшую собаку — килограммов двадцать, не меньше. Длинные острые уши торчали вверх, постоянно поворачиваясь, ловя звуки. Зубы — два огромных резца — торчали наружу, даже когда он жевал, и блестели на солнце, как хорошо заточенные ножи. Шерсть у него была серая, с рыжеватым отливом, густая и лоснящаяся, а глаза — красные, злые, налитые кровью. Он сидел на задних лапах, держа в передних какой-то корень, и деловито его грыз, с хрустом перемалывая древесину.
— Это заяц? — прошептал Павел, чувствуя, как отвисает челюсть. — У него глаза горят! Зубы — как у хищника!
— Я же говорил — злой, — усмехнулся Хрыч, довольно скалясь. Его уши мелко подрагивали от возбуждения. — Целься в шею, под ухо. Там шкура тоньше, стрела войдёт легче. В лоб бесполезно — череп толстый, только разозлишь, сломаешь стрелу и останешься без оружия.
Павел натянул тетиву. Руки дрожали мелкой дрожью. Он никогда не охотился по-настоящему — только в компьютерных играх, где достаточно нажать кнопку и прицелиться мышкой. Здесь всё было иначе. Здесь от его выстрела зависела жизнь — зайца или его самого. Здесь ветер мог отклонить стрелу, рука могла дрогнуть, заяц мог заметить движение раньше времени.
— Давай, — шепнул Хрыч, дыша в самое ухо. — Не думай, просто делай. Ты умеешь. Я тебя учил. Верь в себя.
Павел выдохнул, задержал дыхание, прицелился — и отпустил тетиву.
Стрела свистнула, мелькнула в воздухе, разрезая его со звоном... и прошла мимо, воткнувшись в землю в двух шагах от зайца, задрожав оперением.
Заяц подскочил как ужаленный, развернулся на месте, увидел людей — и оскалился. Зубы у него и правда были длинные, острые, как кинжалы, и их было много — целая пасть, полная смерти. Глаза вспыхнули красным, и он бросился на них!
— Бежим! — заорал Хрыч, разворачиваясь и срываясь с места с такой скоростью, которой Павел от него никак не ожидал.
Павел бежал за ним, не разбирая дороги, перепрыгивая через корни и валуны, уворачиваясь от веток, которые хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, дыхание со свистом вырывалось из лёгких, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть. Сзади слышался топот и злобное, какое-то нечеловеческое урчание — заяц не отставал, он гнался за ними, и в этом урчании слышалась такая жажда крови, что волосы на затылке вставали дыбом.
Они влетели в заросли колючего кустарника — Хрыч специально повернул туда, зная, что колючки здесь особенные, цепкие, как живые. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, рвали одежду, цеплялись за волосы, норовя остановить, задержать, не пустить дальше. Павел продирался сквозь них, не чувствуя боли, не замечая порезов — только адреналин гнал вперёд, только страх придавал сил.
Заяц завяз в колючках, заверещал от злости и боли, забился в кустах, но не отставал — он рвался вперёд, с яростью, достойной голодного волка, и колючки не могли его остановить.
Наконец они выскочили на поляну и остановились, тяжело дыша, хватая ртами воздух. Павел упал на колени, чувствуя, как лёгкие горят огнём. Заяц остался в кустах — видимо, решил, что охота не стоит таких мучений, или просто застрял в колючках окончательно. Его злобный визг постепенно удалялся, затихая где-то в чаще.
— Я же говорил — злые! — выдохнул Хрыч, вытаскивая колючки из штанов и рубахи, из своих чувствительных ушей, из редкой щетины на подбородке. На лице его была написана смесь пережитого ужаса и какого-то дикого, почти истерического веселья. — Видел? Видел, какие зубы? Он бы нам кишки выпустил и не подавился! Я таких зайцев знаю — они охотятся стаями, загоняют добычу, как серы!
Павел сидел на земле, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожат ноги и руки, как колотится сердце, и вдруг расхохотался. Истерически, на грани истерики, взахлёб, до слёз, до боли в животе.
— Ты чего? — удивился гоблин, глядя на ученика с неподдельным беспокойством. Может, с ума сошёл от страха? Бывает такое с людьми...
— Я... я из другого мира... — сквозь смех выдавил Павел, вытирая слёзы. — Прошёл через портал... выжил в лесу... учился магии, языку, травам... и меня чуть не сожрал злой заяц! ЗАЯЦ! Понимаешь? Не волк, не медведь, не краулер — заяц! Травоядное! Пушистое!
Хрыч посмотрел на него, подумал — и тоже засмеялся. Скрипуче, каркающе, заливисто, хлопая себя по ляжкам и тряся ушами:
— Ага! Добро пожаловать в Артану! Здесь зайцы охотятся на людей, а люди — на зайцев! Здесь всё не так, как в твоём мире! Здесь даже трава может убить, даже цветок — отравить, даже гриб — сожрать тебя изнутри! Запомни это, Повел. Здесь всё не так, как ты привык. Здесь правила другие.
Они ещё долго сидели на поляне, приходя в себя и посмеиваясь над случившимся. Павел чувствовал, как уходит напряжение, как страх превращается в опыт, как эта неудача становится важным уроком. Он провалил охоту, опозорился перед учителем, чуть не стал завтраком для бешеного грызуна. Но он остался жив. И узнал важный урок: в Артане нельзя расслабляться ни на секунду. Здесь даже безобидное с виду существо может оказаться смертельным врагом.
— Ничего, — сказал Хрыч, поднимаясь и отряхиваясь. Он вытащил из уха особенно крупную колючку, поморщился и продолжил: — В следующий раз получится. Обязательно получится. Я в тебя верю, Повел. Ты просто испугался, растерялся. Для первого раза — нормально. Главное, что живой.
— Спасибо, учитель.
— А пока пошли назад. У меня в норе припасено мясо. Не заячье, но тоже вкусное. Вчерашнее, вяленое, с травами. Поужинаем и будем думать, как тебя дальше учить, чтобы ты не позорил моё доброе имя перед лесными тварями.
Павел поднялся, отряхнул штаны, пощупал царапины на лице и пошёл за Хрычом. Ноги всё ещё дрожали, но на душе было легко и светло, как после хорошей встряски. Он сделал первый шаг. Неудачный, глупый, позорный, но первый. И это было главное.
— Хрыч, — спросил он на ходу, осторожно ступая по мокрой траве. — А часто они нападают?
— Зайцы? — гоблин обернулся, и уши его смешно качнулись. — Да когда как. Если сытые — проходят мимо, не обращают внимания. А если голодные — могут и стаей напасть. И тогда держись. Они хитрые, окружают со всех сторон, отсекают пути к отступлению. Я один раз в такую засаду попал — еле ноги унёс, на дерево залез и двое суток сидел, пока они внизу караулили.
— Стаей? — ужаснулся Павел. — Зайцы — стаей?
— Ну да. Они же как волки, только с длинными ушами и зубами побольше. Ты главное запомни: в этом лесу нет безобидных зверей. Вообще нет. Каждый, даже самый маленький и пушистый, хочет жрать. Вопрос только — что именно. Трава, грибы, корешки или твоё мясо.
Павел вздохнул и ускорил шаг. Нора Хрыча, вонючая и сырая, с её вечным запахом плесени и копчёного мяса, сейчас казалась ему самым безопасным, самым надёжным местом во всех мирах.
Они вошли в лес, и вскоре поляна с колючками осталась позади. Впереди был ужин, тёплый очаг и очередной урок. Жизнь в Артане продолжалась, и она становилась всё интереснее с каждым днём.
Глава 7. Серые глаза Торнхейма.
Три года пролетели как один миг. Иногда Павлу казалось, что он только вчера вышел из арки, оглушённый запахом озона и первобытным ужасом, а иногда — что прожил в Артане всю жизнь, что другой, земной жизни и не было вовсе, а была лишь долгая, серая, утомительная подготовка к чему-то настоящему.
Он освоил язык — теперь говорил на нём почти без акцента, хотя Хрыч всё ещё ворчал, что «р» он выговаривает не так, как надо, не с тем гортанным рыком, какой положен настоящему лесному жителю. Научился охотиться — не только на злых зайцев, от которых до сих пор вздрагивал при встрече, но и на серьёзную дичь: оленей, кабанов, даже один раз подстрелил сера, правда, тот успел ранить его в плечо, и шрам до сих пор ныл в сырую погоду, напоминая о той схватке. Научился различать съедобные коренья от ядовитых, читать следы на любой почве, ставить защитные щиты от мелких хищников, разжигать костёр одной мыслью и даже лечить небольшие раны с помощью трав и магии.
Тело его изменилось — исчезла офисная бледность, дряблые мышцы налились силой, кожа потемнела от солнца и ветра, покрылась шрамами — памятью о стычках с лесными обитателями. Глаза стали другими — в них появилась та особая, спокойная настороженность, какая бывает только у людей, привыкших к постоянной опасности. Он научился видеть в темноте почти как кошка, слышать то, чего не слышат обычные люди, чувствовать лес каждой клеточкой тела.
Хрыч оказался изгоем из своего клана. Павел узнал об этом случайно, когда гоблин напился хмельного мёда, припасённого для особых случаев, и разоткровенничался, сидя у костра и глядя на огонь мутными, слезящимися глазами.
— Слишком умный я для них, — бормотал он, покачиваясь и роняя голову на грудь. — Слишком любопытный. Всё спрашивал: «Почему так, а не иначе? Почему мы живём в грязи и едим отбросы, когда можем жить лучше? Почему мы боимся людей, когда мы сильнее, чем думаем?» А в клане это не любят. Там надо делать, как все, думать, как все, жить, как все. Стадо, понимаешь? Огромное стадо гоблинов, которое боится высунуть нос из своей норы. А я не мог. Вот и выгнали. Сказали: иди, умник, ищи свою правду, а нам такая правда не нужна.
— А семья? — спросил Павел, чувствуя, как внутри закипает сочувствие. — Родители? Братья?
— Мать умерла давно. Ещё до того, как меня выгнали. Отца вообще не знал — у гоблинов отцы редко задерживаются рядом с детьми. Братья... какая там семья? — Хрыч горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Павлу захотелось обнять старого гоблина. — Они первые и прогнали, когда вождь сказал. Чтобы выслужиться, показать, что они свои, что они не такие, как я. Чтобы их не тронули за компанию. — Он махнул рукой, расплескав остатки мёда из кружки. — Так что я теперь сам по себе. Одинокий старый гоблин в лесу. Никому не нужный, никому не интересный. Тебя вот встретил, и то хорошо. Хоть поговорить есть с кем.
Павел тогда впервые обнял его — неуклюже, по-человечески, но от души. Хрыч сначала опешил, замер, не зная, как реагировать, а потом засопел и уткнулся носом ему в плечо, и Павел почувствовал, как по его рубашке растекается тёплое пятно — то ли пролитый мёд, то ли гоблинские слёзы. С тех пор они стали не просто учителем и учеником, а друзьями. Настоящими, близкими, как семья, как те, кто прошёл через огонь и воду вместе.
По вечерам, сидя у костра, Павел рассказывал гоблину про свой мир. Про интернет, где можно узнать всё что угодно, просто задав вопрос, не выходя из дома. Про самолёты, которые летят быстрее звука, перевозя людей через океаны за несколько часов. Про войны, где люди убивают друг друга, даже не видя лица врага, нажимая кнопки за тысячи километров. Про атомную бомбу, способную уничтожить целый город одним ударом, превратив его в радиоактивную пустыню. Про то, как миллионы людей живут в каменных джунглях, не зная имён соседей по лестничной клетке.
Хрыч слушал, качал головой и удивлялся, и в его жёлтых глазах загоралось то же любопытство, какое Павел видел в первый день их знакомства:
— Странные вы, люди. Жестокие. Мы, гоблины, когда дерёмся, мы друг друга видим, кровь нюхаем, в глаза смотрим, смерть лицом к лицу встречаем. А вы убиваете за идеи, которых в руках подержать нельзя. За картинки в голове. За то, что кто-то сказал, кто-то придумал, кто-то нарисовал. Разве это правильно? Разве можно убивать того, кого не видишь?
— Не знаю, — честно отвечал Павел, и в голосе его звучала та самая усталость, с которой он пришёл в этот мир. — Наверное, нет. Но так устроен мой мир. Там все так живут. И я жил, пока не попал сюда. Не задумывался, не спрашивал, просто жил, как все.
— Хорошо, что ты отсюда ушёл, — заключал Хрыч, подбрасывая ветки в костёр. — Здесь ты стал человеком. А там был... как это ты говорил? Виток в системе?
— Винтик. Или винтик. Да, там я был винтиком. Маленькой деталькой в огромной машине, которую в любой момент можно заменить другой такой же деталькой.
— А здесь ты — Повел. Мой ученик. Охотник. Почти маг. Это лучше, чем винтик. Намного лучше.
Павел улыбался и соглашался. Здесь он действительно чувствовал себя живым.
На исходе третьего года припасы стали подходить к концу. Соль, которой Хрыч дорожил больше жизни и расходовал с величайшей экономией, почти закончилась — оставалось на пару недель, не больше. Наконечники для стрел иступились, расщепились, некоторые сломались при неудачных выстрелах. Хорошая кожа для починки одежды и обуви была на исходе, а зима не за горами. Нужно было идти в город, менять добытое на нужные вещи, пока совсем не пропали.
— Есть город на востоке, Торнхейм, — сказал Хрыч однажды утром, перебирая свои пожитки и раскладывая их на две кучи: то, что можно продать, и то, что нужно оставить. — Людской. Не самый большой, но торговый, купцы туда со всех земель приезжают. Туда разные ходят — и люди, и гномы, и даже эльфы иногда заглядывают, если нужна особая работа или редкие товары. Сходим? Ты ещё не видел настоящих людских городов.
Павел задумался. Он ни разу не был в людских поселениях за все три года. Хрыч говорил, что чужаков там не любят, особенно таких подозрительных, как Павел — без роду, без племени, с непонятным акцентом и странными манерами. Но если вести себя тихо, не лезть на рожон, не задавать лишних вопросов — можно и поторговать, обменять шкуры на соль и наконечники.
— Сходим, — решил он, чувствуя, как внутри загорается любопытство. — Надо же мне когда-то увидеть, как живут нормальные люди в этом мире. А то я только гоблинов и видел, да и то одного.
— Нормальные? — усмехнулся гоблин, упаковывая в мешок связку сушёных грибов. — Нормальных не бывает. Бывают разные. Увидишь сам. Только держись рядом со мной и рот лишний раз не открывай.
Дорога до Торнхейма заняла три дня. Шли лесом, знакомыми тропами, потом вышли на тракт — широкую, утрамбованную дорогу, по которой то и дело проезжали повозки, телеги, всадники. Павел глазел по сторонам, как деревенщина, впервые попавший в столицу. Всё было интересно: и люди в странной одежде — кто в кожаных куртках, кто в домотканых рубахах, кто в добротных суконных плащах; и лошади, которых он раньше видел только на картинках и в фильмах — грациозные, сильные животные с умными глазами; и гномы — коренастые, бородатые, с тяжёлыми молотами за поясом и суровыми, обветренными лицами.
Торнхейм оказался типичным средневековым городом — именно таким, каким Павел представлял его по книгам и фильмам. Высокие каменные стены с башнями, на которых развевались флаги, узкие ворота, у которых стояли стражники в кожаных доспехах, лениво проверяя входящих и беря мелкую мзду с торговцев. Кривые улочки, вымощенные булыжником, островерхие крыши домов, нависающие так, что почти касались друг друга, создавая вечный полумрак даже в солнечный день. Вонь от помоек и лошадиного навоза, смешанная с запахом жареного мяса, свежего хлеба, пряностей и ещё чего-то неуловимо чужого. Гомон рынка, перекрывающий все остальные звуки — крики торговцев, рёв ослов, лай собак, плач детей. И величественный замок на холме, возвышающийся над городом, — серый, суровый, с бойницами и флагами на башнях.
Павел глазел по сторонам, забыв обо всём. Хрыч дёргал его за рукав, тащил в нужную сторону, что-то говорил — но Павел не слышал. Он впитывал этот новый для него мир, как губка, как иссохшая земля впитывает влагу.
Рыночная площадь кишела народом. Кузнецы в кожаных фартуках, перекрикивая друг друга, нахваливали свои мечи и ножи, сверкая сталью на солнце. Пекари выкрикивали названия хлеба — Павел разобрал только «пшеничный» и «ржаной», остальное тонуло в шуме. Торговцы тканями разложили на прилавках рулоны сукна, шёлка, бархата, парчи — яркие, переливающиеся на солнце, слепящие глаза. Менялы сидели за столами, пересчитывая монеты и сверяя курсы валют. Жонглёры и акробаты развлекали толпу, выделывая немыслимые трюки. Нищие протягивали руки, скуля и завывая, хватали прохожих за полы одежды. Воры шныряли между людьми, ловко срезая кошельки и исчезая в толпе.
Всё кишело, шумело, жило своей жизнью.
Хрыч ловко провёл Павла сквозь толпу к лавке менялы, где за несколько серебряных монет (Павел даже не знал, откуда они у гоблина — видимо, копил долгие годы) выменял принесённые шкурки на соль, новые наконечники для стрел, моток крепкой верёвки и даже кусок сыра — твёрдого, пахучего, покрытого благородной плесенью, как те сыры, что Павел видел в дорогих магазинах на Земле.
— Это тебе, — сказал Хрыч, протягивая сыр Павлу. — Попробуй. Люди это любят, дорого ценят. Говорят, вкусно.
Павел откусил кусочек. Сыр оказался острым, с горчинкой, с неожиданным грибным послевкусием, непривычным, но безумно вкусным. Он жевал и оглядывал площадь, чувствуя себя участником исторического фильма, туристом, случайно попавшим в прошлое.
— Пошли дальше, — поторопил Хрыч, дёргая его за рукав. — Надо ещё кожу посмотреть, ножи подточить у мастера, да и уходить пора, пока стемнеть не успело. В темноте из города лучше уйти — мало ли что.
— А где мы ночевать будем?
— В таверне, — усмехнулся гоблин, и уши его весело дрогнули. — Я же не зверь лесной, могу и в таверне переночевать, как нормальные люди. Если денег хватит, конечно. А денег у нас теперь маловато.
Они уже собирались уходить с площади, когда Павел увидел ЕЁ.
Она стояла у лавки оружейника, рассматривая кинжалы, разложенные на прилавке на куске чёрного бархата. Высокая, стройная, с тёмными волосами, забранными в тугой пучок на затылке, открывающий длинную, изящную шею. Одета она была просто, но со вкусом: кожаная куртка с металлическими заклёпками, плотная льняная рубаха, кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. За спиной — длинный лук, явно дорогой, искусной работы, украшенный резьбой. На поясе — ножны с мечом и несколько метательных ножей, рукояти которых поблёскивали на солнце.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.