Ветра судьбы. Соляная тропа

Глава 1. Пустая квартира.

Тишина в квартире стояла такая плотная, что, казалось, ею можно было захлебнуться. Она не была пустой — пустота подразумевает отсутствие, а здесь присутствовало нечто густое, вязкое, сотканное из многолетней пыли, невысказанных слов и застарелой боли. Эта тишина имела слои. Первый, самый поверхностный — привычный гул холодильника, который иногда прерывался надсадным, дребезжащим хрипом компрессора: старый «Минск» доживал последние годы, как и его хозяин. Второй слой — монотонное, едва слышное гудение лампы дневного света на кухне, которую Григорий забывал выключать сутками. Третий, самый глубокий и страшный — это абсолютная, могильная тишина человеческого жилья, из которого ушли смех, разговоры и смысл.

Григорий Ткач сидел в продавленном кресле, обитом вытертым велюром цвета выцветшего баклажана. Кресло помнило его тело, приняло его форму, как старый, верный друг, и отвечало на каждое движение скрипом пружин. В руке, уже привычно липкой от конденсата, грелась банка дешевого пива — «Жигулевское», которое он брал в ларьке у метро, всегда ящиком, чтобы не ходить лишний раз. Пиво было пятой банкой за вечер, а может, и шестой — он сбился со счета, да и не важно это было. На вкус оно напоминало разбавленную мочу с металлическим послевкусием, но Григорий давно перестал замечать это. Пиво было не напитком, а ритуалом. Способом заполнить пустоту между пробуждением и забытьем. Лекарством, которое не лечило, но притупляло.

Напротив, на стене, оклеенной выцветшими обоями в мелкий, когда-то золотистый, а теперь бурый цветочек, висела карта. Это была не просто карта, а целое полотнище — административная карта Советского Союза издания 1987 года, размером два на полтора метра. Ее края, истрепанные и пожелтевшие, были пришпилены к обоям канцелярскими кнопками с разноцветными пластмассовыми шляпками. Карта была живая. Вся она была исчерчена тонкими линиями — красными, синими, черными, — которые змеились от Мурманска до Кушки, от Бреста до Владивостока. Это была летопись его жизни, написанная не чернилами, а километрами.

Вот красный пунктир от Москвы до Иркутска. Тот самый рейс, когда у него сломалась печка, а на улице было минус сорок, и он гнал машину, закутавшись в два тулупа, как полярник, и пел песни Высоцкого, чтобы не заснуть. Вот синий кружочек у Новосибирска — там он познакомился с Леной. Она работала диспетчером на автобазе, и у нее был смех, похожий на звон маленьких колокольчиков. Он тогда привез груз мандаринов к Новому году, и она, увидев его, чумазого и уставшего, угостила горячим чаем из термоса. Чай был сладкий, с лимоном, и пах какими-то невероятными духами. Они расписались через три месяца. Карта хранила и этот маршрут — жирная, радостная черная линия, которую он провел, когда вернулся домой с молодой женой.

Григорий сделал глоток. Пиво было теплым, но он не чувствовал вкуса. Он смотрел на карту, и воспоминания, как старая кинопленка, прокручивались перед глазами. Вот желтая линия на Ташкент — туда он возил трубы для газопровода. Адская жара, пыль, скрип песка на зубах, но какая там была дыня! Сладкая, как мед, тающая во рту. Он привез тогда две дыни домой, и Лена смеялась, разрезая их на кухне. Сок тек по ее пальцам, и он целовал эти пальцы, сладкие и пахнущие солнцем.

А вот и последний маршрут. Тонкая, неуверенная линия карандашом — до Казани и обратно. Он нанес ее уже после того, как продал фуру, чтобы заплатить за химиотерапию. Лена тогда уже почти не вставала. Он помнил, как вернулся из того рейса, зашел в спальню, и она, увидев его, попыталась улыбнуться. «Гриша, — прошелестела она, — ты привез мне чего-нибудь?» А он забыл. Забыл купить ей хотя бы шоколадку. Он так спешил домой, так боялся опоздать, что думал только о дороге. И когда он стоял у ее кровати, сжимая в руках пустые руки, она сказала: «Ничего. Главное, что ты приехал». А через две недели ее не стало.

Сын и дочь приехали на похороны. Маша, беременная вторым, на восьмом месяце, плакала, уткнувшись в плечо мужа. Дима стоял с каменным лицом. Он был так похож на Григория в молодости — тот же упрямый подбородок, тот же тяжелый взгляд исподлобья. Но между ними была пропасть. Григорий так и не смог понять, когда и почему она образовалась. Может, когда он пропустил его выпускной в школе, потому что застрял в рейсе под Уфой. Может, когда не одобрил его выбор профессии — «программист, что это за мужицкая работа?». А может, просто потому, что они оба были слишком похожи — замкнутые, упрямые, не умеющие говорить о чувствах.

Теперь они звонили редко. Раз в месяц раздавался звонок от Маши. Она спрашивала дежурным, усталым голосом: «Пап, как ты? Давление мерил? Ел чего-нибудь горячее?» Он отвечал бодрым, фальшивым голосом: «Все хорошо, доча, не переживай». И она не переживала. Клала трубку и возвращалась в свою жизнь, где были школа, кружки, муж, ипотека и двое детей. Дима не звонил вообще. Только раз в год, на день рождения, присылал короткое смс: «С днем рождения. Здоровья». И подпись — «Дима». Даже не «сын».

Григорий смял пустую банку. Жесть жалобно хрустнула. Он бросил ее на пол, к остальным. В комнате пахло пивом, пылью и старостью. Он посмотрел на свои руки. Когда-то они были сильными — настоящие руки шофера, с въевшимся в поры мазутом, с мозолями от руля, с обломанными ногтями. Теперь это были руки старика. Кожа дряблая, с пигментными пятнами. Пальцы узловатые, скрюченные артритом. Он с трудом сжимал их в кулак.

Тишина снова навалилась на него, как тяжелое одеяло. Телевизор бормотал что-то о росте цен и политических скандалах. На экране мелькали лица — сытые, самодовольные, озабоченные. Они кричали друг на друга, размахивали руками, и их беззвучные крики (звук был выкручен почти до нуля) казались дикой, бессмысленной пантомимой. Григорий вдруг остро, до физической боли, ощутил свою ненужность. Он был как старая, отслужившая свое деталь от грузовика, которую сняли и бросили ржаветь в углу гаража. Мир жил своей жизнью, а он — своей. И эти две жизни никак не пересекались.

Единственное, что еще вызывало слабый, едва тлеющий отблеск интереса — это атласы. Карты. Путеводители. Стопка их лежала на журнальном столике, рядом с пультом от телевизора и горкой арахисовой шелухи. Атлас автомобильных дорог России. Атлас мира, подаренный еще Леной на двадцатилетие свадьбы. Путеводитель по Золотому кольцу, весь в закладках. Он мог часами листать их, водя пальцем по линиям дорог, вспоминая или придумывая маршруты. Это было единственное, что напоминало ему о том времени, когда он был жив. Когда он был нужен.

Завтра воскресенье. Можно съездить на блошиный рынок у стадиона. Там, среди развалов старого хлама, торговал старик по прозвищу Рудый. У него был странный, бегающий взгляд, бельмо на левом глазу и цепкие, как у птицы, пальцы. Он продавал антикварные карты, глобусы, старые лоции. Григорий любил заходить к нему. Рудый всегда знал что-то, чего не знали другие, и иногда подсовывал настоящие сокровища. Например, прошлой весной он продал Григорию карту Тихого океана с путями капитана Кука. Григорий тогда провел с ней целый вечер, словно сам стоял на капитанском мостике, ощущая соленые брызги на лице.

Он тяжело поднялся с кресла. Суставы хрустнули — сначала колени, потом спина. Этот звук, как звук трескающегося льда, уже не пугал его. Он прошел на кухню, открыл кран. Из крана с шипением потекла ржавая вода. Григорий подождал, пока она станет прозрачной, набрал в ладони и плеснул в лицо. Холодная вода немного взбодрила. Он поднял глаза и увидел себя в отражении темного кухонного окна. Из стекла на него смотрел старик. Глубокие залысины, седые, давно не стриженные волосы, всклокоченная борода. Мешки под глазами, похожие на грязные тряпки. Желтоватые белки. Он не узнавал себя. Когда-то давно из этого окна смотрел мужчина в самом расцвете сил. Куда он делся? Когда растворился в пиве, тишине и телевизоре?

Он вытер лицо вафельным полотенцем, висевшим на гвоздике уже, наверное, год, и пошел в коридор. Там, на вешалке, висела его старая кожаная куртка — еще с тех, дальнобойщицких времен. Кожа потрескалась, подкладка протерлась, но куртка все еще хранила запах дороги. Запах бензина, табака и бесконечной, как жизнь, трассы. Он провел по ней рукой, и на мгновение ему показалось, что он слышит гул мотора.

— Завтра, — сказал он вслух самому себе. — Схожу к Рудому. Хоть какое-то развлечение.

Голос его прозвучал глухо и хрипло. Он давно ни с кем не разговаривал. Только с телевизором да с самим собой. Иногда ему казалось, что если он закричит сейчас в голос, то никто не услышит. Соседи? Какие соседи? Он даже не знал, кто живет за стеной. Старый дом, старые люди, которые так же, как и он, доживали свой век, запершись в своих скорлупах. Он мог бы умереть прямо сейчас, и его нашли бы только через месяц, когда трупный запах начал бы просачиваться в подъезд.

Григорий вернулся в кресло. Банки на полу поблескивали в свете уличного фонаря, как маленькие серебристые гробики. Он не стал включать свет. Так было лучше. В темноте легче было представить, что он не в пыльной московской квартире, а в кабине грузовика. Что за окном не серые панельные многоэтажки, а бескрайняя, убегающая за горизонт степь. Что впереди — тысячи километров пути, а сзади — дом, в котором его ждут.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла карта. Та самая, на стене. Он знал на ней каждую линию, каждый перекресток. Он мысленно проехал по маршруту Москва-Волгоград. Вот поворот на Тамбов, где он всегда останавливался у одной и той же шашлычной. Вот мост через Дон, где они с напарником Васькой однажды ночью меняли колесо под проливным дождем, матерясь и хохоча. Вот и сам Волгоград — раскинувшийся вдоль реки, величественный и суровый.

Сердце сжалось от тоски. Тоски не по месту, а по состоянию. Состоянию движения. Состоянию нужности. Когда он вел грузовик, он был частью огромной, живой системы. Он вез то, что нужно людям. Еду, лекарства, стройматериалы, одежду. Он был важным звеном. А теперь он просто сидит в кресле и пьет пиво.

Он открыл глаза и снова уставился на телевизор. Там шла реклама какого-то средства от всех болезней. Улыбчивые пенсионеры, бодрые и загорелые, бегали по парку и пили таблетки. Врут. Все врут. Никакая таблетка не спасет от пустоты. От одиночества. От тишины.

Григорий потянулся за следующей банкой, но рука замерла на полпути. Он вдруг почувствовал странную, едва уловимую перемену. Как будто где-то в глубине квартиры скрипнула половица. Нет, показалось. Просто дом старый, усаживается. Он откупорил банку. Пиво с противным шипением вырвалось наружу. Он сделал глоток. Теплое. Гадость.

Завтра он поедет к Рудому. Купит какую-нибудь карту. Будет весь вечер рассматривать ее, представляя, что он там, в горах Тянь-Шаня или в пустынях Гоби. Это было его единственное, жалкое, но все же развлечение. Его способ убежать из этой квартиры, из этого тела, из этой жизни. Способ почувствовать себя не ненужным стариком, а путешественником, исследователем, первооткрывателем. Человеком, у которого есть цель и маршрут.

Он допил пиво, бросил банку в общую кучу и тяжело вздохнул. Пружины кресла жалобно скрипнули, словно сочувствуя ему. За окном, в свете фонаря, кружились редкие снежинки. Первый снег в этом году. Григорий смотрел на их медленный, завораживающий танец и думал о том, что жизнь, в сущности, очень простая штука. Ты рождаешься, живешь, работаешь, растишь детей, а потом сидишь один в пустой квартире и смотришь, как падает снег. И это все. Конец маршрута. Дальше только гараж и вечная стоянка.

Он и не подозревал, что это была только ночь перед самым длинным, самым опасным и самым важным рейсом в его жизни. Что старая карта, которая ждала его на пыльном прилавке блошиного рынка, — это не просто лист бумаги, а билет. Билет в мир, где он снова станет нужным. Где он вспомнит, что значит жить. Где он найдет любовь, потеряет друзей, станет легендой и умрет, глядя на звезды, чтобы снова проснуться в этом кресле с пониманием, ради чего все это было.

Но пока он этого не знал. Пока он был просто Григорий Ткач. Пятьдесят восемь лет. Вдовец. Пенсионер. Человек, который завтра поедет на блошиный рынок, чтобы хоть на пару часов сбежать от тишины, которая медленно, но верно пожирала его изнутри.

Глава 2. Блошиный рынок.

Утро воскресенья выдалось таким, какими обычно бывают ноябрьские утра в Москве — серым, промозглым и безнадёжно тоскливым. Небо, затянутое низкими, слоистыми облаками, висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой, если выйти на балкон последнего этажа хрущёвки. Моросил мелкий, противный дождь — не ливень, а именно та водяная пыль, которая умудряется проникать за шиворот, в рукава, в самые неподходящие места, оставляя после себя ощущение липкой, зябкой сырости. Асфальт во дворе блестел, отражая мутные лужи, в которых плавали окурки и прошлогодние листья, похожие на сморщенные ладошки утопленников.

Григорий проснулся рано, по привычке, выработанной десятилетиями. Когда-то «рано» означало пять утра, проверка масла и тосола, прогрев двигателя перед дальним рейсом. Теперь «рано» означало просто пробуждение без будильника, в семь, с гулкой, ноющей пустотой в желудке и свинцовой тяжестью в голове — наследием вчерашнего пива. Он полежал немного, глядя в потолок, где по углам расползлись желтые разводы от давнего потопа (соседи сверху, вечно пьяные, заливали его трижды, и он давно махнул рукой на ремонт), и заставил себя подняться.

Тело слушалось неохотно. Суставы скрипели и ныли, как несмазанные дверные петли. Григорий покрутил головой, разминая шею, и услышал характерный хруст позвонков — звук, который всегда напоминал ему о возрасте. Он прошлёпал босыми ногами на кухню, поставил на плиту старый, закопчённый чайник. Пока вода закипала, он стоял у окна, смотрел на серый двор, на старую «девятку» с проржавевшими порогами, вечно припаркованную на газоне, на стайку голубей, жавшихся к вентиляционной трубе, и думал о том, что все эти вещи, вид из окна, звук закипающего чайника, вкус дешёвой заварки — это весь его мир. Мир, который сжался до размеров квартиры и маршрута до ларька за пивом.

Чай он пил долго, обжигаясь, держа гранёный стакан в потемневшем подстаканнике — ещё один артефакт из прошлой, железнодорожной жизни его отца. Чай был горький, чёрный как дёготь. Григорий не любил сладкий. Сладкий чай ему всегда делала Лена, принося в постель по выходным. «Пей, Гриша, сахар для мозгов полезен», — говорила она, улыбаясь. Теперь он пил горький. Назло. Или в память. Он и сам не мог разобрать.

Одевался он основательно, по-стариковски. Тёплое бельё, фланелевая рубашка в клетку, шерстяной свитер с заштопанными локтями, те самые брюки, которые он носил уже лет десять, и старая кожаная куртка, потемневшая от времени и дождей, с потёртостями на плечах. Куртка всё ещё хранила слабый, едва уловимый запах машинного масла и табака. Запах его настоящей жизни. Он застегнул молнию, натянул кепку — старую, с потёртым логотипом КамАЗа — и вышел в подъезд.

В подъезде пахло кошками, сырой штукатуркой и дешёвым дезодорантом, который, видимо, щедро распылял на лестничной клетке кто-то из соседей-подростков. Лифт не работал — как обычно. Григорий спустился пешком, держась за шаткие перила. Каждая ступенька отдавалась глухой болью в коленях. «Старая развалина», — пробормотал он себе под нос и тут же усмехнулся. К кому это относилось — к лестнице или к нему самому?

До стадиона, где раскинулся блошиный рынок, он доехал на автобусе. В транспорте было полупусто. Заспанные лица, уткнувшиеся в телефоны. Молодёжь в наушниках, отрешённая и далёкая, как жители другой планеты. Григорий смотрел на них и думал: понимают ли они, что тоже когда-нибудь будут старыми? Что их лайки, подписчики, сериалы — всё это обратится в пыль, и останутся только они сами и тишина пустой квартиры? Нет, не понимают. И хорошо. Незачем им это понимать.

Рынок уже гудел. Этот звук Григорий узнал бы из тысячи — многоголосый, хаотичный, живой гул, который складывается из сотен разговоров, споров, криков торговцев, смеха, музыки, льющейся из потёртых магнитол, лая собак и шарканья сотен ног по асфальту. Он сошёл с автобуса, пересёк дорогу и нырнул под арку, ведущую к стадиону.

Блошиный рынок представлял собой зрелище, которое могло бы вдохновить художника-сюрреалиста. На огромной, вытоптанной до состояния бетона площадке, примыкавшей к задней стене стадиона, раскинулся целый город. Город, построенный не из кирпича и бетона, а из хлама. Ряды самодельных прилавков — кто-то разложил товар на раскладных столах, кто-то на кусках брезента прямо на земле, кто-то торговал из багажника старого «Москвича». Между рядами, закутанные в бесформенные куртки, шарфы и платки, бродили люди. В основном такие же старики, как и он сам, но попадалась и молодёжь — охотники за винтажем, хипстеры в нелепых шапках, ищущие пластинки или старые фотоаппараты.

Пахло всем сразу. Этот запах был особенным, ни с чем не сравнимым ароматом блошиного рынка. Жареные пирожки с ливером — их продавала толстая тётка в засаленном фартуке, и аромат горячего масла и подгоревшего лука перебивал все остальные. Запах старых книг — сладковатый, тленный, с нотками плесени и клея. Запах металла — ржавых гвоздей, инструментов, деталей от неизвестных механизмов. Запах нафталина от старой одежды, которую выставили на продажу. Запах дешёвого табака — кто-то курил «Беломор», и его терпкий, удушливый дым плыл над толпой. И надо всем этим — вездесущий запах сырой земли и прелой листвы, напоминавший о том, что осень уже вступила в свои права.

Григорий медленно двинулся вдоль рядов. Он скользил взглядом по разложенному богатству, и в душе его поднималась странная смесь тоски и иронии. Фарфоровые статуэтки балерин и пастушек с отбитыми пальцами. Кому они были нужны? Кто ставил их на сервант и смахивал с них пыль? Где теперь эти люди? Пластинки — Высоцкий, «Битлз», Пугачёва — в потрёпанных, надорванных конвертах. Чьи голоса звучали под этим виниловым шорохом? Кто танцевал под эту музыку, кто влюблялся, кто плакал? Советские значки, ордена, медали — целые россыпи чужой славы, чужой доблести, которые теперь продавались по десять рублей за штуку. Старые фотоаппараты «Зенит» с заклинившими затворами. Керосиновые лампы. Чугунные утюги. Самовары без кранов. Всё это были не вещи. Это были фрагменты разрушенных жизней, материальные свидетельства того, что кто-то жил, дышал, радовался, страдал, а теперь от всего этого осталась только куча хлама на блошином рынке. И сам он, Григорий Ткач, был таким же фрагментом. Осколком эпохи, который вынесли на продажу, но никто не покупает.

Он подошёл к прилавку, где были разложены старые книги. Продавец, лысый мужчина в очках с толстыми линзами, дремал на складном стуле. Григорий полистал потрёпанный том «Трёх мушкетёров» с оторванным корешком, вздохнул и пошёл дальше. Он искал Рудого.

Рудый обитал в самом дальнем, самом непопулярном углу рынка, у кирпичной стены, увитой мёртвым, жухлым плющом. Покупатели сюда забредали редко — место было неудобное, тенистое и сырое. Но именно здесь, в этой тишине, и располагалось царство старых карт.

Старик, как всегда, сидел на низком складном стульчике, закутавшись в вытертый, видавший виды армейский бушлат. На голове у него была старая, вязаная шапка-петушок, надвинутая на самые брови. Бельмо на левом глазу, мутное и жемчужно-серое, казалось, жило своей, отдельной жизнью. Оно смотрело всегда чуть в сторону, в то время как здоровый, правый глаз — тёмный, острый, не по-стариковски живой — пронзительно и цепко осматривал пространство. Лицо Рудого было изрезано глубокими, словно трещины в коре старого дуба, морщинами. Нос, длинный и тонкий, загибался книзу, как клюв хищной птицы. Руки, с узловатыми, распухшими суставами, лежали на коленях, но в них чувствовалась странная, нервная энергия. Пальцы его постоянно двигались, словно перебирали невидимые чётки.

Перед Рудым, на старом брезенте цвета хаки, были разложены его сокровища. Карты. Самые разные. От современных, глянцевых, пахнущих типографской краской атласов до ветхих, пожелтевших листов, испещрённых выцветшими чернилами. Глобусы — один большой, с трещиной вдоль экватора, и несколько маленьких, настольных. Морские лоции. Путеводители девятнадцатого века с золотым тиснением на корешках. Астролябия — настоящая, старинная, с арабской вязью, за которую любой музей отдал бы целое состояние. Но Рудый не продавал её. Она лежала просто так, как часть антуража.

— Здорово, Рудый, — сказал Григорий, присаживаясь на корточки рядом с брезентом.

Торговец медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднял голову. Здоровый глаз его блеснул. Тонкие, бледные губы растянулись в подобии улыбки, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.

— А, грибник, — проскрипел он голосом, похожим на шорох сухих страниц. — Явился. Давно тебя не было. Уж думал, ты, как все, помер.

— Живой пока, — Григорий пожал плечами. — Чего мне сделается.

— Живой... — Рудый с сомнением покачал головой. — Живой — это не просто дышать, грибник. Живой — это когда глаза горят. А у тебя они тухлые. Как у дохлой рыбы. Опять пиво своё глушил всю ночь?

Григорий поморщился. Рудый всегда говорил то, что думал, не заботясь о вежливости. Это было одной из причин, по которой его недолюбливали на рынке.

— Какая тебе разница? — буркнул он. — Карту хочу посмотреть. Что-нибудь интересное есть?

— Интересное? — Рудый усмехнулся и сплюнул куда-то в сторону, в жухлую траву. — Интересное для тебя — это чтобы маршруты были. Чтобы линии. Чтобы ехать. Ты, грибник, всю жизнь за рулём, а всё равно дурак. Думаешь, дорога — это асфальт и километровые столбы? Дорога — это то, что внутри. Она здесь, — он постучал скрюченным пальцем по своей впалой груди. — И здесь, — он постучал по виску. — А ты всё по бумажкам ищешь.

Григорий вздохнул. Философия Рудого была ему неинтересна. Он просто хотел найти себе занятие на вечер. Что-то, что поможет отвлечься.

— Покажешь что-нибудь или нет? — спросил он с лёгким раздражением.

Рудый прищурился. В его здоровом глазу мелькнуло что-то странное — искра, которую Григорий не смог бы точно определить. Азарт? Страх? Предвкушение? Он медленно, с нарочитой торжественностью, наклонился и зашарил рукой где-то сбоку, под складками брезента.

— Для тебя, грибник, у меня есть кое-что особенное, — прошептал он, и голос его из скрипучего стал вкрадчивым, почти интимным. — Не для всех. Я её давно берегу. Для того, кто сможет понять.

Он вытащил на свет небольшой свёрток, завёрнутый в кусок старой, грубой холстины, перевязанной выцветшей кожаной тесьмой. Свёрток был небольшим, но на вид тяжёлым. Григорий протянул было руку, но Рудый отдёрнул свёрток, как будто играл с котёнком.

— Нет, погоди. Сначала скажи мне: ты веришь в то, что мир не такой, каким мы его видим? — спросил он, и глаз его впился в Григория с неожиданной силой.

— Чего? — Григорий опешил. — Ты это к чему?

— К тому, — Рудый приблизил своё лицо, и Григорий почувствовал запах табака и сухих трав, исходивший от него. — Что есть вещи, которые не вписываются в твои атласы. Есть дороги, которые не нанесены ни на одну карту, но они существуют. Они ждут. Они зовут. И иногда они выбирают себе путника.

— Слушай, Рудый, я не под наркотой, — Григорий начинал злиться. — Давай карту, если есть, или я пошёл.

Рудый усмехнулся и, наконец, протянул ему свёрток.

— Держи. Только не бойся.

Григорий взял свёрток. Он был на удивление тяжёлым для такого размера. Холстина была грубой, колючей на ощупь, и пахла не пылью, не плесенью, а чем-то совершенно иным. Солью. Сухой, горячей солью. И ещё — полынью. Горький, терпкий аромат, от которого у Григория на мгновение закружилась голова. Он развязал тесьму, откинул край ткани и замер.