Ferronum

Пролог. Сон

Я шагаю в неизвестность. Двигаюсь по пушистым облакам, но уже через секунду мои ноги спотыкаются о неровную скалистую поверхность и чувствуют жжение – и этот цикл повторяется, изредка прерываясь на пребывание в пограничном мире, где меня обжигает токсичный дождь. Я чувствую, как душу мою бросает от одного к другому, не давая даже шанса на стабильность. То, что принято называть Раем, сменяется облитой кровью табличкой. Потёки крови капают к моим ногам, а то, что осталось на табличке, вырисовывают уведомление о прибытии в Ад. Я хочу подтереть рукавом потный лоб, согретый пышными кудрями, но скоро понимаю, что натираю гладкую потную голову, на которой брови – единственная растительность. Кудрей у меня никогда не было и не будет. Щёки мои иногда вздуваются, а нос кривится. Кубики пресса порой сплываются в один жировой пузырь. Английский говор, незаметно для меня самого, становится выразительным и пафосным японским. И так я проговариваю своё негодование ещё на нескольких языках.

Скоро движения мои сковываются, а кожа, мышцы и появившейся в мгновение жир осыпаются, как старая штукатурка, и сгорают в адском пекле. Ощупав себя, я понимаю, что под моей кожей был толстый металл. Стёкшее глазное яблоко оказалось оболочкой для стеклянного шарика, при помощи которого я мог узреть происходящее. Со вторым глазом происходит то же. Виски и уши всё это время болели потому, что прямо из-под кожи прорезались антенны, и теперь уже они являются моими ушами.

Когда я появлялся у райских ворот вновь, я видел девушку, сидящую на облаках в полном одиночестве. Её волосы неаккуратно стрижены до плеч, а где-то даже клочками ободраны. В остальном, была она очень красива, но лишь до тех пор, пока не увидела меня. Но даже так, я не прекращал её любить. Даже когда она обзавелась двумя парами рук, до глубины души меня напугавшими, и пожелтела, я пытался приблизиться к ней, зачем-то попросить прощения и поцеловать – но она отвергла меня, отступив назад.

– Лисс, подожди! – вскрикиваю я, даже не помня, откуда знаю её имя. Но уже было поздно.

Она вновь отошла, взвыла, и небеса, на которых она восседала, даровали ей лук со стрелами, трезубец и ракушку. Орудия она, вероятно, использовала лишь для того, чтобы спугнуть меня. Но благодаря ракушке, чёртовой ракушке она оставила меня в одиночестве. Она прислонила её к уху и до боли знакомым голосом, который я впредь не забуду никогда, произнесла:

– Алло? – голос её был, с виду, мягок, но это был обман, причём, нарочито очевидный и оттого самый унизительный; акт насмешки над мужчинами, которых в женщине чарует только податливость.

Стоило ей отвергнуть меня и одним словом донеся обо мне тому, кто был по ту сторону ракушки, я рухнул в цикл нескончаемых смертей, начав с горения заживо. Проснувшись, я ещё целую минуту помнил, как грелся металл, что стал моей новой кожей.

Часть 1. Флегматик

1

«Сегодня в выпуске – о свободе, которая стала дороже жизни, и о тех, кто обещает её даром. За последнюю неделю, мало кто не слышал о «Детях воды». Красиво звучит, правда? Практически поэтично, – для кого-то весьма эффектно, а для кого-то попросту нелепо язвил ведущий Зирон. – Но не спешите! За благородным названием кроется самая быстро растущая и, при этом, самая скрытная...» – за рулём хихикнули, и магнитола переключилась на песню.

Миниатюрный электромобиль, с каждой стороны зажатый цепочкой машин, простаивал на одном месте так долго, что уже и перестал бухтеть: попросту сам вырубился. Удивительное явление: летающие автомобили давно изобрели, а от пробок не избавились. Владельцы округлой таратайки сидели на обшарпанных сидениях и пытались вернуть кондиционер к жизни – бесполезно. Девушка за рулём – её звали Нидж, – благодарно мыкнула, кивнув владельцу соседней машины, и засунула голову обратно в салон уже с подпалённой сигаретой. Потом ещё раз постучала по кондиционеру, убедившись, что работать он не собирается, и устремила голову кверху. Магнитола прогоняла тот же набор песен, что и каждый день: Нидж подолгу не обновляла плейлист, зациклившись на устоявшемся наборе. В какой-то момент, когда песни стали проноситься незаметно для неё самой, а солнце высушило мозг до состояния сухофрукта, ей стало казаться, что всё здесь происходящее – просто идеально описывает её жизнь. Застой и полное отсутствие перемен, как застывшая во времени магистраль и как неизменяемый плейлист.

– Ты знаешь, о чём подумала, – перебивая те немногие мысли, что выдавал иногда сухофрукт, сказала Нидж своему напарнику, – а эта машина жутко похожа на тебя, – и стала грубо водить ключ-картой по сканеру, пока машина не заведётся. Сенсорный экран заморгал красным светом с предупреждением о низком заряде.

– Железная? – спросил напарник.

– Да.

Нидж слегка сгорбилась, склонив голову к рулю, и дунула табачным дымом. Салон накрыло древесным запахом с вишнёвым привкусом и роем пылинок. В такт музыке потрескивал сзади загруженный багажник.

– «MARK», – прочитала Нидж слово на руле. – Просто «Марк». Тебе подходит это имя.

– И тебе оно нравится? – спросил напарник.

– Нет.

Нидж вдохнула воздуха, как бы с намёком на развитие мысли, но, как оказывается, просто подула в окно холодным запахом вишнёвого табака.

Пробка стала рассасываться, металлическое стадо двинулось. Нидж шлёпнула по кнопке автопилота, и тогда по салону пробежал голубоватый блик и по-джентельменски прозвучала фраза: «Здравствуйте, я – Кали! Ваш верный путеводитель. Могу я узнать, куда мы едем?» Нидж, не отрывая взгляда от напарника, приказала голосовому помощнику установить маршрут на ближайшую заправку. «Принято», – сказал ванильный голос, и полуразряженная легковушка поволочилась по забитой дороге.

– А чем ещё эта машина похожа на меня? – спросил Марк.

– У неё фары горят красным в ночи, когда заряда мало остаётся. Тебе нужно что-то ещё?

Нидж была абсолютно прямолинейна, и железо и красные фары, перечисленные ей – не метафора и не ленивое сравнение. Перед ней – произведение искусства; существо с человеческой внутренностью и металлической оболочкой, которое не назвать ни роботом (за счёт человеческого сознания), ни человеком (за счёт внешнего вида). Киборгом тоже не назвать. Это слово осталось в прошлом, с тех самых пор, как общественная палата признала его неполиткорректным. Иными словами, слово это, по мнению активистов, ущемляло права как роботов, так и людей. Но даже в прогрессивном настоящем, давно обогнавшем все мыслимые и немыслимые вариации будущего, не придумали достаточно гуманного слова, описывающего такое существо, как Марк.

***

На всех дешёвых заправках туалеты схожи с камерой пыток, и не спасут ситуацию никакие голограммы, нелепо пытающиеся замазать исписанную голую стену образом кафельной плитки, а полуразбитое зеркало – целым. Даже сам Марк знал, что в таком зеркале его внешность несуразна, но свет продолжает пытаться подстроиться. Программный код, управляющий каждым унитазом в туалетной комнате, считывает его не тем, чем он является на самом деле, а просто некрасивым человеком. Но пытается подстроиться, до сих пор. Со всей своей властью, компьютеры по-прежнему бестактны, и в какой-то момент зеркало сделало так, чтобы экспозиция устремилась к «минимуму», а контраст – напротив. Стало темно. «Это что, получается, меня вообще лучше не видеть?»

Марк взглянул в остатки отражения, и его охватила лютейшая хандра. Она нападает нечасто, но всегда исподтишка. И пусть даже металлическое лицо не способно передать эмоций, он точно знает, что существо на той стороне явно собой недовольно. Существо с человеческим сознанием, закованное в металлическую оболочку. Самой популярной и заметной частью этого существа были толстые антенны на висках, заменяющие уши. То были не те антенны, что глупо виляют от малейшего ветра, а такие, что ими, при большом желании, можно было и убить, пронзив насквозь. От подбородка до кончика носа (который, как и губы под ним, был лишь декорацией) была та часть лица, что отделялась неким треугольником, как разрез на маске. Что бездыханный нос, что безмолвные губы ничего, по сути своей, и не скрывали, как многие думают, а были простым, но приятным дополнением, как горшечное растение в комнате с голыми стенами.

Снаружи постучалась Нидж косточкой указательного пальца, прикрикнув что-то язвительное. Остатки чувства одиночества, рассеянного ещё после того, как Марк узнал, что туалет оснащён искусственным интеллектом, окончательно растворились.

Когда дверь открылась, компьютер подстроился под Нидж, не обделённую природной красотой, и наполнил комнату светом. Она проскочила мимо и, попросив разобраться с «непослушным багажником», заперлась в кабинке. Система распознала, что снаружи находится кто-то ещё, и сделала всё пространство, кроме одной только кабинки, полностью звукоизолированным.

На улице Марк походил вокруг машины, потоптал ногой на месте и постучал по багажнику. Тот дребезжать перестал на какое-то время, но, когда Марк встал столбом в ожидании напарницы, изнутри снова забарабанило с неистовой силой, какой раньше не было. Марк шикнул и сложил руки на крышку багажника, повертев головой. Нидж вернулась, и в багажнике начался вопль. Она жестом попросила Марка сдвинуться и, проверив улицу на отсутствие свидетелей, открыла багажник.

2

Забегаловка под стеклянной крышей, что держится на клетчатом каркасе, практически прилипала к заправочным колоннам, и оттого даже до них доносилась эта смесь ароматов табака и дешёвых хот-догов. Так приглядеться, и то, что поверх сосиски на хот-доге казалось обжаренным луком, оказывалось крошками табака, свалившегося в тот момент, когда шеф-повар Кожаный Пол встряхивал головой с сигаретой во рту перед тем, как подпалить её кончик. Делал он это для того, чтобы волосы перестали лезть в глаза во время готовки, и скорее всего, волосы эти на хот-доги тоже попадали. В перерывах от жарки сосисок он чесал шею, растирая до крови трезубчатое клеймо, и пускал слюни, когда смотрел на Нидж через окошко.

– С огнём играешь, когда так глазеешь, – незаметно подкрался на механических паучьих лапах его коллега, Тарантул Мэл, и перевернул шипящую сосиску. – Знаешь, кто она?

– Не-а, – отмахнулся Пол, – но уже готов весь мир к её ногам положить.

– Да она сама кого хочешь положит! И даже не к своим ногам, а к ногам мира. Она ж, это самое... – Мэл прижался к уху Пола и прошептал: – «дозорная».

Природа наделила Нидж внешностью ангела, но собственными же усилиями она до того срезала ему крылья, что женственность перестала бросаться в глаза, но магическим образом проявлялась вопреки всему остальному. Нидж не находила ничего симпатичного, например, в своих высоких скулах, и их очерченностью она не гордилась, а сравнивала с ямой посреди дороги. Тонкий и прямой нос с едва заметной горбинкой называла уродским. Ещё она, сама неспособная объяснить себе причины, ненавидела свои губы средней припухлости и, на какую фотографию ни глянь, везде пыталась их дуть. Глаза свои она считала совершенно обычными, длинные тонкие ресницы и изящно изогнутые брови – наверное, единственное, что она в себе любила, но лишь потому, что отказывалась верить в существование некрасивых глаз. Когда-то её фигура полностью соответствовала девичьему, даже чересчур девичьему лицу, настолько, что силе, надменности и хоть какой-то грубости места не находилось – и это пришлось воссоздавать самой. Тогда она вставила себе несколько имплантов для лишней пары десятков сантиметров и раскачала спину на зависть многим мужчинам. Однажды, поменялись волосы, став кроваво-красными. Ещё позднее появилось крохотное серебряное колечко, облегающее нижнюю губу. И даже так, от своей сути она не избавилась.

Тарантул глянул на шею Пола, изучил каждую из трёх полос клейма, как отдельное произведение, и похлопал ему по плечу, с недвусмысленным намёком оставив на нём клетчатую бандану.

– Ты аккуратнее, – сказал он и уполз под нахмуренным взглядом Пола.

Пол вздохнул и глянул на Нидж уже без прежней любви. Кожаный сдёрнул бандану с плеча и тут же завязал вокруг шеи. Соорудив хот-дог, он плюнул в него, отдал поднос официанту и ударил по кнопке на колокольчике.

***

– Меня не покидает ощущение, что мне плюнули в хот-дог, – возмущалась Нидж по пути до машины и принюхивалась к пакету с содержимым. – Ещё и табаком несёт. Чем они занимаются там?

– Я бы и сам не отказался тебе в хот-дог плюнуть, – сказал Марк ей в спину.

– О нет, Второе восстание машин! – Нидж схватилась за голову. – Роботы научились шутить!

Когда остановились у багажника, они традиционно помялись и прошли туда-обратно несколько маршировочных шагов, а закончив, потопали по асфальту на месте и осмелились открыть. Тут же вывалилась наружу голова толстого парня неприятной наружности, стала много-много дышать, а после завопила во всю заплывшую жиром глотку:

– Я не сектант! Не сектант!

Нидж ногой затолкнула его обратно, а он от боли вцепился в кромку футболки и натянул её книзу до того, что оголил ключицы; на тех было бледное клеймо из трёх зубьев.

– Сектант?! Помилуй! Ну, какой же я сектант, милочка?! Разве похож я?! Да, я видом жалок, очень жалок, но...

Говорят, отличить типичного сектанта от простолюдина не сложно. Поколение тому назад сектанты подхватили моду на витиеватую речь, но и огрызки современности не упустили. Как итог, в понимании лингвистов, сектанты считаются людьми, застрявшими во времени. До настоящего момента, сектант говорил очень, очень старомодно, но иногда мешал это всё с современщиной, словно от белоснежного бумажного листа (ныне популярного лишь в пафосных метафорах, вроде этой) оторвали клочок, скомкали и запихали собеседнику в уши, пока тот отходит от пафосного начала. Короче говоря, у человека, хоть сколечко думающего, сектанский лексикон будоражил не стремление к эстетичному и прекрасному, а лишь нервы от ощущения, что тебя где-то надурили. Одурманили видом элегантного платья, но пустили под него крысу.

И тут он собирался продолжить изливать ту бескрайнюю человеческую душу, о которой лихо говорил до этого, но Нидж перебила:

– А кто ты? Ходишь, заманиваешь людей дешёвыми фокусами и обещаешь... э-э-э...

– ...достижения Оазиса, – добавил Марк.

– Да! И это только то, что мы видели, – тут она с неохотного толкования сменилась на издевательское сюсюканье, защекотала его нос указательным пальцем и помяла пухлые щёки. – И ты, мой пирожочек, просто представить не можешь, как нам свезло с тобой! Мы вас очень давно уже ищем, а ты, глупышка такая, своим «Оазисом» спалился, и теперь... – за эти же щёки она потянула его вглубь багажника, – ты станешь нашей маленькой крыской, – и закрыла багажник.

Салон машины задних пассажирских сидений не предусматривал, и пленнику приходилось сидеть в багажнике не от садизма Нидж (хотя от него тоже), а от банальной нехватки мест. Внутри пассажирские сидения от наполнения багажника отделяло тонированное стекло, прозревающее от той же ключ-карты. Нидж прижала её к датчику, и стекло стало медленно осветляться. Вскоре показался ноющий сектант.

– На мои вопросы отвечай громко, за стеклом тебя слабо слышно! – крикнула Нидж; Марк в это время занимался настройкой записи разговора.

Когда петличка была зафиксирована и протянута от потолка машины до самого стекла, Нидж заговорила чуть официальнее, чем обычно:

– Что находится в «Оазисе»? Дай ему конкретное определение. Можно своими словами.

– Это не какое-то место, – сказал сектант еле слышно. – Это состояние души. Человеку, достигшему Оазиса, доступна связь с Богом. А связь с Богом гарантирует всё: и деньги, и гармонию, и...

– Каким таким Богом? – зевнула Нидж, чиркнув на планшете это странное, непонятное слово – «Бог».

– Вездесущее, всемогущее существо, живущее вне пространства и времени. Тот, кому в прошлом молились тысячелетиями, но сейчас – позабыли. И Бог дал последний шанс человечеству, послав нам пророка.

– Ага-ага, – Нидж записала очередное непонятное слово, ещё более сложное в понимании. – Что за пророк?

– Пророк Посейдон. Наш Владыка, ведущий нас к истине.

«Пророк Посейдон», – отпечаталось в планшете Нидж и выделилось несколькими линиями. Нидж выключила планшет и положила его в бардачок. Заведя машину, она медленно повела её с парковки. Марк ковырялся в сектанстких вещицах (при задержании он имел при себе крошечную сумку-банан) и, найдя паспорт, игриво шлёпнул им Нидж по щеке. Уже в плотном потоке она сбавила скорость и, хотя сама того не хотела, уступила дорогу соседней машине. Та моргнула аварийными фарами, но почему-то Нидж это не обрадовало. Щёлкнув по автопилоту, она раскрыла паспорт, миновала главную страницу и сразу перешла к месту жительства – туда и направилась. Нидж не хотела пользоваться автопилотом так часто, ведь больно жестоко он отнимал от заряда машины, поэтому выключила его сразу, как только повернулась к дороге. Она мастерски рулила одной рукой, а второй выполняла какие-то невообразимые вещи. Для начала, она сложила ногу на ногу, а паспорт положила на колено и отсканировала его каким-то угловатым устройством. Потом достала из бардачка крошечный диктофон и наговорила в него разных вещей о сектанте и его причастности к «Детям воды», а в конце добавила: «Фотографии, доказывающие причастность субъекта, ранее были приложены». Закончив запись, она нажала на кнопку, и из диктофона тут же выскочила флешка, которую Нидж вставила в угловатое устройство. По тому змейкой забегали красные огоньки, потом отгорел последний, и на телефон Нидж пришло уведомление: «Разрешение на проведение обыска квартиры по адресу ***.pdf»

За час езды машина обогнала солнце, и наступила ночь. Плевки дёрганного света от фонарных столбов провели до мегаполиса, где путь стал виднее, чем при свете дня. Неоновые огни не давали городу заснуть. Проехав под светом проекции дорожной разметки, машина на мгновение окрасилась в жёлто-белую зебру. Над высотками скапливаются стайки дронов, собираясь в единую рекламную голограмму. Эти дроны давно заменили птиц своим положением в воздухе и даже называться стали ими. Другие дроны не нашли место в стае и летают среди людей – земляки. Пока птицы развлекают людей, земляки следят. Они двигаются медленно и, по сути своей, являются совершенно безобидными. Они не откроют огонь, если лицо проходящего мимо вызовет сомнения, и не рванутся в погоню; проводят объективом камеры, с подозрительной фокусировкой, будто человек щурится в попытках разглядеть знакомое лицо, да отстанут. Земляки окружили зад машины и крутили линзами объективов, сконцентрировавшись на тонированном стекле, за которым прятался пленник.

Время от времени толстяк бился головой о стекло, а когда прекращал, приступал к какому-то стишку, который позже назвал «молитвой», когда Нидж потребовала объяснений. Это слово тоже отпечаталось в планшете.

3

Растянутая до десятков дверей этажная площадка отличалась такими низкими потолками, что моментами Марк цеплялся антеннами за проложенные там кабели, и его прямо-таки отбрасывало назад. Нидж не стеснялась курить в этом помещении, а бычок и вовсе оставила в чьём-то дверном глазке. Сектант шагал спереди и прокладывал путь со сложенными за голову руками, пока не остановился у крайней двери. С такой тоской, будто в последний раз, он глянул на лабиринт из разрисованных вентиляционных труб и начал шариться в кармане.

– А вы... – Нидж глянула в планшет и пробежалась глазами по одному из непонятных слов, – на кого мо-л-литесь? На Бога или Пророка?

– Пророку мы всецело повинуемся, – ответил сектант. – Каждое его слово для нас – закон. Неважно, что он прикажет. Скажет сделать добро, мы сделаем. А зло? Оно станет для нас добром, и мы сделаем.

– Но ты осознаёшь, что делаешь зло, – вмешался Марк. – Зачем подчиняться? Если желаешь творить добро.

– У Владыки нет злых намерений. У него такое же желание творить добро, что и у меня. Если Владыка говорит делать то, что я считаю злом, значит, я чего-то не понимаю.

– И чего же ты не понимаешь? – спросил Марк, втихаря поставил диктофон на запись и шагнул с последней ступени.

Нидж в их разговоре чувствовала себя лишней и на протяжении всего процесса поиска ключей чесала затылок. От затылка она стала растирать каждый зудящий кусок кожи, а собралось таких немало. Она скинула розовую шубку, оставшись в одной майке, погладила руки и размяла бока. Легче не становилось. Ощущение чужой доминантности не давало ей покоя, но возможно, причиной внезапной чесотки была самая обычная жара, причём, очень сырая. Сектант, тем временем, отыскал ключи, сунул в скважину, повернул, и дверь сдвинулась в ту же секунду. Странно, но Нидж от этого ритуала открытия дверей – самых простых дверей – вспомнила детство.

Краешек футболки сектанта повис в воздухе на тоненьком женском пальце. Марк с Нидж застыли, не коснувшись стопой порога, а сектант окончательно отдался в объятия механических рук. Ему и самому от этих рук противно было, ведь весь его рот перекосило, пока он тёрся щекой о свою любовь. Он вжимался в неё, как в краешек одеяла во время плача, как в плюшевого мишку после ночного кошмара, как в родную мать, когда та забирает с детского сада. Силиконовые губы прямо-таки въедаются в сектанта и обсасывают его лицо. А он, когда собственные губы начинают отмирать, подставляет одну щёку, потом другую, и вскоре задирает голову, открыв шею. Сектант ощупал тонкое резиновое лицо любимой и – случайно ли или в действительности была у него такая странная мания – вдавил пластиковый глаз. А оторвавшись от неё, он с лёгкой улыбкой и закатанными глазами спросил:

– О чём ты говорил?

– Забей, – Марк переступил порог. Нидж – за ним.

Они оказались в коморке, где диван в одном углу, плита с раковиной в другом, унитаз в третьем и душевая кабина в четвёртом. Нидж, по-женски обнявшись с подружкой сектанта и дрогнув от резкого холода металла, побродила по углам и поковырялась везде, где ковыряется, лишь бы нарыть зацепок для продолжения дела, а Марк забился в том углу, где стояла плита, и разглядывал криво обклеенные по всей площади стены портреты женщин в откровенных нарядах.

– Не ревнуешь? – спросил Марк механическую женщину.

– К картинкам? – та резко удивилась и подняла глаза.

Какой же выразительной была её мимика. Совсем, как у человека. Марк разглядывал эту плавность движений натянутой до ключиц кожи. Невольно положил палец на свои искусственные губы, но не испытал ничего: ни их мягкости, ни тягучести, а лишь звук удара металла о металл проскрипел внутри головы. Это была самая настоящая женщина, а не робот: она ощущала себя женщиной и вела себя, как женщина. Хмурилась от ревности, которую отрицала, и давила лёгкую улыбку, наблюдая за любимым. Как он метался из угла в угол, пока Нидж не приказала ему сесть. И всё-таки, даже самому непредвзятому человеку видно, что эта женщина лжёт. Она не может любить его; не потому что она – робот, а потому что он – это он. Кто-то заставил её это делать, кто-то её обманул. Выходит, она здесь жертва? Марк и об этом успел подумать и даже по-родственному пожалеть беднягу, но жёлчь так и лилась с его шестерён. Он всё смотрел на неё и понять не мог, за что ненавидит. Он оглядел её пародирующее человека лицо, не обделённое эмоциями – выходит, зависть? Нет же. Посмотрев чуть ниже ключиц, Марк увидел себя в отражении её тела. И тогда он всё понял.

– Мне кажется, нас надули... – сказала Нидж, опустив голову.

– Вряд ли.

– Почему это? – голову она снова подняла.

– «Коли оказались вы во вражьей обители, не делайте его путь трудным. Ведите его к истине, к которой он стремится, и позвольте Богу вашему распоряжаться его судьбой», говорил Пророк Посейдон в «Учении о вражде».

Тут у Нидж чуть глаза из раковин не выпали. Быстро она сменила удивление на лёгкую радость и, сомкнув все пальцы и оставив только указательный с безымянным и оттопырив большой, направила кожаную пушку в висок Марку и сказала брутальным, низким голоском:

– Быстро в багажник, сектант! – и задёргала рукой-пистолетом, приговаривая тем же тоном: – Паф! Паф!

Сектант сходил до столешницы с плитой, схватил бутылку цитрусовой настойки и наполнил до середины недавно вымытый стакан. Сектант схватил второй стакан и кивнул Нидж, протягивая бутылку. Она не шевельнулась. Сектант качнул плечами и надул губы, как бы сказав, мол: «И зря», и теперь уже наполнил свой стакан до краёв. Осушив его, он скорчился, скривился, но также резко расслабился. Язык вмиг развязался и стал молоть о детстве, ненависти к роботам и чём-то там ещё. Сектант брызгался слюной от эмоциональности своего рассказа, но, хотя сам ловил себя за этим гадким делом, остановиться не мог. Он много говорил о роботах, и в какой-то момент пассия подошла, назвала ласково и попыталась положить руку ему на колено, а сектант по ней шлёпнул, зашипев от боли, и сказал так: «Пропади с глаз моих!» Та сделала обиженное лицо и блеснула глазом, но заплакать была не в состоянии. Даже Марку, предвзятому до мозга костей и убеждённому в её всецелой искусственности, на это смотреть было невыносимо, и он опустил голову.