Когда в Лондоне шёл дождь

Глава

Когда в Лондоне шёл дождь

роман

Оглавление

Глава I. Дождь, который привёл меня к тебе Марино

Глава II. Там, где тепло Беатрис

Глава III. Parlami di te Марино

Глава IV. Дела житейские Беатрис

Глава V. В двух шагах Марино

Глава VI. Слухи и перекличка Беатрис

Глава VII. Портрет, который не просили Марино

Глава VIII. Глазами Маргарет Беатрис

Глава IX. Шаг навстречу Марино

Глава X. Всё сначала Беатрис

Глава XI. Ещё не совсем знакомый Лондон Марино

Глава XII. Взаимная помощь и что может пойти не так Беатрис

Глава XIII. Чем гуще лес, тем страшнее тени Марино

Глава XIV. Главное, что ты рядом Беатрис

Глава XV. Работа за двоих Марино

Глава XVI. Я не позволю Беатрис

Глава XVII. Пар над кружками Марино

Глава XVIII. Дом, не милый дом Беатрис

Глава XIX. Non Beatrice Марино

Глава XX. Семью не выбирают Беатрис

Глава XXI. Я ненавижу вас Беатрис

Глава XXII. Выбор без выбора Марино

Глава XXIII. Осада Беатрис

Глава XXIV. Чемоданы, вокзал и в путь Марино

Глава I. Дождь, который привёл меня к тебе

Марино

Мерный стук колёс, запах горячей еды из соседнего вагона-ресторана, приглушённые чужие разговоры за стенкой — всё сливается в тёплый живой гомон. Долгая дорога из солнечного Рима в туманную, пропахшую чаем столицу Англии вымотала меня вконец. Веки налились свинцом, голова привалилась к прохладной обшивке, дыхание выровнялось. Многие, наверное, скажут: покидать родной дом тяжело, и надо с теплотой хранить в памяти хорошее. Но скажу вам честно: я, Марино Боргезе, за всю жизнь ничего хорошего там не видел.

Пытаюсь зацепиться за что-нибудь тёплое из дома — но перед глазами встаёт отец. Последняя наша ссора вышла особенно злой. «Семья — выше всего! Только традиции и семейное дело дают тебе право носить фамилию Боргезе!» — ага, как же. Наступать из поколения в поколение на одни и те же грабли — по-ихнему не ошибка предков, а «дань уважения к ним». Этот бред я слышал чаще собственного имени.

Стоило мне возразить, как с отца слетела вся напускная выдержка, и от его крика задрожали стены. Он скрежетал зубами — будто вилкой скребли по тарелке, — а последние слова любимого папаши подожгли и меня. Я вспыхнул, как пороховая бочка, в которую он с наслаждением бросал спички.

А дальше перепалка переросла в бурю. Мы грозили друг другу всем, чем могли. Отец обещал оставить меня без гроша и сжечь всё, что напоминало бы о единственном сыне. Ха, старый дурак! Уж я-то знаю: как бы ни бесил родителя сын, наследства он его не лишит. Откуда такая уверенность? Да оттуда, что других детей у Боргезе нет. Мать умерла, когда мне было шесть, а папаша давно разменял шестой десяток — вряд ли он ещё соблазнит хоть самую пропащую распутницу.

Так, кажется, меня занесло. Ладно — можно выдохнуть: родня осталась позади, и покончено с ней. Со мной только потрёпанный саквояж, собранный впопыхах, да упрямая вера, что в новом городе я наконец расправлю крылья. Здесь никакой старик с пеной у рта не будет доказывать мне, что судьба моя решена заранее.

Грёзы уводят за собой, сон укрывает темнотой — и где-то в груди медленно разгорается огонёк. Надежда? Да, то самое чувство, что вело меня, когда я брал билет в один конец, собирал нехитрые пожитки и думал о лучшей жизни. Тёплое солнце, ясное небо, крики чаек — всё осталось за спиной, уступив место чему-то незнакомому и оттого притягательному. Красота родного края ещё долго будет сниться мне по ночам. Но найдётся ли Англии место в моём уже тоскующем сердце? Слишком много вопросов и слишком мало сил, чтобы искать ответы сейчас. Хочется просто выдохнуть в наступающей тишине вагона и задремать перед новыми испытаниями.

Спустя пару часов пути…

— Эй, парень! — раздался над головой хриплый, прокуренный голос, и я вздрогнул спросонья. — Конечная. Просыпаемся и топаем отсюда.

Неохотно разлепляю веки, тру глаза костяшками. Тело ломит — угораздило же уснуть сидя. Поднимаю взгляд и упираюсь в суровые гляделки проводника, спрятанные под кустистыми бровями. Серые, чуть стеклянные, они словно вдавливают меня в стенку. Или это я сам от него вжался?

— Siamo già a Londra…? Che ore sono…? (Мы уже в Лондоне…? Который час…?) — сам собой срывается с языка итальянский. Сон отпустил не до конца, да и от одного вида этого сурового англичанина всё внутри сжимается. Он слышит чужую речь — и меняется в лице. Брови сходятся, в голосе прорезается рык, как у пса при виде чужака.

— Чё ты сказал? Не пойму никак… — он чешет затылок, сбив набок сальную фуражку. — Лондра…? Ну да, она самая. Слушай, некогда мне с тобой сюсюкаться! Давай резче! — Его волосатая рука с закатанными рукавами тянется к моему чемодану, и я перехватываю её, вцепившись в предплечье. Проводник тяжело выдыхает, вскидывает на меня злой взгляд — и по лбу ползёт испарина. — Смелый, я погляжу? Или деньжат лишних накопил, на штраф за задержку состава?

Вот оно! Деньги! Шанс откупиться и избежать проблем.

— Деньги…? — неуверенно повторяю я, вороша в памяти жалкие остатки уроков английского. — Sì, sì… Деньги иметь. — Хлопаю себя по карманам пыльных брюк. — Momento…

Пальцы ныряют в задний карман вельветовых штанов и вытаскивают жухлый бумажник. Пока я торопливо выуживаю пару купюр, мужик бурчит: «Иностранцы… Дома вам не сидится…» Справедливости ради: у стоящего рядом господина пара шрамов на костяшках и ещё один — на нижней губе. При всей моей пылкости и вздорности ссориться с таким мне совсем не хочется. Зубы обратно вставлять медицина ещё не научилась, а на золотые у меня нет денег. Протягиваю ему ладонь с банкнотами и смотрю почти с мольбой — отстань уже.

— Это чё? — недоумённо и с ноткой раздражения спрашивает он.

— Деньги, — отвечаю просто, уже не понимая, кто из нас двоих больший осёл. — Итальянский лира.

— Какая ещё к чёрту лира?! — скрипит зубами проводник и бьёт меня по руке так, что купюры сыплются на грязный пол. — Фунты! Фунты стерлингов! На кой мне сдались твои итальянские бумажки?!

Присаживаюсь на корточки и собираю деньги у его ног. Тянусь за купюрой из-под грязного носка туфли — и в нос бьёт немыслимое амбре пота и нестираного тряпья. От этого запаха, хуже, чем из овчарни, желудок скручивает в узел. А осёл-то, если честно, я. Как можно было при переезде в чужую страну не поменять деньги? Дурак, Марино, ой дурак.

— Я прошу прощения… — выдыхаю себе под нос, опустив глаза на заляпанные половицы вагона. — Простите. Я забыть…

Сгребаю деньги, запихиваю в бумажник и хватаюсь за ручку чемодана. Проводник фыркает, но пропускает — и почти любезно выпроваживает меня на перрон.

На улице меня встречает та самая лондонская погода, о которой только и мечтать ночью. Если ты, конечно, в тепле. Ветер бьёт в лицо, морось на глазах превращается в ливень, одежда набухает и липнет к телу, а от угольной гари из паровозной трубы дерёт в лёгких. Расправляю плечи, оглядываюсь — и не вижу ни души. Ни железнодорожников у состава, ни служащих на местах: в окнах станционной конторки темно. Ни одного пассажира. Сколько же я проспал, если вышел самым последним?

Ни шиллинга в кармане, ни малейшего представления, куда идти. Спрятаться от дождя негде. Улицы точно вымерли, и лишь где-то вдалеке процокали по камню и стихли одинокие копыта. Меня трясёт — от холода и от того, что я вконец заблудился в чужом городе.

— Bravo, Marino… (Браво, Марино…) — шепчу себе под нос, обхватив плечи, и наугад делаю шаг с чемоданом в руке. — Ho dovuto dimenticare di cambiare i soldi… Idiota… (Надо же было забыть поменять деньги… Тупица…)

Бреду по каменной мостовой с одной-единственной целью — найти к ночи хоть какое-то тепло. Редкие газовые фонари чадят в тумане, роняя на мокрую мостовую мутные жёлтые круги, а в сыром воздухе висит запах угля и остывшего камня. Мысли о четырёх стенах, мягкой постели и книге в руках греют разве что душу. С мокрых волос за шиворот сползают ледяные струйки. Ботинки цепляются за кривую брусчатку — будто и город норовит утянуть меня под землю. И ведь я даже примерно не знаю, где тут ближайшая гостиница. Отец, помню, говорил о каких-то «связях в Лондоне» — да я лучше сдохну под забором, как пёс, чем пойду на поклон.

Старые туфли стучат по мокрому камню, глаза жадно выхватывают проблески света в окнах. Вся надежда — на добрых людей, которые пустят меня и дадут кров до утра. Но чем дальше я иду, тем яснее понимаю: если помощь где-то и рядом, то она крепко спит.

«Andrà tutto bene, Marino… (Всё будет хорошо, Марино…)» — твержу про себя, сам себе почти не веря. Отдельное спасибо этому дивному городу за прелестную застройку — вот только куда в ней идти, знает один чёрт. Сворачиваю направо, потом налево, иду прямо… и каким-то дьявольским образом снова выхожу к тому же перекрёстку, где в тупичке отсыпается бродяга. Стоит повернуть обратно — из темноты мне под ноги выкатывается пустая бутылка, а следом с воплем шарахается кошка. — Non быть хорошо…

А вспомню Рим и тамошний народ — и невольно улыбаюсь. Люди там до того радушные, что зайди сейчас в ливень человек с чемоданом и попросись переждать — его пустят и лишних вопросов задавать не станут. Здесь же меня встречал от ворот поворот. Мужичьё выходило со сковородой, женщины переговаривались через щель, а ворчливые старики и вовсе не отпирали — швыряли в меня то ботинком, то кочергой: «Проваливай отсюда!» Надежда во мне тлела, гасла и оседала глухой злостью. Пальцы закоченели до бесчувствия. Ветер, как назло, дул в лицо и приклеивал мокрую рубаху к коже.

— Maledetta questa pioggia, questa notte e questa dannata Londra… (Будь проклят этот ливень, эта ночь и весь этот чёртов Лондон…) — бормочу себе под нос, стуча зубами. Неужели затея и впрямь была дурной? Может, старик был прав, и я ещё слишком зелен для таких бунтов?..

…Нет. Не время опускать руки. Пусть я молод и не семи пядей во лбу — но Марино Боргезе ещё ни разу не пожалел о том, что сделал, и не пожалеет впредь! Тем более впереди уже брезжит маяк: трёхэтажный дом красного кирпича с жилой мансардой, и на первом этаже теплится слабый свет. Вполне себе милое местечко — этажи отделены каменными карнизами, по углам жмутся выступы бывших колонн, кое-где оконные створки в резных наличниках. Набираю полную грудь воздуха, расправляю плечи и шагаю к массивной двери. Озираюсь… Mio Dio, что здесь стряслось?! И с чего только начать описывать этот разгром посреди улицы: по мостовой раскиданы ящики и обломки поддонов, на ступенях под козырьком валяется брошенный плащ, а вдаль ковыляет хромая лошадь. И, судя по виду, скотинка не из дешёвых. Голову даю на отсечение: по всему Риму сыщется от силы полдюжины таких белых красавцев, да и тех прячут от чужих глаз. А тут этакая редкость разгуливает по улице сама по себе. Как ни крути, передо мной либо последствия недавней драки, либо развязка какого-то анекдота, в котором дорогая лошадь скрывается за углом.

Ладно, не суть. Встряхиваюсь, ставлю чемодан у ног и — медленно, но настойчиво — стучу в подъездную дверь. Твёрдо решил напроситься на ночлег хоть к кому-нибудь. Не хватало ещё гордо окоченеть в луже.

Тук. Тук. Тук.

Глава II. Там, где тепло

Беатрис

— Сука, лошадь украла! —

— Ловите её, что встали столбами?! Не дайте уйти! —

— Все за белой кобылой!

Сердце колотится где-то у самого горла. Дом уже далеко за спиной, но чувство погони всё равно не отпускает. Я лечу в седле, не разбирая дороги, и боюсь обернуться. Крик отца, надменный смех сестры, едкие слова брата — всё это преследует меня сквозь ночь, заглушая и шум дождя, и собственные мысли. Губы, как мантру, шепчут одну-единственную мольбу: пусть это прекратится. До сих пор не верю, что смогла вырваться из дома, который был хуже Содома. Дороги больше нет — есть только лошадь подо мной, и сейчас она одна настоящая. Не дай Бог поймают. Уж лучше бы сразу вздёрнули на балке в спальне. «Беатрис, ты позоришь род! Беатрис, будь уважительнее к сестре! Брат такой любящий — почему от тебя одна клевета?»

Собственное имя давно стало для меня оскорблением. Стоит отцу или матери произнести «Беатрис!» — и следом непременно польются упрёки. Унижение, слёзы… Порой казалось, что душа вытекает из меня вместе с ними: так часто вечера кончались рыданиями.

И всё же дорога впереди наконец проступает — а точнее, баррикада из поддонов и ящиков в конце узкой улочки.

— С-стой!.. — кричу я, изо всех сил натягивая поводья, но кобыла не слушается. С жалобным визгом она влетает в кучу деревянного хлама — и мир переворачивается вверх дном. Щека вжимается в ледяную брусчатку, дождь колотит по спине. Плечо глухо бьётся о мокрую мостовую, спина проезжает по брусчатке: будто по хребту сперва ударили молотом, а потом содрали кожу пемзой. Из лёгких выбивает весь воздух, но боль пробивает пелену паники и почти отрезвляет.

Приподнимаюсь на локте, судорожно озираюсь. Никого. Не погнались? Потеряли меня в темноте? Пусть бы ливень и мрак прогнали их обратно… Сбоку слышится тяжёлое фырканье: лошадь с трудом встаёт и, припадая на заднюю ногу, ковыляет прочь. Я поднимаюсь, прижимаю ноющую руку — под кожей уже наливается синяк со спелую сливу. Белая блузка превратилась в грязное тряпьё, подол чёрной юбки разорван, плащ на плечах отяжелел от воды.

Куда гнал меня страх, ведя за руку? Что мне делать дальше? Господи, прости, — я ведь даже не знаю, куда идти! Раньше можно было укрыться в церкви святой Патриции или на чердаке у дядюшки, но отец с братом всё испортили: врата божьего дома для меня закрыты, а дядя «уехал на неопределённый срок»… И только в одном месте меня искать не станут — у подруг. О Маргарет и Луизе я говорила редко, боясь, что семья доберётся и до них; мать, похоже, вовсе забыла об их существовании. Остаётся молиться, чтобы дом 13/2 так и остался невидимым в бесконечной тесноте этого города. И слава Богу, что именно на его пороге я сейчас стою. Видно, мольбы мои всё-таки долетели до небес — и Господь дал моей лошади верный ориентир.

— Мар… Маргарет! — выдыхаю вполголоса. — О-открой, прошу! Луиза!

Ноги сами несут меня к двери под козырьком. Кулак колотит по дереву — откройте же. Но никто не отзывается. Проблеск надежды мешается с не отступившей паникой, и я уже не понимаю, смеяться мне или рыдать.

— Луиза! Маргарет! — горло саднит от крика. В голосе прорезаются те самые истерические нотки, что знакомы мне с детства. — Умоляю, впустите! Я… Мне… Мне нельзя здесь одной!

Слова путаются, тонут где-то внутри. Руками отчаянно колочу в дверь, а спиной… Спиной чувствую дыхание отца. Затылок жжёт незримый взгляд матери. Мне уже мерещится стук копыт под братом или сестрой. Они рядом. Или уже здесь.

Наваливаюсь на дверь, дёргаю ручку, скребусь в неё, как кошка. Ну почему она не поддаётся?! Почему Маргарет и Луиза меня не слышат?!

— ОТКРОЙТЕ!

Тишина — а потом тихо щёлкает шпингалет, и дверь распахивается. Я больно падаю коленями на дощатый пол подъезда, со свистом втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. В подъезде спёрто и тепло, пахнет пылью и чужим жильём — после ледяного ливня это почти уютно. Плащ, накинутый кое-как, соскальзывает с плеч на ступени. В полумраке общего коридора я нахожу перепуганные, растерянные лица Маргарет и Луизы. Без единого слова, с одной лишь дрожью в губах, подползаю к босой ноге Луизы и вцепляюсь в неё, стягивая вниз шерстяной носок.

— Беатрис! Тише, тише… — Маргарет опускается рядом на колени, и её лёгкая рука ложится на моё дрожащее плечо. Жест тёплый, но я всё равно инстинктивно вздрагиваю и вскидываю на неё зарёванные, перепуганные глаза. — Что с тобой стряслось, девочка моя?..

Вопрос звучит по-матерински — а ведь от родной матери я такого не слышала ни разу.

— Я-я… О-они меня… О-о-отец… Он найдёт меня… — слова тонут в котле испуга и никак не складываются в мысль. Маргарет поднимается и захлопывает входную дверь. Щелчок замка отзывается во мне слабым звоном церковного колокола. Успокаивающим.

— Всё, дверь закрыта. Видишь? — Луиза кивает на запертый подъезд и пытается поднять меня за плечи. Я кое-как приподнимаюсь на ноющих коленях, поджилки трясутся — не то от холода, не то от паники. С губ срывается тихий стон. — Где болит? В коленях? У тебя уже синяки… — озабоченно говорит она.

— Д-да… Я перед этим с лошади упала… — шепчу, идя за Маргарет к двери её квартиры. Она берётся за ручку и смотрит на меня глазами, полными жалости и тревоги. Я не раз делилась с ней бедами семьи; а уж если появлялась на пороге — значит, беда совсем страшная.

— С лошади?.. — тревожно переспрашивает Маргарет. — Бедная… Как ты только ничего не сломала. Чудо…

Я не отвечаю — лишь сглатываю ком и переставляю ноги. Луиза бережно поддерживает меня под руки, а Маргарет придерживает дверь, чтобы я спокойно вошла. В её глазах я читаю немой вопрос: «Что опять решила за тебя семья?»

У самой двери Луиза отпускает мою руку, и я всем весом приваливаюсь к косяку, чтобы…

Тук. Тук. Тук.

Эти три удара разом гасят едва затеплившийся огонёк надежды. Все мы оборачиваемся к запертому подъезду и замираем. Тело само оседает на пол, немея до кончиков пальцев. Луиза заслоняет меня собой, что-то шепчет в утешение, но перед глазами уже стоит яркая картина: стоит Маргарет открыть — и внутрь ворвутся цепные псы, разорвут подруг, как два сочных куска мяса, а отец будет смотреть на это со стороны. Только не снова. Только не его тяжёлый взгляд. Я не слышу ни слов, ни ливня за стеной — лишь вижу, как Маргарет решительно выдыхает, хватает длинный рожок для обуви и шаг за шагом идёт к двери. Она прижимает нелепую железку к груди, будто это разом и щит, и меч. Встаёт вплотную к стене.

— К-кто там? Вы вообще знаете, который час?! — голос её дрожит, пальцы стискивают рожок до белизны в костяшках.

— Простите меня… — доносится с той стороны виноватый, усталый голос. — Я понимать, что время не самый хороший… Но мне надо помощь…

Этот акцент… От этого исковерканного английского пелена страха и паранойи идёт трещинами. Это не грозный голос отца, не колкости брата, не насмешки сестры. Это кто-то совсем чужой — и от его пока неясного облика ком в горле сам собой слабеет. Я подаюсь чуть вперёд и вижу, как Маргарет приоткрыла дверь и переговаривается с незнакомцем через щель.

— Иностранец?.. В ливень просит помощи? Ты в Лондон приехал — или куда? — недоверие Маргарет понятно: город полон приезжих, а от чужих лиц веет страхом. Первые полосы газет давно пестрят не скучными заголовками, а новыми жертвами убийц. Но… на маньяка этот молодой человек не похож. Высокий, худой, со светлыми, прилипшими ко лбу волосами и… глазами. Как два небесных озера.

— Я-я приехать в Лондон… Н-но попасть в беду, и мне нужна помощь. Per favore (пожалуйста), дайте объяснить… — «Per favore»? Он извинился на… итальянском? Ну конечно, — по акценту и ошибкам можно было догадаться сразу.

Щёки Маргарет розовеют от злости и всей этой нервотрёпки. Она видит настырного мокрого чужака, что ищет помощи там, где её заведомо не подадут. А я… я вижу просто промокшего до нитки человека, уставшего от нелепицы этого вечера и мечтающего лишь передохнуть. Как странно и как понятно перекликается это с моим собственным желанием.

— Ишь ты, «объяснить» ему! — Маргарет пытается захлопнуть дверь, но грязный носок лакированного ботинка не даёт. — Кыш отсюда, кому говорю! Нет для тебя тут помощи!

— Вы даже шанс не давать! Я пройти полгорода, чтобы просить помощь! — оба уже почти срываются на крик. — И если вы отказать, моя смерть будет на ваша совесть!

— Да хоть сейчас падай замертво — не до тебя мне! — отвечает Маргарет, тыча ему в грудь концом рожка.

— M-Margaret, n-non essere così scortese… (М-Маргарет, н-не надо так грубо…) — слышу я собственный слабый голос — по-итальянски, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Маргарет ошарашенно замирает, Луиза не знает, чью сторону принять, а человек в дверном проёме… широко распахивает глаза. Я осторожно поднимаюсь с пола, делаю шаг вперёд — и утыкаюсь в спину Луизы. — Sei italiano…? Hai bisogno di una stanza…? (Вы итальянец…? Вам нужна комната…?)

— Sì, sì! Vengo da Roma! (Да-да! Я из Рима!) — оживляется незнакомец и пытается шире приоткрыть дверь. За спиной у него нет оружия, на поясе — ни намёка на кобуру. Опасен этот человек разве что вспыльчивым нравом, но и тот больше похож на шипение рассерженного котёнка. И, глядя на него, я вдруг ловлю в себе непривычное желание — помочь. Видно же, что он вымотан долгой дорогой под дождём и поисками угла. Откажем — и станем такими же, как вся серая толпа лондонских грубиянов, что побоялись впустить чужака.

Я смотрю на Маргарет. Ноги понемногу твердеют, и под тонкой подошвой туфель снова чувствуется пол.

— М-Маргарет, нам нужно его впустить, — выдыхаю я.

— Чего?! Ты с ума сошла! — она всплёскивает руками. Ждать от неё мгновенного согласия не стоило — это её квартира, ей и решать; но повлиять на решение я всё-таки могу. — И кто это «мы»? Не стану я стелиться перед каким-то итальяшкой! Мало ли — вдруг он удавку в чемодане возит!

— Что за вздор! — доносится от незнакомца.

— Маргарет, ну ты посмотри на него… — я делаю шаг к ней, не слушая Луизу, и её пальцы соскальзывают с моего предплечья. — О-он безобиднее мухи в супе! Прошу тебя, п-пожалуйста…

Маргарет тяжело вздыхает. Взгляд её мечется от мокрого человека ко мне, потом к Луизе — она явно ищет в ней поддержки. Та стоит у входа, обхватив плечи, и поёживается от холодного воздуха с улицы. Наконец Луиза поднимает на нас глаза, и её сухие губы размыкаются.

— Ну… может, он и правда не такой уж опасный?.. — шепчет она, но в тишине эти слова звучат громче любого крика. Маргарет фыркает и опускает рожок. Взгляд её скользит по мне — вид у меня сейчас, наверное, совсем жалкий: растрёпанная одежда, опухшие от слёз глаза, дрожащий голос не прибавят весу ни единому слову. И всё же Маргарет сдаётся. Со смиренным вздохом она делает шаг назад, освобождая проход.

— Ладно, — цедит она с досадой. — Ладно, пусть ночует… Но только ради тебя, Беатрис. — Последние слова Маргарет роняет почти шёпотом и уходит к себе, подхватив Луизу под руку. Меня же кольнула странная смесь неловкости и стыда: явилась среди ночи, перебудила весь этаж и надавила на жалость — и всё ради того, чтобы пустить на порог незнакомца. В горле застряли слова благодарности и извинений, но выговорить их не выходит. Я просто застываю, глядя вслед уходящим подругам.

— Спасибо вам… — слышу за спиной облегчённый вздох. — Я так вам благодарить… У вас большой сердце.

— Per favore, non c'è bisogno di ringraziare… (Прошу, не стоит благодарности…) — отвечаю я, смущаясь. И отчего только щёки заливает краской? Кажется, за этот бесконечный день я совсем потеряла голову. Шагнув к двери подруг, я всё же протягиваю итальянцу руку. — Как вас зовут?..

Он смотрит на меня голубыми глазами и мягко улыбается — и часть тяжести сама сходит с моих плеч.

— Марино. Я Марино Боргезе… — отвечает он, и имя его звучит для меня чем-то новым, певучим, освобождающим. Марино по фамилии Боргезе — человек из далёкого Рима, без единого шиллинга в кармане, зато с очень выразительной улыбкой и хромым английским. Его ладонь неспешно ложится в мою — и мы вместе переступаем порог квартиры…