- -
- 100%
- +
ПРИСКАЗКА
– Ты никогда не видел их? – спросил Отео Рэй Натеус.
– Нет, – сказал Лэй. – Я же впервые здесь.
– А я четвертый раз посещаю время наших предков. Не удивляйся, они странноваты…
– Ну, странностей-то я насмотрелся. После трех лет странствий по нашим старым векам…
Нэя опустилась рядом с ними.
– Шестеро, на лошадях, оружия, которое причинило бы нам вред, нет. Мне обязательно присутствовать на этом рауте? – Увидев, что командир покачал головой, сбросила с себя одежду, повернулась и пошла к зеленому прозрачному озеру, правильным овалом расположенному метрах в сорока. К нему вела песчаная дорожка, обрамленная цветущим кустарником. Нэя не останавливаясь нырнула с крутого берега, уходила под воду всё глубже, но тело ее продолжало быть видимым с вершины холма и сквозь изумрудную толщу.
Всадники поначалу приближались кучно, но метров за триста растянулись в цепь, пропустив вперед и строго по центру человека в красном кафтане и собольей шапке, – спутники его были в одеяниях того же цвета, но с овчинными колпаками на головах. Кони подошли к подножью холма и остановились сразу и резко, словно наткнулись на невидимую преграду. Хозяева их качнулись в седлах, непонимающе переглянулись, схватились за луки. Спокойным выглядел только их предводитель. Он положил руку на шею мелко задрожавшего животного, густым громким голосом крикнул:
– Кто будете?
Не дождавшись ответа, кинул взгляд через плечо на своих спутников:
– Бусурсмане, сразу видно. Ишь, одеты как: не понять, где штаны, где рубаха. Толмача надо было с собой прихватить. Ну да ладно. Я и с персами объяснялся, и с арапами. Эти на нас даже более похожи. Без сабель, без пищалей. Авось поймем друг друга.
Он спрыгнул с коня, хотел было молодецки, быстрым шагом взбежать к незнакомцам, но ноги почему-то не послушались его, онемели, видно, от долгой езды, и пришлось лишь сказать:
– Я Федор Назаров, пятидесятник стрелецкого полка Егора Лутохина. Слышали, небось, о нём?
Лэй тихо, не разжимая губ, шепнул командиру:
– Язык адаптирован. Я могу с аборигенами изъясняться.
– Попробуй, – тем же манером ответил тот. – А я посмотрю, как это у тебя получится.
– Хорошо. Но сначала… Мы пустим их сюда?
– Думаю, можно. Для начала одного.
Лэй кивнул, сделал шаг вперед:
– Мне доверено представить вам Отео Рэя Натеуса, командира нашего космолёта…
Пятидесятник Федор Назаров, судя по нахмурившимся бровям, ничего не понял, и рука его потянулась к сабле, висящей на левом боку. Только тогда подал голос сам Отео Рэй Натеус:
– Меня зовут Орн, я тоже пятидесятник, моё племя живет к востоку. Поднимайтесь сюда.
Назаров, и без приглашения сделавший бы это, с удивлением вдруг заметил, как укладывается наземь ковыльная трава, образуя прямую тропу от его сапог наверх. Заохали за спиной стрельцы, кони засучили копытами. Федор на это сказал своему жеребцу:
– Колдуны, вишь, что вытворяют. Их и на костер можно, есть на то царёв приказ, да у меня у самого бабка была… Сглаз наводила, да.
– Чему они удивились? – спросил Лэй у командира. – И что значит – на костёр?
– Местная система поощрения за инициативу. Вот что, друг мой, ничего больше не предпринимай. Просто стой и слушай.
Федор между тем пошел по проложенной тропе, по ходу объясняя причины своего появления здесь:
– Звезда над Москвой пролетела, низко, с гулом. Царь и распорядился пойти ей вслед, что, если золотая она, да упала. Такому добру нельзя пропадать. До этого места мы двенадцать дён скакали. Народ расспрашивали, многие эту звезду видели. А вы разве ничего на небе не заметили?
– Наше появление здесь тоже связано с ней, – сказал Орн.
Лэй все же решил вставить и своё слово:
– Мы здесь планировали встретить Улэ, но она почему-то не явилась…
– Улэ? Кто такая?
Орн осуждающе взглянул на Лэя и пояснил:
– Женщина нашего народа… А мы, как и вы, прибыли сюда, ведомые звездой.
– Увидели её и примчались?
– Ну, вроде этого…
– А где же ваши лошади? – Пятидесятник уже поравнялся с ними, вытянул шею, разглядывая степь с чахлым кустарником, необычного вида избу, всю слюдяную, сверкающую на солнце, и Орн, которого издавна соплеменники называли мудрецом, за многие годы впервые растерялся, не зная, что ответить. Он всегда и во всем старался говорить и поступать только правдиво, но обстоятельства порой складывались так, что этого было недостаточно. Как сейчас, к примеру.
– Лошади? Видите ли, дело в том, что, что…
Варианты ответа всё не находились, то тут произошло неожиданное. Взгляд пятидесятника упал на озеро, и он вскинул в том направлении руку:
– Русалка! Живая русалка, смотрите!
Это Нэя вынырнула из глубины, некоторое время пребывала по грудь в воде, но вот поднялась совсем, и пошла по ее поверхности к берегу, балуючись, рассыпая брызги вокруг ног. Не обращая особого внимания на косматого бородатого мужчину, и на остальных, продолжавших сидеть внизу на лошадях, она как бы заскользила над песчаной дорожкой, не оставляя следов, подняла свой костюм…
– Нет хвоста! Девка! Голая девка! – Назаров закрыл ладонью глаза, потом отвел ее в сторону, думая, что перед ним просто виденье. Но белое тело, неприкрытое, красоты невиданной, не исчезло.
– Чья? – сипло спросил сотник.
– Что значит, чья? – не понял Отео Рэй Натеус.
– Ну, чья жена, или дочь, или сестра?
– Я ничья, – ответила Нэя. – Я всегда принадлежала и принадлежу только сама себе. А в чем, собственно, дело?
Она тоже прилетела сюда, в это старое время, впервые, и просто думать не могла, что одежда здесь нужна не только для защиты от непогоды.
– Пойдем в избу, а? Ну пойдем! Я девок двенадцать дён не трогал, измучился весь… И ты – раз ничья, то чего ж?
Федор прикоснулся пальцами к ее плечу, словно желая еще раз убедиться, что перед ним живая женщина.
– А, – сказала Нэя. – Нас учили этому. Животный инстинкт. Как быть, командир?
– Это решать тебе.
Федор не слышал этих слов. Он глядел на Нэю, и небо качалось в его глазах. Прямо к кадыку подпер крик: «Если только кто сейчас поперёк!..» К женскому полу Федор всегда дышал неровно, к своим двадцати трем годам и сам был бит, и других бил за это, вправду зверем становился, оттого одни девки прятались от него, другие, познавшие уже с ним любовь, проходу не давали…
Кричать он не стал. Но грозно выговорил каждое слово:
– Если сейчас кто поперек…
– Зачем поперек – пойдем, – просто сказала Нэя.
Вечером они разожгли костер. Федор со стрельцами пили травяной чай, жевали сушеную медвежатину и смеясь, кривились, глядя на то, что едят люди восточного племени. Горох, как есть горох, один сладкий, другой сыром отдающий, третий вообще непонятно какого вкуса… Попробовали сами – выплюнули. И решили, что восточный край, где на обед такое готовят, царю не нужен будет.
Орн о звезде им всё рассказал. Не упала звезда на землю. Вот тут, недалеко от этого холма, собралась силой и ушла обратно в небо, затерялась среди других звезд. Так что можно завтра же в Москву возвращаться.
– Так ты, Орн, кто? – начал пытать пятидесятник. – Ученый человек, или скоморох, или из купцов? Как царю доложить, кого мы встретили? Чего ему в подарок о себе передашь? Может, из оружия, может, забаву какую?
– Забаву? – переспросил Орн. – Можно, пожалуй, забаву. Царь – он как, умён?
– Так царь же! – с укором произнес пятидесятник. – Миром повелевает. Всё обо всех знает, с войнами в другие земли ходит.
На ладони Орна появился белый перстенек. Без изумруда-камня, даже не серебряный, видно, простой ковки, но с красивой чеканкой. Зверь на нем крылатый, дракон – не дракон, а вокруг – листья навроде виноградных. Взял Назаров его в руку – а он невесомый, как пушинка. Хотел было на палец примерить, да Орн вовремя остановил:
– Погоди, не простой это перстень. Знать надо, какой его стороной надеть, и на какой палец. И только царю это положено. Если он и вправду такой, как ты говоришь, то поймет, как им воспользоваться, и для чего. Вдруг с нами, допустим, поговорить захочет, или узнать о чем важном, или в другом краю очутиться, пусть даже за морем…
Засмеялся Федор. Захохотали стрельцы. Тогда Орн на свой палец перстень насунул, покрутил:
– Смотри!
Исчез дракон, листья исчезли. Задрожал воздух, и сквозь него проявилась комната, огромная, светлая, а в комнате той стала видна кровать, и на ней лежит не спеленутый малыш, сучит ножками. Женщина подходит к нему, берет на руки, тут же появляется мужчина…
– Кто это? – сдавленно спросил Назаров.
– Царь, – ответил Лэй. – Алексей Михайлович. – А рядом супруга его Наталья Кирилловна и сын Петр, который войдет в мировую историю.
Назаров покачал головой:
– Не то говоришь. У нашего батюшки жену зовут Марья Ильинична, она из Милославских.
– Марья Ильинична умрет. Царь женится на Наталье Нарышкиной… У Петра, кстати, тоже судьба нелегко сложится. Сначала родная сестра его чуть не погубит, вот, смотри… – Лэй чуть тронул перстень, и стала видна дорога, по которой скачут несколько лошадей. На одной из них – юноша только пушок пробивается на месте усов. Вот он оглядывается и не замечает, что кривой сук старого дуба возник на пути, надо или пригнуться, или взять левее… Удар – юный всадник падает, чудом не попав под копыта других лошадей. – А позже, в молдавском походе, Петр едва не погибнет, поручик Павел Якушев у него на руках умрет десятого июля от турецкой пули на берегу реки, и с того дня император поймет, что и он смертен, болезнь отныне поселится в нем и будет точить до самой кончины…
– Не надо об этом, – тихо перебил Лэя Орн. Он взялся за кольцо, то ли покрутил, то ли подвигнул его, и появилось новое видение. Непонятные огромные дома, грохочущие чудища на колесах, странно одетые люди…
– Это ваша восточная страна? – задал вопрос Федор.
Орн чуть улыбнулся:
– Наша. Восточная. Москва.
– Нет, тут я, смотрю, другие люди…
– Да такие же точно, – грустно ответил Орн. – Другими они станут очень нескоро.
Новый поворот перстня – и на чистом поле его вдруг проступило море-окиян, а по нему корабль плывёт, без парусов, волну носом режет… Хоть мал перстенек, а такое чувство, что море – оно уже вокруг, и палуба под ногами качается.
Стрельцы побледнели, шелохнуться боятся.
– Не балуй, – с трудом выдавил Федор. – Я плавать не умею.
– Да как же вы, ни летать, ни плавать, – покачала головой Нэя.
– Зато по мужской части, сама же призналась…
– Это правда, – И Нэя прислонилась головой к его плечу. – Долго вспоминать буду. Впрочем, и ты меня, думаю, не раз помянешь…
Орн спросил:
– А хочешь, птицу железную сейчас перстнем вызову – на Луну слетаем?
– Нет, меня и так Лутохин с докладом, видно, заждался. С рассвета в Москву поедем.
– Вольному воля, – и Орн обратился к Лэю. – Принеси ларец, положи туда двенадцать перстней.
Лэй тотчас исполнил распоряжение.
Ларец был из темного дерева, с темным же бархатом внутри. На дне его лежали двенадцать перстней, точно таких же, какой на пальце Орна. Впрочем, тот перстень снял и бросил его к остальным, сказав при этом:
– Чудеса может делать только тот из них, которым я пользовался. Если царь действительно умён, он нужный тотчас определит.
– Как же определить, если они все одинаковы?
Лэй решил ему помочь:
– Понимаете, дело в сплаве. В тринадцатом несколько иной состав, бериллий, к примеру, в соотношении к вольфраму…
Орн прервал его:
– Царь должен знать, как отделяют зёрна от плевел. И еще: прежде чем воспользоваться перстнем, он должен себе ясно сказать, чего хочет. Без этого перстень будет просто перстнем.
Пятидесятик Федор Назаров вместе со стрельцами тронулся в обратный путь как и планировал – с первым лучом солнца. Глядя им в спины, Лэй спросил, то ли командира, то ли себя:
– И вот они когда-то полетят к звездам?
– Они – это мы, – коротко ответил Отео Рэй Натеус. – Полетели же…
А Назаров, проехав полдороги, приказал одному из своих людей, стрельцу Лукьянову:
– Дома заждались нас, верно. Но кони устали, загонять их вконец не будем. У тебя, Григорий, жеребец помоложе и посильней наших, скачи вперед, доложи Лутохину, а коль надо, и царю, что, мол, едем, и какой подарок везем. – Он вытащил ларец, вынул оттуда один из перстней. – Покажи для примера.
– А если это тот самый, который волшебный? – спросил Лукьянов.
Пятидесятник почесал затылок, покусал губу, потом сказал:
– Это вряд ли, чтоб с чертовой дюжины наугад один перстень выбрали и сразу нужный угадали. А если и так – ты скажи, что пользоваться им, мол, только Назаров может, так что пусть ждут моего приезда.
Умчался Григорий. А Назаров со стрельцами к вечеру проехали через темное село, у колодца воды холодной испили, и бросила на него там взгляд баба грудастая. Перекинулся он с ней двумя-тремя словами, но и их хватило, чтоб поспешить чуть ли не за околицей устроить стоянку, второпях распорядиться стрельцам бдить, караул выставить, а самому бегом – к вдовушке. Он уже узнал, что черный мор прошел по этому краю, выкосил многих, а особенно почему-то мужиков, вот и тоскует баба.
Тешил её Фёдор до полуночи, пока луна в окно не заглянула, и пока не сказала та, что после мора в здешних лесах волков и татей полно стало. Волки в селе всех собак поели, а разбойники не заглядывают в дома лишь потому, что забрали отсюда уже всё, что хотели. «Теперь у дорог крутятся, проезжих грабят».
Шевельнулась тревога в груди пятидесятника. Ну, как на стрельцов его нападут, на лошадей позарятся? А если что с ларцом случится?!
Оделся Федор быстренько, пустил своего гнедого с места в галоп, а все ж не успел. Последний из стрельцов при нем уже от воровской стрелы рухнул, другие зарублены оказались. И что обидно, разбойники-то – дохлый народишко, просто на спящих напали, потому и выгорело у них дело. Пятидесятник троих сабелькой достал, от макушки до пояса распластал с гнева, а четвертого заметил, когда тот через кусты на поле выскочил, вдоль реки помчал вскачь в сторону села. Конь под Федором и так в мыле, устал уже, как его шпорами ни подгоняй, может, и плюнул бы сотник вслед этому четвертому, да убегал тот с котомкой, в которой ларец был. Потому не жалел Назаров любимого своего скакуна. Догнал уже было вражину, да тот как сквозь землю провалился, едва в село въехал.
На окраине его Федор остановился. Непонятно было, куда скакать. Тихим ходом по единственной улице пошел, при луне, как филин, даже мышь замечая. Вот конь беглеца, уже без всадника. Куда тот мог подеваться? Прикинул, что один у него путь: дворами да садами к левой околице, а там балка, терном заросшая, в ней легко упрятаться, – это отметил Назаров еще вечером, когда со стрельцами к селу подъезжал. И рванул сейчас к терновнику.
Угадал.
Разбойнику, дурьей башке, затаиться бы в кустах, может, стрелец и проскочил бы мимо. Да нервы не выдержали, – вскочил, побежал. Федор его стрелой уложил – хороший был лук у Фёдора. Спешился возле тела разбойника, поднял котомку, – на месте ларец, только открытый. И нет в нем перстней.
Сел пятидесятник Назаров на желтый камень ракушечник, стянул шапку, соболем пот со лба вытер, задумался. Стрельцов не уберег, подарок восточных людей царю не довез – что с ним в Москве будет?
Скоро луна пропала за угрюмыми тучами, молнии засверкали, дождь пошел, а Федор всё сидел и сидел, ничего не замечая. Даже того, что вдоль изгороди крайнего к нему двора прошла, косясь в его сторону, худая высокая старуха. Вот наклонилась, подняла что-то с земли и исчезла в тени высокой дикой груши.
Крепко задумался Федор…
Ну вот и вся, пожалуй, присказка.
Ах, нет, конечно. Отео Рэй Натеус, Лэй и Нэя через день после отъезда Федора улетели на своей звезде, не дождавшись Улэ. За минуту слюдяной дом в эту самую звезду превратили, озеро вмиг высушили, и трава на том месте появилась такая же, как и вокруг. Ничего после себя не оставили. Только Нэя, расчесывая длинные рыжие свои волосы, загадочно улыбнулась напоследок:
– Он еще вспомнит обо мне.
Вот теперь забудем об этой присказке надолго.
Лет этак на тридцать.
Глава 1.
Слуга знахаря
Хорошо Алексею у барина служится. Нет у его барина ни коров, ни свиней, только смирная лошадь за огородом, на выгоне, хвостом слепней гоняет, да куры с петухами по двору бегают. Хозяин у Алексея тихий, спокойный, зовут его Павел Иванович. Он лекарь, со всех деревень и сёл к нему на поклон приходят, то кость вправить, то зубную боль унять, то по мужской или женской части. Стар уже лекарь по разумению Алексея, ему под сорок, недавно еще буйные рыжие волосы на макушке стали выпадать, обнажив лысину.
Такой же точно был и отец его, Иоганн, человек родом из далёких краёв, приехавший добровольно служить в царское войско, в небольшом чину в кавалерии. По ранению списали его, а за заслуги дали деревню Валуевку на десять изб. Помещик из Ивана-Иоганна не получился, а жил он тем, что лечил скотину и птицу. К примеру, по всей округе и за нею случался курий мор, сдыхали несушки да петухи с цыплятами подворьями начисто, а в их деревне – хоть бы что, потому как готовил бывший кавалерист лишь ему известные отвары и разносил их по всем соседям, наказывая ставить в курятники вместо воды. Слава о нем вышла за пределы Валуевки, секреты отваров знахарь не раскрывал, но ездил, куда его приглашали, и там тоже хорошую память о себе оставлял. Привозил с таких поездок домой фрукты-овощи, муку, холст, мёд, гвозди…
А однажды и женщину так привез. Себе под стать, худую, белолицую, тихую. Родила она сына и вскорости скончалась. Бывает такое: человек всех лечит, а вот жену свою спасти не может.
Павлик с отцом так и жил, у него знахарству учился.
Алексей в эту семью попал, когда Иван-Иоганн слег и помощник понадобился. Павел травы собирает, по вызовам ездит, а кто отцу воду да кашу подаст, кто печь растопит, лепешек испечет?! Алексей рос с шести лет сиротой, сердобольные соседи его выхаживали, даже дальних родственников не имел, потому и звался Безродным. Рано понял, как выживать надо, вот и всё горит у него в руках в восемнадцать-то лет.
Этот ножичек сам выковал да заточил так, что он липу режет как масло. И получается из липы птица павлин, о какой ему проходившие по этим краям скоморохи сказывали. Петух – да не петух, косач – да не косач, хоть и хвост веером держит, когда поёт. Песня только его, сказывали, безобразная, как у вороны…
В жаркий полдень Алексею нечего делать, вот и сидит в тенёчке, ножичком балуется. Скоро ведь, может статься, не до баловства будет – барин намекнул, что жениться собирается. Хочет взять поповскую дочку, что из села Заболотного. Даже не так барин хочет, как сам поп. Мария его хоть и моложе Павла Ивановича, конечно, да всё равно в летах. И на лицо ничего, и грудь такая – есть за что ухватиться, и задница – есть за что ущипнуть, а куда в глухих этих местах её пристроить? Вот и пал выбор попа на Павла Ивановича. На праздники к себе лекаря зовёт, чаем поит, лепёшку масла домой передаёт. У попа три коровы, одну он, конечно, с дочерью отдаст. Тогда хлопот у Алексея прибавится. И вообще, неясно еще, будет ли он нужен в этом доме, когда сюда хозяйка придет. Если придется уйти, не пропадет, конечно, но жалеть будет. Хорошо у барина служится…
Тихим днем любой звук издали слышен. Вот конь скачет. Без спешки, но всё ж траву на ходу не щиплет. К барину кто-то едет. А к кому ж еще в Валуево приехать можно?
Конь у ворот затоптался, всадник спешился, к дверям избы идет, а в избе-то и нет никого.
– Чего надоть?
Алексей специально голос огрубил, да и рявкнул в полную силу. И добился своего. Мужичок, который приехал, аж подпрыгнул от неожиданности, воздух ртом схватил, а задницей выпустил, но все ж схватился за висящий на плече самострел. Маленький, худой, бородатый, вроде лешего, каких еще когда-никогда в чащобах грибники встречают. Увидел Алексея – озлился, желтые зубы показал:
– Чего пугать честных людей?
– Я не пугаю, я по праву спрашиваю. Кто такой и зачем прибыл?
Коротышка оставил самострел в покое:
– По праву… Ишь ты… Скажи мне лучше по праву, где Павла Ивановича видеть могу?
– В сеннике, – показал Алексей глазами на дальнюю постройку. – Траву перебирает, которую мы в последние дни с ним собирали. А когда он травой занят, то его беспокоить нельзя.
– Так я не беспокоить. Я ему бумагу привез. Отдам – и всё.
– Какую бумагу, от кого?
Леший замотал головой:
– Софья Алексеевна не велели никому говорить, что бумага от них, потому не могу сказать.
– Это какая Софья Алексеевна, что за помещиком Бугаевым, что ли?
– Она самая. Барыня моя. Только не велела говорить, и я тебе не скажу, не выпытывай, не думай, что нашёл дурака.
– А чего ж тут думать, – хохотнул Алексей. – Тут и думать ничего не надо. Ладно, проходи в сенник, только с порога его позови, не заходи внутрь, табаком да вином от тебя прет. Для травы это плохо.
– Так хозяйка налила чарку, – стал оправдываться клоп с бородой. – Для того, чтоб я съездил, значит. А заходить я никуда не буду. Чего мне там делать? Только бумагу передам – и домой.
– А в бумаге что?
– Как это что? Азы да буки. Я, что ли, читать умею? Нашел дурака.
Карлик пошел к сеннику, а Алексей вновь принялся за павлина. Спешить некуда, можно даже перышки прорезать. Увидеть бы только хоть раз, какие они есть, павлины.
Гость и вправду быстро обернулся, уже назад спешит, но запнулся возле Алексея:
– Слышь, мне бы кваску холодного, а?
– Да и я не против.
Спустились в глубокий погребок, зачерпнули по ковшу квасу на ржаных корках да с клюквой. Аж зубы свело. В погребке чисто, мокрицы только в самом сыром и холодном углу собрались, но это ничего – мокрицы, от них никакой беды не будет.
Остудились – и почти бегом наверх. В тенёчке сидеть все равно здоровее, чем под землей.
– Самострел у тебя, смотрю, хороший, – сказал Алексей.
– А то, – согласился гость, которого звали Пашкой. – Хочешь, покажу, как бьёт?
Шагах в тридцати от них, на худой осине, ворона дремала под палящим солнцем. Пашка почти не целился, вскинул руку – бац! И стрела пронзила птицу от крыла до крыла, отбросила ее метров за десять от ветки.
– Вот так, – сказал гордо Пашка, вытаскивая стрелу и вытирая с нее пучком травы кровь. – Я, чтоб ты знал, каждый день тренируюсь. Авось сгодится. Мало ли что в жизни бывает.
Клоп с бородой ускакал, а Алексей опять за липу было принялся, да тут со стороны сенника шум непонятный раздался. И вроде как крик.
Алексей туда метнулся. Смотрит – мало что понимает. Табурет опрокинут, возле него барин лежит, на шее у него веревка петлёй затянута. И на балке сенника тоже веревка на петле держится. Тут и малому понятно: вешаться Павел Иванович решил, да пенька с гнильцой оказалась. Вот он голову приподнимает, глаза мутные, но главное – живой.
– Барин, чего случилось-то?
– Помоги, Алексей.
– С удовольствием. А чего помочь-то? В избу вас отвести, на топчан положить? Я как раз матрац свежей соломой набил…
– Нет. Ты мне веревку свяжи, чтоб не рвалась больше, и уходи, чтоб не видеть…
– Барин, а что не вешаться – никак нельзя?
– Нельзя, Алёша. Это дело чести. Как же мне жить, как Марии в глаза смотреть, да и вообще всем людям? Вяжи веревку, вяжи.
– Это запросто, так сделаю, что и быка выдержит. – Алексей снял с шеи Павла Ивановича петлю, стал связывать место обрыва. – Ну вот. Табурет я вам поставлю сейчас, не поломайте ножку, это ж я его мастерил. И пойду, мешать не буду, только скажите, что произошло?
– Сам читай, и всё поймешь, – барин указал пальцем на бумагу, лежавшую возле связанных уже в пучки сухих трав. – Я же говорить на эту тему даже не смогу, так постыдно всё…
Грамоте Алексея еще старый барин обучал, Иван-Иоганн. Все книжки, какие были в доме, Алексей перечитал по многу раз, и ему страшно хотелось читать что-то еще неизвестное, новое. Потому с большим желанием он за записку схватился. Сначала вслух принялся было слоги соединять, но барин вдруг заплакал и распорядился:
– Не надо. Себе читай, я и так всё знаю.
Буквы были крупные, написаны красиво.
«Павел Иванович, к весне рожать буду, зачала после того, как к тебе приезжала. На мужа повернуть не могу, он все те дни ко мне даже не подходил. Узнает – убьет, конечно. Придумай что-нибудь, лучше найди денег мне на побег. А денег не будет к октябрю – придется сознаться, и тогда сам выкручивайся».
Алексей вспомнил Софью Алексеевну. Женщина высокая, носатая, с тяжелым мужским подбородком. Как только она приехала, пошепталась о чем-то с барином, тот тотчас отправил Алексея в лес корней калгана накопать. Калган найти нелегко, мало его в лесу, вот где-то часа два Алексей и отсутствовал. А вернулся, когда Софья Алексеевна уже в карету усаживалась, домой отъезжала. Тогда Алексей еще подумал, что сейчас Павел Иванович взбучку ему устроит, долго, мол, траву искал, больная не дождалась, однако барин только песни себе под нос мурлыкал, чего за ним раньше не замечалось. Алексей и подумать-то не мог, с чего хозяину песни запелись…