Перстень Орна

Он аккуратно положил записку на то место, с которого взял:

– Барин, так ты что, её… это, да?

Павел Иванович стоял возле табурета и держался рукой за петлю:

– Она тогда приехала… Говорит, ребенка хочет, а никак, уж четыре года со свадьбы, а не получается ничего. Спросила зелья нужного. Ты только в лес пошел, так она как с цепи сорвалась. Она, она сама, мне не больно-то и хотелось. Ох, чего вытворяла! И вишь, чем обернулось… Денег нет, чтоб откупиться, а и были бы – отец правильно говорил, все тайное ясным рано или поздно станет. Не избежать тогда кары за грех. И Машенька пострадает. Смеяться над ней станут. Ты уходи, Алёша, мне так легче будет исполнить задуманное.

– Барин, – ахнул парень. – Из-за такой стервы – и в петлю? Да ты что, барин!

– У меня другого выхода нет.

– Брось, барин! Как это, нет выхода? А если взять да подумать?

Уговорил Алексей Павла Ивановича с петлей повременить, до вечера ходил по двору да посвистывал, павлина всё резал – это не мешало мозгами шевелить. А вечером попросил барина с сундука отцовы сапоги да одёжу кой-какую вытащить. На Павла Ивановича всё велико было, а Алексею в самый раз, только что-то подшить да почистить оставалось, однако на это он мастер.

Барин не то, чтоб дюже с расспросами приставал, но все же пару раз поинтересовался, зачем парню всё это. А Алексей честно отвечал:

– В точности и сам пока не знаю. Но не сегодня-завтра обозы мимо должны идти, фрукты да овощи в город везти, через Бреднево поедут, где как раз помещик Бугаев с вашей Софьей Алексеевной живет, вот к ним в гости и напрошусь. Получше узнаю, что к чему. А когда вернусь – тогда и решим, что делать.

Обоз возле Валуевки прошел к вечеру следующего дня. Мужики везли на ярмарку клети с курами, грибы соленые, рыбу вяленую, многое другое по мелочи. Павла Ивановича они знали, остановились даже, чтоб он мазь от фурункула одному из них дал, а то шея уже не ворочается. Салом за это расплатились и согласились прихватить с собой Алексея. Тот выряжен был не по-местному, сказал, что у Павла Ивановича по врачевальным вопросам гостил, а сам едет аж в Москву, куда его вызывает одна знатная госпожа.

– До яма с вами доберусь, а там карету возьму. Боярыня за дорогу заплатит. Я ведь уже в Москве врачевал, меня там хорошо знают.

Возница, возле которого он примостился, спросил уважительно:

– А живешь-то где, барин?

Хорошо, что Алексей книги читал, узнал из них кое-что.

– Далеко отсюда – где течет река Обь. Небось, и не слышали о ней? Дом стоит родительский, правда, пустой уже. А что мне одному в нем делать? Там и лечить некого – народ крепкий.

– А чудеса у вас какие там есть?

– Так как везде, думаю.

Возница оглянулся на тянущийся за ним обоз, сказал:

– Мы вон с ними, со всеми, в эту ночь что видели. Сидим, значит, у огня, кашу варим, вдруг видим – летит. Да. Низко, прямо листья задевает. И поет что-то.

– Сойка, что ли?

– Какая там сойка! Я же говорю – девка. Мы завопили от страху, а она засмеялась и улетела. Раньше-то и русалки водились, и ведьмаки, и эти, которые летают. Но теперь их, видать, мало. Однако ж – довелось увидеть. Русалок-то наши встречали, а вот чтоб по воздуху… В ваших краях как с этим?

– Так чего ж, – сказал Алексей. – У нас тайга, у нас всяко бывает, и на плавающих я насмотрелся, и на летающих… Вы у костра вино пили?

– А как же! – кивнул возница.

Глава 2.

Пыль в глаза

Помещик Борис Васильевич Бугаев был нраву нервного. Доставалось от него и огромному кавказскому псу Гавро, сидящему на тяжелой цепи, и дворовым людям, и пустельге, живущей на старой груше и ворующей цыплят. Всех Борис Васильевич костерил почем зря, но не только дворовые, а даже, кажется, собака с соколком только делали вид, что пужались барина, а в душе все смеялись над ним.

Было у барина то, что вызывало смех. Росту он выдался немалого, и весил за семь пудов, но голос имел хиленький и срывающийся, как у подростка. Да и во всем огромном теле его ощущалась не сила, а рыхлость, – так тесто пухнет от хмелевых дрожжей. Осознавая свою слабость, стал Бугаев донельзя раздражительным, орал на всех, кроме супруги своей, Софьи Алексеевны. Эта дородная женщина была действительно крепка, но точно выразился однажды сосед Бугаевых, старый вояка Федор Назаров, почёсывая седую бороду: «Хороша кобылица, да необъезженная». Не хватало на нее силёнок Борису Васильевичу. Муж возле нее крутился волчком, любую прихоть исполнял, гулечкой и голубушкой называл, но все это тоже вызывало нездоровые смешки. При таком голубе, мол, птенчики в гнездышке не появятся.

Четыре года, как свадьбу сыграли, а толку-то… С этой еще весны Софья Алексеевна сказала мужу: «Давай лучше спать по раздельности, а то у меня голова болит». А он этому вроде как и рад оказался, всем стал сказывать, что вот, мол, болеет Софья Алексеевна, а когда поправится, тогда и детишки у них, как горох, посыплются. «Она у меня к лекарю Павлу Ивановичу ездила, тот сказал, что есть надежда, только снадобий у него маловато. Найду лучшего специалиста – ни перед чем не остановлюсь, лишь бы моя голубушка выздоровела». Невдомёк ему было, что почти сразу после выше обозначенной поездки, в тот день, когда он бранился с мужиками на дальнем поле, пригласила Софья Алексеевна к себе в дом Федора Назарова, якобы затем, чтоб дверь покосившуюся починить, и тот, дверь починив и еще кое-что совершив, почесывая брюхо, сказал довольно сам себе: «Вот, стало быть, и объездили кобылицу».

От тех дней еще одна тайна осталась у Софьи Алексеевны, но о ней расскажем, когда придет на то черед.

А пока вернемся в сельцо Бреднево, к тому благословенному часу, когда не озверели еще после росного утра слепни с оводами, хлюпает в барском пруду сазанище, греется на обочине пыльной дороги серая гадюка. Вот она учуяла земную дрожь, значит, едет кто-то, и пора сваливать от неприятностей.

То обоз едет.

Встретил его первым Гавро, два раза кряду гаркнув своё имя, впрочем, без злобы, а так, в качестве приветствия. Обоз как раз поравнялся с высоким журавелем колодца и тут остановился. Мужики стали воду пить, кур поить, старшой направился в сторону появившегося у ворот своего дома Бориса Васильевича:

– Наше почтение, барин. Ох и сложно же к вам добираться! Меж болотами, да брод вязкий, да дорога березняком зарастает у змеиной балки. Кто не знает, тот ваше Бреднево и не найдет.

– И чего ж в этом плохого? Пусть не находит, нам тут чужих не надо. Землицы немного, но хорошая, сады вон какие, яблоки не чета вашим, и грибов больше.

– Тоже верно. Вы вроде две телеги хотели к нам пристроить, так вот, мы здесь.

– Пристрою, уже груженые. Глядите только, воры эдакие, не ополовиньте их до ярмарки.

– Так вы ж со своими людьми товар отправляете.

– А мои что? Такие же воры. – Цепким взглядом оглядев обоз, он увидел Алексея, сидевшего на подводе. Одежда его, отличавшаяся от прочих, – доброго сукна куртка, не лапти, а сапоги, саквояж на коленях, – заставила Бугаева удивиться. – Это что за фрукт?

– Это, барин, лекарь знатный, которого аж с таёжных краёв бояре в Москву затребовали. Мы до яма его довезем, а там он карету возьмет и в саму столицу поедет.

– Сукин ты сын! Чего с телег начинаешь, что с телегами станется? Ты мне про знахаря больше поведай. Молодой, смотрю. Не самозванец какой, а?

– Нет, барин. Он ведь у Павла Ивановича гостил, Павел Иванович за него и попросил, чтоб довезли, значит. А когда ехали, с телеги всё спрыгивал, траву нужную рвал, по-научному ее обзывал. А самозванцу трава разве нужна?

Такой ответ показался Борису Васильевичу до того убедительным, что он отодвинул с дороги старшого и грузно зашагал к Алексею.

– Натрясло, небось? – спросил подойдя.

– Не карета, конечно, но все ж быстрее, чем пешком, – ответил Алексей.

– А ты, стало быть, торопишься?

– Не очень, чтобы, однако, когда тебя ждут, чего ж медлить, – малость туманно произнес парень.

– Обоз часок стоять будет, так что приглашаю щей перекусить.

– Да нет, я не голодный.

Борису Васильевичу очень понравилось, что лекарь в гости не рвётся и даже от обеда отказывается. Похоже, вправду в Москву направляется.

– Не секрет, кому в столице знахарь понадобился?

Парень немного задумался, но ответил:

– Вообще-то языком чесать о чужих болячках… Но тут дело вроде дело не тайное: к княгине Колобовой еду. Только не к старой, у которой родимое пятно на правой руке, – старую я прошлым летом от падучей излечил. Ей даже из Италии лекаря присылали, а помог я. Потому мне весточку сейчас и прислала, чтоб я её дочь, Василину, посмотрел.

Откуда Бугаёву знать о московских князьях?! Но больно уж убедительно парень говорит, да еще и с подробностями. Разве про родимое пятно выдумаешь? И потом, речь он строит, словно Борис Васильевич не может не знать княгиню Колобову, у которой была падучая-то. Это льстит.

– А у Василины та же болезнь, значит? – барин спросил так, будто сто лет знаком с этой Василиной.

– Нет. Она за князя Удальцова замуж вышла, и никак у них деточек нет.

– И ты, выходит…

– Для меня это как раз плёвое дело. Могу, правда, ошибиться, мальчик там, или девочка…

– Травы? – спросил Бугаёв, остекленевшим взглядом уставившись на саквояж. – Травы такое чудо творят?

– Не только. Это сложное дело, в двух словах не расскажешь…

– И не надо. Ты вот что, ты не отказывайся, коль тебя барин приглашает, понятно? Этак у нас не принято. Я хочу с таким известным лекарем за столом посидеть, наливки выпить – разве можно просьбу не уважить? А обоз не денется никуда, даже если и соберется, подождет, сколько надо.

Ломаться дальше действительно было нельзя, Алексей взял саквояж, пошел впереди хозяина к дому. При виде незнакомого человека насторожился Гавро, взъерошил было шерсть на загривке, но Бугаев решительно, насколько позволял это писклявый голос, прикрикнул на него, а парню пояснил:

– Сторож – каких свет не видел. В клочья разорвет, если без хозяина.

Комнаты были богатыми, даже с полами деревянными, а не земляными. В одной висели две клетки с чижами и одна пустая. Бугаев закрыл за собой дверь, на окна занавески опустил, объяснив:

– Мухи житья не дают.

Алексей только улыбался про себя: всё, мол, понятно, и сказка про собаку, и история про мух. Интересно, и наливки не будет?

Но наливку хозяин выставил. Наливка вправду была хороша. Когда выпили по второй, к ним вошла Софья Алексеевна. У Павла Ивановича Алексей видел её мельком, но узнал тотчас. И наделся, чтоб она его не признала. Баре, конечно, чужих слуг не запоминают, но у женщин глаз острый…

Вроде обошлось. Софья Алексеевна показалась и ушла.

– Тошнит ее от еды, – пояснил Бугаев. – Видно, отравилась чем-то. Со мной такое тоже бывает.

Алексей давно уже слышал скрип уходящих подвод, но лишь когда звуки эти стихли, поднялся из-за стола:

– Не опоздать бы. Взгляну все же на мужиков.

Бугаев захихикал:

– А что на них смотреть? Уехал твой обоз. Это я распорядился, что как только мы в дом войдем… Ты не дури только, Гавро зверь серьёзный. И потом, у меня Пашка есть. Урод уродом, но знает, почему я его держу. Если кто плохое против меня или Софьи Алексеевны замыслит – стрелу точно пустит. Для того я ему самострел купил.

Алексей вышел за порог дома. Пыль на дороге, сначала прямой, как стрела, а потом изгибающейся по берегу речки, уже улеглась. Хвост обоза на его глазах втянулся в темный сосновый лес. Пес выбрал хорошую позицию, перегородив парню путь к калитке. Он строго постанывал, ощерив острые зубы.

– Молодец, Гавро, молодец, – Бугаев вышел из-за спины Алексея, потрепал собаку по холке. – Но лекаря этого не трожь, он вроде ничего человек.

В саду спиной к ним стоял Пашка – Алексей без труда узнал в нем кучера, приезжавшего накануне с запиской к хозяину. На высоком пне стояло гнилое яблоко. Пашка выстрелил в него – только клочья полетели от плода. Встречаться сейчас с Пашкой Алексею по известной причине не хотелось.

– Зачем я вам, Борис Васильевич? – спросил Алексей лишь потому, что нельзя было не спросить.

– Раз оставил у себя, значит, нужен. А когда не нужным станешь, сам довезу. Не до Москвы, конечно, но до яма доставлю.

Глава 3.

Странные дела

Поначалу Борис Васильевич хотел самолично присутствовать при том, как лекарь будет осматривать его жену. Как знать, сумел бы его переубедить Алексей или нет, но в дело вмешалась сама Софья Алексеевна, строго сказав мужу:

– Будто у тебя других дел нет, как слушать о женских болячках.

– Я, гулечка, только потому, что может помочь чем сразу.

– Да чем ты там можешь помочь!..

Бугаёв вышел, прошел мимо окна, и было слышно, как он кричит кому-то:

– Лоза жесткая сейчас, не май месяц, потому вымачивайте ее получше!

– Корзины плетут? – спросил Алексей.

Барыня неохотно ответила:

– Нет, розги готовят, пороть девку будут… Что, знахарь, заголяться мне, или как? – она уже держала руки на поясе халата.

– Софья Алексеевна, я не знахарь, я вам сейчас всё расскажу…

– Да что там рассказывать! Я вроде не дурочка, я почти всё и так поняла, когда только увидела тебя тут. Ты у Павла Ивановича в прислуге, так ведь?

– У вас хорошая память.

– И он тебя, значит, прислал сюда. – Она посмотрела на саквояж. – Деньги, что ли, передал?

– Нет.

Взгляд ее, заискрившийся было, потух:

– Тогда чего ж? Если без денег, то зачем приехал?

– Иногда мозги иметь даже лучше, чем деньги. Пока я ехал, план один у меня возник. Муж ваш останется в уверенности, что рожаете вы от него. Только для этого, к примеру, прямо сегодня приласкайте его хорошенько…

– От ласк моих мало толку, – Софья Алексеевна недовольно сжала губы. – Как же это, Павел Иванович лекарь такой известный – и денег нет? Все ж несут, небось?

– Так он мало берет.

– Как это – мало? Где это видано, чтоб мало брал, раз несут? У нас так не положено, уважать не будут.

– Это правильно, но он лечит хорошо, Софья Алексеевна, потому к нему и идут.

– Блаженный, – сказала барыня. – Я было думала, что он лишь с меня не пожелал брать, потому как по-другому с ним расплатилась. Ах, его бы в мои руки… Постой, но деревенька ведь за ним числится? Пусть продает!

Алексей уже был готов к такому предложению, и потому ответил не раздумывая:

– Найти сейчас покупателя да оформить всё – это сколько времени надо? Живот уже под халатом не поместится, а то и родить успеете. И потом, Софья Алексеевна, о деньгах можно говорить с моим барином хоть через месяц, это поздно не будет, а вот брюхатость вашу от мужа скоро не скрыть.

Женщина вправду была не дурочка, обдумывала доводы Алексея недолго, потом тяжело вздохнула:

– Говори, что делать.

– Пока ваша задача – мужа растормошить да приголубить со всех сил.

– Боюсь, не получится.

– Получится. Я ему настой травы дам, она иногда и вправду помогает, а главное – чтоб он поверил, что помогает, да вы подыграете. Ведь недаром же говорят, что коль женщина захочет, и мертвый спляшет. А в остальном на меня положитесь.

– Ладно. Только когда домой вернешься, Павлу Ивановичу сразу же за деньги скажи…

Едва Алексей вышел из дома, как рядом с ним оказался Бугаёв.

– И что скажешь? – спросил он с надеждой, но горестные нотки все же прорвались в его тонком голоске. Алексею даже показалось, что в крупных коровьих глазах барина блеснули слезы.

– Были случаи сложнее, Борис Васильевич. Вот, к примеру, княгиня Семенова захотела родить, та, у которой муж генерал. Генералу семьдесят, ей двадцать два, да еще оспой переболела. С нею мне пришлось повозиться, да. Но девочку родила. Прелестную такую девочку.

Барин наморщил лоб, соображая, к чему это знахарь рассказывает ему о княгине и генерале. Так ничего и не понял, потому еще более опечалился.

– Значит, оспой надо заболеть, иначе никак не родит моя голубушка.

– Почему не родит? Очень даже родит, я дал ей снадобье, с сегодняшнего вечера она будет абсолютно здоровой.

До барина что-то стало доходить:

– То есть, это как понимать? Когда родить может?

– Да когда пожелаете. Для этого, конечно, надо с ней… это самое… У вас с этим проблем-то нету?

Бугаёв не слишком убедительно выпятил грудь и заколыхал животом:

– Какие могут быть проблемы?!

– Смотрите, а то я и в этом мог бы помочь.

Алексей со скучающим видом прошагал было в угол двора, где росла огромная яблоня, выбирая, какой бы плод сорвать, но Борис Васильевич положил ему на плечо руку:

– Помоги. А что, если еще лучше смогу…

Алексей тряхнул саквояжем:

– Есть капли, можно в вино добавить, станете как молодой жеребец. Во всяком случае, тому же генералу Семенову очень помогло, хотя семьдесят и во время войны еще осколок ему попал… ну, в общем куда не надо было попадать.

– Пойдем! – Борис Васильевич потянул его за собой в дом. – Вино у меня и свежее есть, и прошлого года. Какое лучше?

– А чего торопиться? – пожал плечами Алексей. – Вы же хотели еще по хозяйству управиться, розги, я слышал, замачивали.

– Надо Наташку высечь… Но с нею завтра займусь. Пойдем, пойдем, покажешь, что за капли у тебя.

Уже у двери Алексей спросил:

– А за что девку сечь собрались?

Бугаёв показал на макушку яблони:

– На ветке, которая в эту сторону наклонилась, яблоко росло – ну что мой кулак! Сорвала!

– Быть не может, туда не долезть, там ветки все тонкие.

– Так она и не лазала. Взлетела, сорвала и умчалась. Слушай, а у тебя капель никаких нет, чтоб она не летала? Девка вроде неплохая, шьет хорошо, но вот беда у нее такая. К нам сюда, как ты знаешь, дотопать трудно, а и то земской ярыжка Никодим уже приходил, интересовался. Могут же, как ведьму, и на костер ее призвать, а мне жалко. Я вообще такой: ну летает – и пусть летает. А за яблоко наказать надо.

– Мне с вашей Наташкой поговорить можно?

– А чего ж. Завтра, когда выпорют ее, и поговори. Только саквояж свой давай сюда, чтоб не сбежал. Без него ты, я так понимаю, никуда не денешься. Чего тебе в Москве без него делать?

Глава 4.

Седьмая находка

Федор Назаров, несмотря на свой солидный возраст, выглядел хорошо. Годы спину не согнули, в теле оставалась сила, и только глаза подсели. Что самое интересное, при солнце они работать отказывались, как Федор ни таращился, а все камни да коряги его были. Другое дело – вечер, а то и лунные ночи. Вот тогда днем уже выцветшие зрачки его зеленели, и он становился зорким как кот.

Кажется, что делать такому коту ночью в деревенской глуши, ведь не мышей же ловить, в самом деле!?

Назаров мышей и не ловил.

А занимался делом весьма странным и непонятным.

Однажды это заметила старуха Ольга Харитонова, соседка. Вообще-то она была ровесницей Назарову, даже, может быть, чуток моложе, и когда он только появился здесь, то захаживал в гости не только для того, чтоб похлебать щей. Может, и начали бы век коротать под одной крышей, вместе, но бусорный Федька ни одной юбки не пропускал, с этой целью и до других деревень бегал, вот и отвернулась она от него, стала жить с мужичком тихим, порядочным, работящим. Умер он, давно, уже лет десять назад. А женщину в годах одиночество еще больше старит. Вот и превратилась Харитонова в старуху.

День-деньской работа – на барина, на себя, так что к заходу солнца падала женщина на соломенный матрас и спала до ранней зари. Но с некоторых пор, хоть и занята была столько, сколько прежде, во сне стала нуждаться всё меньше и меньше. Допоздна сидела на глиняной завалинке, перепелок слушала, филина, а в избу заходила лишь когда опускалась на землю свежесть зарождающегося дня.

Так было и на этот раз. Сидит, значит, баба Ольга на свежем воздухе, смотрит через огород на реку да на лес, вдруг видит, сквозь редкий орешниковый забор, отделяющий ее двор от соседнего, лезет что-то – черное, большое. А как раз репа поспела, и тыква в первый раз уродилась – барин по прошлой осени три семечка дал, и она их сполна у него отработала. Вот первая мысль и была: дикие кабаны почуяли пищу, пришли полакомиться. С кабанами шутить нельзя, с палкой на вепря не пойдешь, и потому решила она, что сейчас закричит что есть мочи, а потом бегом в избу и запрется. Но пригляделась – не похоже на кабана. Тут еще луна из-за тучи выблеснула…

Господи, да это же Федор на карачках ползает! То ли пьяный, то ли плохо ему?

– Сосед, ты чего это в моем огороде делаешь?

Голос у бабы Ольги сохранился резким, звонким, и Назаров аж подпрыгнул от неожиданности. Потом подошел, сел рядом.

– Понимаешь, бежал я тут, да и обронил перстенек, обычный такой, белый. Ты не встречала?

– Когда ж в последний раз по чужим огородам бегал?

– Давно. Еще когда к тебе ходил щи хлебать да на соломе тебя валял.

Харитонова толкнула его сухоньким кулаком в плечо:

– Замолчи, дурило!

– Замолчал бы, так ты же опять выпытывать будешь.

– Буду. Чего-то ты замалчиваешь, Федор. Хороводились мы с тобой когда? Лет тридцать назад. А о перстне сейчас только вспомнил. Да еще ночью.

– Днем глаза болят, слепнут от света, – сказал Назаров.

– Это только половина правды, – и баба Ольга покачала головой. – Раньше-то глаза у тебя были – каждую юбку замечал за версту, а о перстне своем и не вспоминал. Чего сейчас приспичило?

– А ничего. Просто вспомнилось, да так, что спать не могу.

Федор, конечно, лгал.

О перстнях он действительно забыл на многие годы. Хотя тут и остался-то из-за них. Так соображал: ларец в котомке разбойника, когда тот схватил его у стрельцов, раскрылся, а в котомке, это Федор рассмотрел, прореха была, вот через нее и потерялись перстни. Надо, значит, тут обосноваться на время и искать их. После черного мора каждая вторая изба без хозяев осталась, в одну из них и вселился пятидесятник, поначалу тем только и занимался, что перстни искал. Но от леса, где пришлось с разбойниками сразиться, до терновника, где он ларец подобрал, путь неблизкий, считай, верст десять, и попробуй найти пропажу-то. А еще – дожди, да пыль, да листва с травой землю покрывают… Да и жрать же что-то надо, не всё ж на любовниц надеяться.

Пришлось избу чинить, грядки копать, грибы солить, дрова рубить. В общем, года через два, найдя шесть перстеньков, хоть под ноги все же и вглядывался, остыл он к ним. Понимал, конечно, что жизнь тут тяжелая, не то, что в стрелецком полку Егора Лутохина, да еще в среде начальных людей, которых теперь офицерами зовут, но как в Москву возвращаться?

Признаваться, что разбойники стрельцов погубили, пока он с девками утешался? А еще ведь стрелец Григорий Лукьянов, которого он с полдороги с сообщением к Лутохину послал, доложил полковнику о встрече с восточными людьми и о перстеньке чудесном, посему и спросит в первую очередь Лутохин, где он, перстенек? Где денежки, которые выдали Назарову на дорогу? А они ведь по копеечке быстро растекались, без них жизнь бы даже тут не сложилась. Конечно, осталось малость на черный день…

Кто знает, вспомнил бы когда еще Федор о перстнях, но тут в Бреднево заявился земской ярыжка Никодим, мужичок никчёмный, хилый, только к выпивке и горазд. Назаров его не боялся, он жил уже в селе столько, сколько Никодиму от роду, и никаких подозрений потому у ярыжки не вызывал. Но как услышал Назаров, что по долгу службы Никодим в Москве недавно побывал, так сразу его на чарку и пригласил. А побывал он потому, что по этому краю везли из сибирской стороны в столицу важного вора, бежавшего с полковой казной и дочкой купца. У одного из охранников начался жар, его оставили при монастыре в лекарской палате, а заменили Никодимом. Так ярыжка и увидел златоглавую.

Стал было он описывать красоты столицы Федору, да тот только для виду языком цокал, а сам разговор на другую тему переводил: видал ли стрельцов, да в какого цвета кафтанах, да петлицы какие, да о чем они меж собой говорят, да не вспоминает ли кто, что в старину комета над Москвой пролетала…

– Я больше по кабакам сидел, дядя Федор, – отвечал Никодим. – А туда стрельцы редко заходят. Нет, один правда, был, но тот сумасшедший. Тот всё вино за чужой счет пил и сказки рассказывал, что самолично с царём встречался. И говорил батюшке, что вот везут ему с дальних земель перстень, который, если правильно на палец надеть, чудеса показывает и в другие места переносит. А царь ему за это пообещал: если привезут – полковником сделаю и золота отсыплю столько, сколько поднимешь. А если не привезут – так высеку, сукина сына, что задницы год чувствовать не будешь. У него-то, у стрельца этого, тоже перстень есть, только вроде обычный, не волшебный, толку от него никакого.

Несмотря на худобу и малый рост, пил ярыжка исправно и держался молодцом. Хорошая, видно, закалка у него была в этом деле.

– И как зовут стрельца?