Мы после войны

Сейчас

– Эдвард, Эдвард, телефон. Проснись, Эдвард, – повторяла Молли, толкая его в бок и стягивая одеяло.

Ему невыносимо хотелось спать. До часу ночи он проговорил с турецким послом. Одни и те же повторяющиеся фразы снились ему сейчас как в дурмане, обретая плоть и бессмысленные действия.

Эдвард сел. В полумраке нащупал на тумбочке телефон и, глубоко вздохнув, снял трубку. Это был Коул. «Какого черта? Ночью. Что могло случиться ночью? Идиот», – непроизвольно ненавидел Эдвард секретаря. Хотя Коул не был идиотом. Коул – правая рука, без которой он не вынес бы и половины происходящего. Но немножко поненавидеть можно. Ведь Коул не узнает. А Эдварду хоть немного станет легче.

– Да, – гулко выдохнул он в трубку.

Ровно через тридцать минут Эдвард Таскен бежал по коридорам Белого дома. Он не помнил, оделся ли, не помнил, который сейчас час, не помнил, что говорила плачущая и трясущаяся Молли.

Он помнил только об одном: у него есть серая папка и он может ею воспользоваться.

Коул уже ждал в кабинете. Его сутулая подрагивающая фигура маячила у стола и быстро перекладывала с места на место бумаги подготовленные на подпись.

– Ты звонил? – прямо с порога крикнул Эдвард.

Коул бросил стопку на полпути:

– Президент отдыхает, он сейчас не примет. Я говорил с Гарри.

Эдвард вплотную подскочил к Коулу и зашипел ему в лицо:

– Мне плевать, что сейчас делает президент. Звони, – он выхватил телефон из кармана секретаря и сунул ему в руку. – Сейчас!

– Да, мистер Таскен.

Коул начал сосредоточенно и нервно тыкать пальцами в экран телефона.

На хорошо постриженном и мокром от ночного полива газоне Эдвард едва не поскользнулся. На крыльце его ждал личный секретарь президента – занудный и рассудительный Гарри. Ещё не доходя до крыльца, Эдвард в синем пламени отчаяния представил, как он душит отвратительное тело Гарри и прорывается внутрь.

– Господин Таскен. Насколько я знаю, на фронте без перемен. Также, насколько я знаю, ни одна ракета не выпущена в сторону США, не совершен ни один теракт и ничто не представляет опасности на данный момент для Соединённых Штатов. Хочу спросить: что такого знаете вы, чего не знаю я? И каковы масштабы этого знания, что я посреди ночи должен доложить господину президенту о вашем визите?

Эдварду едва не свело живот, пока он стоял на нижней ступеньке и выслушивал медленную с расстановками речь Гарри. Это было больше похоже на пытку, но он мужественно терпел. Если Гарри перебить, то этот стервец сделает длительную паузу и начнет речь заново.

– Это дело касается государственной безопасности и охраны личных данных. В нашем случае охраны личных данных семьи президента, – медленно, в такт Гарри, отвечал Эдвард, а тем временем мысленно наносил секретарю уже пятый ножевой удар в живот.

Гарри недовольно пошевелил длинным носом:

– Могу я узнать подробности, чтобы самому оценить степень опасности?

– Нет. Не думаю, что это понравится президенту. Но если вы ещё помедлите, то информация будет уже в утренних новостях, и вечером на этом крыльце будет стоять кто-то другой. Вместо вас.

Последнюю фразу Эдвард произнёс почти с театральным нажимом.

Расчет был верный. Через три минуты он уже ждал в кабинете.

– Я не в том возрасте, Эдвард, чтобы позволить себе не спать по ночам без причины, – президент вошёл, устало прикрывая за собой дверь и на секунду присмотревшись к ночному визитеру, – за меня это делает суетливая бессонница. А вы заставляете меня ей подыгрывать.

Несмотря на усталые жесты, он бодро и быстро пересёк пространство кабинета, не подойдя вопреки обычному к госсекретарю и не соблюдая условностей рукопожатия.

– Итак, что случилось, Эдвард?

– Мы должны немедленно прекратить войну. Остановить боевые действия любой ценой. Остановить наступление на украинском фронте сейчас.

– Если предположить, что вы не объелись ЛСД или что там сейчас в моде, Эдвард, а судя по глазам, вы не объелись ЛСД. И если предположить, что вы не сошли с ума, а судя по тем же глазам и несмотря на пижаму под пальто, вы не сошли с ума. Если всё это предположить, то можно сделать вывод, что у вас есть вполне весомый повод требовать прекращения войны. Также опустим тот факт, что вчера вы лично выступали в конгрессе о более крупномасштабной поддержке военных действий, – президент присмотрелся к молчаливому, полному свинцовой решимости взгляду Эдварда и подвёл итог: – и судя по тому, как активно вы барабаните по серой папке на ваших коленях, в ней и есть причина вашего требования. Но всё же я отвечу вам нет, Эдвард. Никакого компромисса не случится. Ни при каких обстоятельствах.

– Это не требование. Это средство, – Таскен громко и без церемоний хлопнул по серой гладкой коже и встал.

***

Кнопка загорелась три раза. Это был входящий от дочери.

Охранник внутренне поморщился. Как же он не любил этих звонков по секретной связи, если ты единственная прослойка между событием и хозяином и никогда не знаешь степени важности и опасности происходящего. Но эти свои ощущения он скрывал от всех, даже от себя. Поэтому, абсолютно ничего не выражая лицом, он быстро встал и постучал в дверь спальни. Быстрые тихие шаги послышались сразу же. Как он и предполагал, несмотря на длительный ночной перелет, хозяин уже не спал. На часах стрелки показывали 10.30 утра.

Дверь бесшумно открылась.

– Ваша дочь.

Президент Свитин молча взял трубку.

– Да.

В телефоне послышались рыдания. Больше охранник ничего не услышал, дверь снова закрылась.

Через пять минут дверь распахнулась настежь, и хозяин крикнул:

– Комарова ко мне быстро! И весь совет.

Хватая на ходу толкаемый ему в живот телефон, охранник нервно сглотнул и кивнул одновременно. Совет так совет. Он быстро и сосредоточенно набирал номера, связывался с вертолетной площадкой и почти хлопотливо каждую минуту поглядывал на дверь. Уже через пятнадцать минут мимо него начали шуршать дорогие костюмы, стучать тяжелые каблуки и мелькать глянцевые портфели. «Как они такие готовые могут быть в воскресенье?» – думал он, иногда нервно теребя нижнюю пуговицу. Последним прилетел Комаров.

– Добрый день, Анатолий, – быстро проходя мимо, он так же быстро остановился, – во сколько был звонок?

– В десять тридцать ровно, – четко ответил охранник. Комаров единственный, кто знал всю охрану в лицо и по именам.

Он же был единственным, кто спросил про звонок. Значит, ему известно что-то кроме дежурного вызова. Охранник не стал задумываться. Через час заканчивалась его смена, и он просто хотел уйти домой. Но напряжение нарастало каждую минуту. Сначала хозяин вместе с Комаровым быстро пересекли холл и уединились в кабинете. Потом едва не спотыкаясь на бегу к ним присоединился советник по госбезопасности. Через пять минут так же стремительно советник выскочил из кабинета и, приблизившись к охраннику вплотную, тихо спросил то же самое:

– Во сколько был звонок?

– В десять тридцать ровно, – слегка замедленно ответил охранник, уже сомневаясь в цифрах.

Советник, ничего не сказав, резко развернулся и побежал к лестнице.

В эту же секунду снова три раза загорелась красная кнопка.

«Почему по защищенному каналу? Почему не напрямую?» – задал он себе бессмысленный вопрос, аккуратно снял трубку и быстро понес ее к двери кабинета.

***

Эдвард, потеряв чувство субординации, такта и уважения, помнил только об одном – контроль и расчет. У него не было право на ошибку. Холодная и чистая от любых сторонних мыслей голова видела только главную цель. Кристально ясный план: серая папка – переговоры – сын. Ничего больше: ни рыдающая от горя Молли, ни разрушенная карьера – ничего. Его не волновало больше ничего.

Президент смотрел слегка надменно, но все же с прежней благожелательностью.

Эдвард встал.

Медленно двигаясь к столу, он не торопясь расстегивал мягкие кожаные ремешки на папке и говорил:

– Есть вещи, которые мы не можем предсказать. Они случаются неожиданно и неконтролируемо. Главное в такие моменты – сделать правильный выбор. Выбор… Между своими собственными интересами, добрым именем, добрым именем наших потомков и интересами государства. Даже не только государства, а возможно, целого мира.

Эдвард сделал паузу и остановился прямо перед столом, присматриваясь к меняющемуся выражению лица президента. Президент Гарден стер насмешку с губ и смотрел на госсекретаря с нескрываемым раздражением.

– Выбор за вами, господин президент. На принятие решения есть только пять минут. И помните, я не остановлюсь ни при каких обстоятельствах. Всё содержимое папки будет в утренних новостях и газетах.

Он вынул массивный перетянутый сутажной веревкой конверт и плюхнул его на стол, прямо перед Гарденом.

– Стоят ли эти новости ваших убеждений? И нужна ли вам будет в этом случае победа в войне?

Гарден протянул руку. Он доставал один за другим документы и фотографии. Иногда выражение его лица сменялось маской ужаса, иногда смертельной бледностью.

Эдвард ждал.

– Почему? – президент наконец поднял на него глаза.

– Там Адам.

– Какой Адам? – непонимающе переспросил президент.

– Мой сын, – Эдвард невольно глотнул каким-то большим щемящим глотком.

– Где там? – опять переспросил президент. Они стали похожи на игроков в пинг-понг, которые отбивают мячики слов в звенящей тишине пустого зала судьбы.

– На фронте, – Эдвард почувствовал, как ему становится нехорошо и он теряет контроль над телом.

– Адам в Израиле, – недоуменно и по-детски убедительно попытался парировать президент.

– Нет. Он на фронте. Я должен остановить войну.

– Эдвард, он не может быть на фронте, – почти с надеждой и почти попросил президент.

Таскен молча достал из кармана телефон, включил его, двинул пальцем по экрану и повернул к Гардену.

– Он там.

Президент всмотрелся в экран и откинулся на спинку кресла.

– Русские не пойдут на переговоры, – устало произнес он.

– Значит, мне придется быть изобретательным, – твердым голосом ответил Эдвард.

– Хорошо. Чего ты хочешь?

– Карт-бланш. Вы официально передаете мне все полномочия, – Эдвард быстро посмотрел на часы, – Коул уже в пути, он подготовил официальное заявление. Вам просто нужно подписать.

– Я не могу передать полномочия вам напрямую.

– Можете. У вас нет выхода.

Президент устало и как-то вдруг сразу по-старчески отодвинул от стола кресло и встал. Он, больше не глядя на Эдварда, подошел к широким окнам в пол и уставился на яркий, уже отчетливо виднеющийся в рассветной дымке цветник, разбитый прямо за окном.

– А ведь это могла быть судьбоносная для страны победа, – задумчиво и отрешенно проронил он.

Эдвард выдохнул. Ни один документ из серой папки не был продублирован. Он играл на грани фола. Его могли просто пристрелить в этом кабинете. А потом похоронить со всеми почестями, отдавая почетный салют прямо на той самой лужайке, где он чуть-чуть не поскользнулся перед Гарри. Или арестовать за государственную измену. Или предъявить ответную серую папку. Но ничего этого не случилось. Он получил свой карт-бланш.

Если бы у Эдварда было время, то он бы, наверное, прослезился. Но времени не было.

Круто развернувшись от стола он в несколько шагов достиг выхода и, громко хлопнув дверью, покинул президентский кабинет.

Гарден не обернулся. Он смотрел на цветник.

***

Вся внутренность Анатолия скукожилась, когда он постучал в кабинет и осторожно приоткрыл дверь. Президент и Комаров сидели по другую от охранника сторону круглого стола и что-то отрывисто обсуждали. Охранник надеялся, что его заметят и заберут из рук телефон. Но никто к нему даже не обернулся, и он вынужден был ступить на мягкий красный ковер.

– Тогда звони Крамаренко, – тихо говорил президент Комарову, одновременно продавливая средним пальцем какую-то невидимую точку в столе.

Охранник так не любил этот тон.

– При всём уважении, если мы потеряем позицию, то всё будет кончено, – как-то невнятно блеял в ответ Комаров, потея своей огромной старческой лысиной.

– У меня нет сейчас позиции! – президент рявкнул так резко, что охранник врезался в один из конференц-стульев, раскрутив его по своей оси и едва не запустив в бронированное окно.

Президент обернулся и протянул руку.

Охранник метнулся, пытаясь мгновенно донести свою ношу и ретироваться. Однако не вышло. Хозяин быстро взял телефон, посмотрел на экран и поморщился. Это снова была дочь.

– Жди, – коротко приказал он охраннику и снял трубку.

Надежда на спокойное окончание смены становилась все более призрачной и далекой. Он много раз за свою службу слышал как звучит в телефонной трубке голос дочери. Однако в этот раз, став невольным свидетелем разговора, Анатолий внутренне похолодел. На том конце провода был холодный металл. Четкие, отрывистые, почти угрожающие фразы. Слов не разобрать, но и не надо было.

Президент Свитин слушал расслабленно, свесив одну руку с подлокотника, глядя прямо перед собой и только иногда подергивая тонкими ниточками суженных губ.

– На это слишком мало времени, мы не успеем, – глубоким, внутренним, таким, когда не знаешь что произойдет в следующую минуту, голосом ответил он, дождавшись паузы.

Анатолию показалось, что он услышал в телефонной трубке шипение. Президент резко дернул головой. На том конце провода продолжали.

Президент слушал, по-прежнему не меняя позы и расслабленно свесив одну руку с подлокотника.

И только по глазам можно было понять, что все слова дочери сжимаются вокруг него словно невидимые удушающие петли.

– Ты не могла этого знать, – прошипел он в ответ голосу.

– Ты не посмеешь, – снова прошипел он, наливая взгляд свинцом.

Охранник стоял над Свитиным и боялся пошевелиться. Перед ним разражалась целая какофония пантомимных взглядов и движений. Бедный Анатолий, а ведь он как раз сегодня планировал вытопить баньку, выпить с супругой рябиновой наливочки, а с утра улететь на охоту в тайгу.

Глаза президента сначала потемнели, потом почернели, потом и вовсе стали излучать внутреннюю туманную мистику на комнату и остальных присутствующих. Сдвинувшиеся надбровные дуги, тяжелые скулы – все оформилось как угрожающая, вот-вот готовая взорваться бомба.

Замерший как в судороге Комаров сидел рядом и боялся вдохнуть.

От Свитина стала расползаться гнетущая и почти осязаемая тишина.

Охранник сглотнул. У него пересохло в горле настолько сильно, что ему перехотелось жить.

Такое состояние длилось почти минуту.

Наконец медленным выверенным жестом президент отнял трубку от уха, нажал на значок завершения вызова и обвел Комарова и Анатолия тяжелым туманным взором.

Надтреснувшийся, как сухая щепа от удара топора, голос был чужим и далеким:

– Звони Крамаренко, я сказал. Наш самолет должен приземлиться в минском аэропорту через три часа. Мне все равно, как ты договоришься с остальными. Обещай, ври, клянись… Неважно. Главное, добейся. В Штаты я позвоню сам.

– Господин президент, – едва слышно прошептал Комаров.

Свитин повернулся и, наклонившись в сторону помощника, уже равномерным, почти публицистическим голосом продолжил:

– Это приоритетная задача государственной важности. Занимайтесь.

Комаров истерично вытер пот со лба и кивнул.

Свитин отвернулся. Он снова смотрел в одну точку сквозь пространство и сквозь вытянувшегося по струнке Анатолия. Возможно, если бы он видел, в каком положении и с каким выражением лица после визита госсекретаря Эдварда Таскена остался стоять у окна еще один президент по ту сторону океана, то ему стало бы легче. Но нет. Он не видел.

***

Таскен давил педаль газа, мчась в сторону аэропорта, превышая скорость и не соблюдая знаки. Самолет уже готов к вылету. Почти не глядя на экран, он набрал жену:

– Ты отправила чемодан?

– Да, всё, что ты просил. Только серый галстук я уронила в воду, у меня руки не свои… Его не положила… – Молли зашлась в рыдании и каком-то грудном клокотании.

– Неважно, – сосредоточенно ответил Таскен и едва вписался в крутой поворот. Он ехал на частной машине, полиция могла остановить в любой момент.

– Эдвард, я стою сейчас в гостиной. На комоде фотография Адама. У него голубые глаза, Эдвард. У нашего мальчика голубые глаза…

– Твою мать, Молли, – почти выругался Эдвард, – сосредоточься. Твоя истерика мне не помогает. Мы все знаем, что у Адама голубые глаза. Я делаю всё, чтобы его спасти, помоги мне.

– Да, дорогой, – резко перестав плакать, ответила жена, – держи меня в курсе, если сможешь.

– Я не смогу. Смотри новости. На этот раз там будет правда.

– Да, дорогой.

– Хорошо, – Эдвард выдохнул, на экране был входящий от Коула, и он сбросил жену.

– Подписал? – резко спросил он.

– Да, – Коул отвечал голосом запыхавшегося бегущего человека, – он по-прежнему сидит в кабинете. Не видел его таким.

– Неважно. Ты, как первый помощник, зачитаешь заявление перед прессой. Что мы можем предложить Каминскому, чтобы он согласился на переговоры?

– Для этого должны согласиться русские.

– Сначала Каминский. Это его война. Что?

– Мы только вчера утвердили в конгрессе поставку новой партии вооружения. Вы сами выступали с речью…

– Коул! – зло перебил его Таскен, – у меня, по-твоему, деменция и я не помню, что было вчера?

– Нет, господин Таскен, – осекся Коул.

– Я скоро сяду в самолет. Через 10 часов я в Минске. Пока меня там никто не ждет. Однако к этому времени у меня должны быть все договоренности и веские аргументы. Сосредоточься и давай работать, – госсекретарь твердо чеканил каждое слово.

Утренняя истерика полностью покинула его. Ему больше не хотелось убить Гарри, не хотелось ненавидеть Коула и не хотелось наорать на плачущую Молли. Все участники события стали для него фигурами на шахматной доске: три президента, советники, военачальники и он – главный игрок. Игрок, который в последующие сутки должен переставить фигуры так, чтобы спасти главного в своей жизни человека – Адама.

Единственное, что отдаленным шлейфом огорчало госсекретаря, так это то, что он так и не воспользовался возможностью хотя бы избить мерзкое тело заносчивого Гарри. В состоянии аффекта и небывалого эмоционального подъема он мог бы это сделать почти безнаказанно. Такого повода больше не будет.

Но горевать было поздно. На другом конце провода Коул накидывал варианты, и пока ни один из них не устраивал Эдварда.

Когда он выехал на Арлингтонский мост, телефон завибрировал параллельным звонком.

– Коул, у меня входящий от президента, подожди, – он немного сбросил скорость.

– Да, господин президент, – почтительно, но с тенью предыдущей победы ответил Таскен.

– Эдвард, не знаю, будешь ли ты удивлен, но мне звонил Свитин, – Гарден говорил без обыкновенного напыщенного официоза, происходящее выбило его из колеи и уже не один раз, – русские предлагают переговоры.

Таскен изменился в лице. Он перестал чувствовать педали и на долю секунды потерял управление. Чтобы не слететь с дороги, он стал резко притормаживать, сворачивая на Саут Вашингтон и паркуясь просто за разделительной чертой.

– Кто звонил? – переспросил он, осознавая всю бессмысленность переспрашивания.

– Свитин. Русские предлагают переговоры.

Эдвард медленно вышел из машины, подошел к заграждению и, опершись на него руками, слушал. Он весь превратился в сосредоточение и слух. Чем больше говорил президент, тем больше Эдвард понимал, что не он главный игрок в этой партии и, наверное, даже не русские. Это осознание заставило его тупо и бессмысленно стоять на обочине Саут Вашингтон, уставившись в пустоту, и покачиваться от порывов ветра, создаваемых каждой проносящейся мимо машиной. Его легкий плащ вздыбливался и, расправляя свои крылья, на мгновение превращал госсекретаря в Бэтмена. Антураж происходящему добавляла выглядывающая из-под плаща пижама с маленькими красными Санта-Клаусами. Эту пижаму на Рождество подарил Адам. «Ты слишком серьезный, пап. Я помню тебя волшебником», – сказал тогда сын. Эдвард только усмехнулся и ответил, что не наденет эту ерунду даже под покровом ночи. Адам очень смеялся. Он всегда был веселым.

Сейчас госсекретарь США Эдвард Таскен стоял в пижаме с красными Санта-Клаусами посреди города и лихорадочно перестраивал в голове один план за другим. Если русские предлагают переговоры, то у них тоже есть и мотив и цель. Если у них есть цель, то насколько сильно их цель может противоречить его цели? Что если происходящее приведет их к открытому столкновению лбами? Что если игроков больше, чем он видит?

Таскен с силой сжал холодные перила. Он не расстроился, нет. Он еще больше разозлился и сосредоточился. Под кожей, вдоль позвоночника, бегали маленькие колющие мурашки. Он глубоко вдохнул прохладный утренний воздух. Все его естество, все мысли, все движения, даже поверхность кожи превратились во внимание и слух. Внимание и слух. Он окинул прищуренным взглядом утреннюю окраину Вашингтона и снова глубоко вдохнул воздух. Он принюхивался и прислушивался к происходящему, словно выпадая из реальности, словно пытаясь увидеть и услышать мысли и действия далекого Свитна, близкого Гардена и других игроков партии. Но более всего сквозь туманную, едва различимую дымку предчувствия он пытался увидеть ту самую невидимую руку невидимого игрока, который расставил фигуры на доске и сейчас пытается их двигать. Если бы не боль за Адама, то Таскену даже понравилась бы предложенная игра. Он ощущал внутри легкий холодок и стремительность пантеры.

Резко оттолкнувшись от перил, он быстро обогнул машину. Взмывший порыв ветра снова поднял развевающийся плащ Таскена вверх, опять делая его похожим на Бэтмена. Эдвард вырулил с обочины и направился в аэропорт.

***

Над Заславским водохранилищем разразилась небывалая предосенняя гроза. Густые темно-серые тучи клубились над окраиной города, как злющие ведьмы, и каждые пять минут извергали ярко-белые молнии, ударяя ими то в землю, то в воду, то просто бессмысленно пронзая воздух. Андрей Гаврилович Крамаренко стоял у окна и смотрел на далёкие отголоски грозы. Ему было тоскливо и не страшно. Лёгкий налет грусти, несмотря на насыщенное планирование и разъезды по стране, сопровождал теперь почти каждый его день. Он старался бороться с этим, но не всегда получалось. Иногда какие-то природные явления наподобие этой грозы особенно навевали на него грусть, и он позволял себе замереть в оцепенении. Когда начальник охраны едва слышно постучал в дверь кабинета, Крамаренко всё ещё не захотел отрываться от грустных мыслей о политическом бездействии и задумчиво и глухо, вопреки своему обыкновенному бодрому состоянию духа, ответил:

– Да.

Дверь медленно приоткрылась, и начальник охраны, слега ссутулившись, ибо здесь было так принято, почти бесшумно переступил порог кабинета.

– Андрей Гаврилович, – почтительно обратился он.

Крамаренко не отреагировал. То ли от продолжающихся грустных мыслей, то ли от желания показать значимость своей президентской задумчивости он остался недвижимым.

– Господин президент, – всё так же почтительно, но уже громче обратился начальник охраны.

Тут Крамаренко очнулся. Повернувшись в пол-оборота от окна и едва-едва поймав визитера боковым зрением, он прогудел назидательным растянутым тоном:

– Ну, вот опять ты, Володя. Я же тебе говорил. Не надо этих западных обращений. Я – в первую очередь отец народу. А не господин.

Последнюю фразу он произнес с особым нажимом и удовольствием.

Володя знал эффект и не стушевался.

– Да, Андрей Гаврилович, простите.

Крамаренко вновь отвернулся к окну. Володя ждал. У него была разрывная новость. Но и такая должна была правильно зайти.

После недолгой паузы Крамаренко, по-прежнему не оборачиваясь от окна, душевно и почти по-дружески спросил:

– Ну, что там у тебя, Володя?

– Звонили из Кремля, Андрей Гаврилович.

– Что? – спина Крамаренко оживилась и вся превратилась в слух. – Ну, и что же ты молчишь?

Володя знал, что фраза эта риторическая, и как бы он ни сделал доклад, замечания по его последовательности всё равно будут. Но также он знал, что нынешняя конструкция, выработанная за долгие годы, когда нужно дождаться сначала вопроса, а потом сообщать новость, всё же самая верная.

– Кремль просит предоставить площадку для переговоров, – торжественно произнес Володя.

Секундная пауза, которую выдержал Крамаренко и в которую полагалось по их обыкновению ещё что-то переспросить про Кремль, показалась ему вечностью.