- -
- 100%
- +
Глава 1. Дом, который меня помнил
В Мороков я приехал под вечер, когда дождь уже несколько часов мешался с первым мокрым снегом, а дорога, петлявшая между почерневшими елями, казалась настолько пустой, что временами мне начинало мерещиться, будто автобус не приближал меня к городу, а, наоборот, увозил куда-то из привычного мира, где ещё существовали нормальные станции, освещённые магазины, люди с пакетами в руках и телефоны, ловившие сеть без необходимости поднимать их к окну. За стеклом тянулся лес, временами расступавшийся и открывавший серую поверхность озера Вереск, которое я помнил почти исключительно по старым фотографиям, потому что собственное детство до семи лет оставалось в моей голове набором разрозненных картинок: красная кружка, отцовская рука на руле, мокрая лестница, чьё-то лицо, которое я каждый раз забывал прежде, чем успевал рассмотреть. Когда водитель сказал, что следующая остановка конечная, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он обращался именно ко мне.
- Приехали, мужчина. Мороков.
- Уже?
Водитель усмехнулся, глядя на меня в зеркало.
- А вы надеялись, что проедем мимо?
- Если честно, немного.
- Поздно передумали.
Он выпустил меня возле старого автовокзала, представлявшего собой одноэтажное здание с выцветшей надписью и заколоченным киоском, после чего автобус развернулся и почти сразу исчез за стеной мокрого снега. Некоторое время я стоял один, придерживая чемодан и рассматривая город, который видел впервые за двадцать семь лет, хотя странное чувство узнавания появилось практически сразу. Я знал, что за углом должна находиться аптека, ещё до того, как увидел зелёный крест; знал, что если пройти вдоль улицы метров двести, справа будет пожарная часть, а потом небольшая площадь с памятником солдату, и это знание раздражало меня сильнее, чем могло бы раздражать воспоминание, потому что памяти как раз не было. Родители всегда объясняли это тяжёлой болезнью, перенесённой в детстве, однако ни названия заболевания, ни фамилии врача я никогда не слышал, а когда однажды спросил отца подробности, он посмотрел на меня так, словно я заговорил о чём-то неприличном, и ответил, что некоторые вещи лучше оставить там, где они закончились.
Дом стоял на окраине, почти у самого леса, и выглядел хуже, чем на фотографиях нотариуса. За последние годы отец практически не вкладывал в него деньги: краска облупилась, водосточная труба отошла от стены, сад зарос так сильно, что яблони превратились в переплетённые тёмные силуэты. Я открыл калитку, протиснулся между мокрыми кустами и остановился у крыльца, потому что на мгновение мне показалось, будто за занавеской кухни кто-то отступил от окна. Первой мыслью были бомжи, второй - сосед, третьей - совершенно детская и потому особенно неприятная уверенность, что дом узнал меня раньше, чем я успел узнать его.
Внутри пахло холодной древесиной, старой одеждой и табаком, хотя отец бросил курить лет пятнадцать назад. Электричество работало, вода тоже, и после получаса возни с котлом батареи начали понемногу теплеть. Я прошёл комнаты, заглядывая в шкафы и машинально отмечая вещи, которые предстояло выбросить или продать, но вскоре перестал заниматься этим делом, потому что вокруг слишком часто попадались предметы, вызывавшие необъяснимую тревогу. Старый зелёный торшер в гостиной я помнил. Царапину возле дверной ручки помнил. Даже маленькое пятно на потолке в коридоре, похожее на голову собаки, почему-то казалось знакомым. При этом ни одного нормального воспоминания за всеми этими деталями не появлялось, и мозг вёл себя словно неисправный компьютер, распознававший файлы, которые отказывался открывать.
Около семи вечера в дверь постучали.
На крыльце стояла маленькая пожилая женщина в пуховом платке, с кастрюлей в руках и таким выражением лица, будто мы виделись вчера.
- Лёшенька.
Я не сразу понял, кто она.
- Здравствуйте.
- Не узнаёшь, значит.
- Простите.
- Зинаида Петровна. Через дом жила. И сейчас живу, куда я денусь.
Она сунула мне кастрюлю.
- Голубцы. Небось с дороги голодный.
- Спасибо, но вы зря…
- Не зря. Отец твой тоже всё говорил, что зря, а потом кастрюлю чистую возвращал.
Я впустил её в прихожую, помог снять пальто, поставил чайник и некоторое время слушал обычные соседские рассказы: кто умер, кто уехал, где теперь магазин, почему зимой лучше не ездить по нижней дороге. Это успокаивало, возвращало Морокову нормальность, которой город явно не заслуживал в моём воображении. Зинаида Петровна рассказывала быстро, перескакивая с темы на тему, пока её взгляд не остановился на двери возле лестницы.
- Подвал не открывал?
- Ещё нет.
- И не надо.
Я рассмеялся.
- Там что, привидение?
Она не улыбнулась.
- Там твой отец сидел.
- В подвале?
- Последние лет семь приезжал каждую осень. Дня на три, иногда на неделю. Я думала, документы какие разбирает. Потом услышала ночью, как он разговаривает.
- По телефону?
- Нет.
- Откуда вы знаете?
- Потому что отвечал кто-то снизу.
Мне захотелось пошутить, но лицо старухи оставалось слишком серьёзным.
- Может, радио работало.
- Может.
Она поднялась.
- Только ты ночью к озеру не ходи.
- А это ещё почему?
- Отец ходил.
- И?
- Возвращался мокрый, даже когда дождя не было.
Она уже надела пальто, когда я спросил:
- Зинаида Петровна, а я маленьким часто ходил к озеру?
Женщина застыла.
- Кто тебе сказал?
- Никто. Просто спросил.
- Не ходил.
Ответ прозвучал слишком быстро.
- Совсем?
- Совсем.
- Странно. Мне кажется, я его помню.
Она посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом.
- Вот поэтому и не ходи.
После её ухода я выпил чай, съел половину голубцов и некоторое время сидел на кухне, рассматривая ключи, оставленные нотариусом. Один из них был маленький, другой - длинный гаражный, третий не подходил ни к одной двери, которую я проверил. Подвал оказался заперт отдельным новым замком. Я подёргал его, убедился, что без инструмента не открыть, и решил заняться этим утром.
Спать лёг около полуночи, но заснул далеко не сразу. В доме постоянно что-то потрескивало, котёл включался и выключался, ветер стучал веткой в стекло, и всё это было совершенно естественно, пока примерно в два часа ночи я не проснулся от другого звука.
Три удара.
Пауза.
Ещё три.
Я лежал неподвижно, вслушиваясь, и вскоре понял, что звук шёл не с улицы и не из труб. Он доносился снизу.
Три удара.
Пауза.
Три.
Я включил свет, натянул джинсы и спустился. В коридоре было тихо. Дверь подвала оставалась закрытой, замок висел на месте, и я уже собирался вернуться наверх, когда услышал тихий скрип со стороны кухни.
Сначала я решил, что открылось окно.
Потом увидел стол.
На потемневшей деревянной поверхности лежал мокрый отпечаток ладони.
Я подошёл ближе, провёл пальцем по воде и машинально посмотрел на дверь, хотя она была заперта изнутри. След находился не возле края, куда человек мог бы опереться рукой, а почти посередине столешницы, словно ладонь приложили сверху.
Отпечаток был маленьким.
Детским.
И именно тогда, стоя на холодной кухне среди ночи, я впервые ощутил не страх даже, а почти физическое узнавание, потому что точно такой же мокрый след я уже когда-то видел.
Где и когда, я вспомнить не смог.
Зато из-за двери подвала снова раздались три медленных удара.
На этот раз после паузы кто-то постучал четвёртый.
И я совершенно отчётливо услышал детский смех.
Глава 2. Комната под лестницей
Утром произошедшее казалось менее убедительным. Свет всегда обладал неприятной способностью превращать ночные кошмары в бытовые недоразумения: вода на столе могла появиться от протекающего потолка, хотя потолок был сухим; стук - от труб, хотя котёл ночью почти не работал; смех - от сна, из которого я окончательно не проснулся. Я повторял эти объяснения, пока пил кофе, и почти поверил в них, но потом подошёл к двери подвала и увидел на нижней части косяка тонкую влажную полоску, будто по ту сторону двери стояла вода.
Замок я сбил молотком минут за десять.
За дверью оказалась узкая лестница, ведущая вниз, причём запах сырости почти сразу сменился другим - бумажным, пыльным, знакомым по архивным помещениям, в которых я проводил половину жизни. В подвале отец оборудовал настоящий кабинет: электрический обогреватель, письменный стол, металлические стеллажи, старый кассетный магнитофон, коробки с плёнками, карты озера Вереск и несколько десятков папок. Первое, что бросилось мне в глаза, - фотографии. Они были прикреплены к стене кнопками в несколько рядов, и почти на каждой изображались люди, иногда по одному, иногда семьями, иногда группами. Под снимками отец подписывал даты.
1967.
1968.
1969.
1970.
1971.
1972.
Почти через одинаковые промежутки.
На некоторых фотографиях поверх лиц красным карандашом были нарисованы кружки. Рядом повторялась одна и та же фраза: «ВСПОМНИЛ ВОДУ».
Я снял ближайший снимок. На нём стоял мужчина лет сорока в армейской куртке, снятый возле причала. На обороте отец написал: «Громов А. С., пропал 14.11.1989, вернулся 16.11.1989. Утверждал, что отсутствовал пять лет. Через неделю утопился в ванной».
Следующий снимок оказался детским.
Пять человек возле озера.
Я узнал себя сразу, хотя много лет не видел фотографий того возраста: худой мальчик в красной ветровке стоял сбоку, щурясь на солнце. Рядом были две девочки, ещё один мальчик и взрослый мужчина, которого отец тщательно вырезал ножницами, оставив белую дыру.
Надпись на обороте гласила: «Июнь 1999. За две недели до первого спуска».
Я сел прямо на пол.
Первого спуска.
Фраза выглядела настолько невозможной, что какое-то время я просто смотрел на неё, ожидая, будто слова изменятся сами собой.
Телефон зазвонил резко, заставив меня вздрогнуть.
- Алексей Воронов? - спросил женский голос.
- Да.
- Это из городской библиотеки. Вы вчера оставляли заявку по архиву семьи?
Я вспомнил письмо, которое отправил ещё из Москвы.
- Да, точно.
- Документы нашли. Если хотите, можете подойти сегодня.
- Буду через час.
Городская библиотека занимала бывший купеческий дом возле площади. За стойкой сидела женщина примерно моего возраста, с короткими тёмными волосами и кружкой, на которой было написано «Сначала кофе, потом люди».
- Алексей?
- Марина?
- Горская. Мы переписывались.
Она пожала мне руку, затем прищурилась.
- Слушай, а ты вообще меня не помнишь?
Вопрос прозвучал почти буднично.
- Простите?
- Ну всё понятно.
Она поставила кружку.
- Мы в детстве вместе играли.
- Серьёзно?
- Очень обидно, между прочим. Я тебе даже велосипед давала.
- Возможно, поэтому мозг и решил стереть травму.
Марина усмехнулась.
- Дурак ты был и дураком остался.
- Это уже больше похоже на старую знакомую.
Некоторое время мы разговаривали легко, и я даже почувствовал облегчение, пока не показал ей фотографию из отцовского подвала. Марина замолчала сразу.
- Откуда это?
- У отца.
- Он сохранил?
- Судя по всему.
Она взяла снимок двумя пальцами.
- Вот ты. Вот я. Это Катя Зимина. А это Илья.
- Какой Илья?
Марина подняла глаза.
- Седов.
Имя ничего мне не сказало.
- И что с ним?
- Он пропал.
- Когда?
- Через две недели после этой фотографии.
Я почувствовал холод.
- Совсем?
- Совсем.
- А остальные?
Она медленно положила фотографию на стол.
- Мы пропали вместе.
За следующую минуту я услышал историю, которой мне почему-то никогда не рассказывал отец. Летом 1999 года четверо детей ушли к озеру и исчезли. Поиски продолжались несколько часов. Троих нашли на другом берегу, примерно в восемнадцати километрах от места исчезновения. Илья Седов не вернулся.
- Мы что-нибудь рассказывали?
Марина усмехнулась без веселья.
- Ещё как.
- Что?
- Что были в доме под водой.
Я смотрел на неё, ожидая продолжения.
- Нам было семь-восемь лет, - сказала она. - Взрослые решили, что мы придумали одну историю, потому что напугались. Потом Катя перестала говорить про это вообще. Я почти всё забыла. А ты…
- Что я?
Она отвела взгляд.
- Ты несколько дней рисовал лестницы.
У меня пересохло во рту.
- Какие?
- Которые уходят вниз.
Я достал телефон и показал фотографию карты из подвала. В центре озера отец нарисовал спираль.
- Такое видела?
Марина долго молчала.
- Видела.
- Где?
- На камне.
- Каком камне?
- Не помню.
Я понял, что она соврала.
- Марина.
- Не надо.
- Ты знаешь больше.
- А ты приехал дом продавать, Лёша. Вот и продай.
- Только что ты сообщила мне, что я в детстве исчезал вместе с ребёнком, которого больше никто не видел.
- И именно поэтому я советую не копать.
- Люди обычно говорят наоборот.
- Люди обычно идиоты.
Она поднялась и ушла в архивное помещение, а через несколько минут вернулась с подшивкой старых газет. Заметка была короткой: «Четверо детей пропали в районе озера Вереск. Трое обнаружены живыми. Поиски Ильи Седова продолжаются». Ни слова о доме под водой.
Домой я вернулся затемно.
В подвале просидел почти три часа, просматривая папки. Отец собирал сведения о десятках исчезновений, несчастных случаев и самоубийств. Особенно часто встречалась одна формулировка: «слышал голоса». Я включил первый магнитофонный ролик.
Долго звучал ветер.
Потом голос отца.
- Запись двенадцатая. Девятнадцатое ноября две тысячи двадцать первого года. Уровень шума вырос. Сегодня опять слышал его возле старого причала.
Шорох.
- Если кто-нибудь найдёт эти плёнки после моей смерти, скорее всего, я не успел закончить. Алексей, если это ты…
Я приблизился к магнитофону.
Отец помолчал.
- Не пытайся вспомнить Илью.
В комнате стало холоднее.
- Слышишь меня? Не пытайся. Что бы тебе ни показывали, что бы ты ни услышал, не отвечай.
На записи что-то щёлкнуло.
А затем раздался детский голос.
- Лёша уже вспомнил.
Я замер.
Голос был мальчишеским, спокойным.
Потом кто-то засмеялся.
И в этом смехе я узнал себя.
Глава 3. Люди, которые смотрели на озеро
На следующий день мы встретились с Сергеем Даниловичем Лебедевым, бывшим следователем, руководившим поисками в девяносто девятом. Он жил возле старой лесопилки, в доме с голубым забором и десятком пустых кормушек для птиц. Марина предупредила, что старик разговаривать не любит, однако стоило ему услышать мою фамилию, как он молча открыл калитку.
- Вылитый отец, - сказал он вместо приветствия.
- Мне часто это говорят.
- Плохой комплимент.
Мы прошли на кухню. Лебедев достал бутылку, поставил три рюмки.
- Я за рулём, - сказала Марина.
- Тогда тебе чай.
- Я тоже не буду, - сказал я.
Старик посмотрел на меня.
- А зря.
Он выпил один.
Я положил фотографию на стол.
- Расскажите, что произошло в девяносто девятом.
- Зачем?
- Потому что никто мне не рассказал.
- Значит, была причина.
- Мой отец умер.
- Это не отменило причину.
Разговор начинал раздражать.
- Сергей Данилович, я уже нашёл его записи. Я знаю про исчезновения. Про озеро. Про Илью. Хотите помочь - помогите. Не хотите - я уйду.
Старик усмехнулся.
- Вот теперь точно Воронов.
Он налил вторую рюмку, но не выпил.
- Вас нашли утром.
- В газетах написано через несколько часов.
- В газетах много чего пишут.
- Сколько мы отсутствовали?
- По часам - девять часов семнадцать минут.
- А по-вашему?
Он посмотрел на Марину.
- Она помнит.
Марина напряглась.
- Не начинайте.
- Ты ему не сказала?
- Что?
Лебедев повернулся ко мне.
- Когда вас нашли, у всех троих были признаки обезвоживания, будто вы несколько дней ничего не пили. Ногти грязные, одежда порвана. На ногах мозоли. А ты утверждал, что вы были там неделю.
- Где?
- Под озером.
Мне стало не по себе.
- Что именно я говорил?
- Что там большой дом. Что внутри много комнат. Что Илья встретил маму.
- Его мать была жива?
- Умерла годом раньше.
Марина тихо сказала:
- Я это тоже помню.
Я повернулся.
- Почему молчала?
- Потому что мне восемь было, Лёша. Я всю жизнь пыталась решить, приснилось это или нет.
Лебедев продолжил:
- Катя говорила, что лестница стала длинной. Ты говорил, что сначала ступеней было двадцать, потом тысяча.
- Это детский бред.
- Конечно.
Он наклонился.
- Только нашли вас на берегу в восемнадцати километрах. Босиком. За девять часов вы бы туда не дошли.
- Можно было на лодке.
- Все лодки проверили.
- Кто-нибудь видел нас?
- Нет.
Я посмотрел на фотографию.
- Илью не нашли?
- Нет.
- Тело?
- Нет.
- Вещи?
- Один ботинок.
- Где?
Старик долго молчал.
- На глубине сорока метров.
- Как?
- Вот и я спрашивал.
Он наконец выпил вторую рюмку.
Перед нашим уходом Лебедев схватил меня за рукав.
- Послушай внимательно. Если ночью кто-нибудь позовёт с воды, не отвечай.
- Кто может позвать?
- Первый раз чужой голос. Второй - знакомый. Потом свой.
- Вы это откуда знаете?
- Потому что слышал.
Марина уже открыла дверь.
- Когда?
Лебедев посмотрел куда-то мимо меня.
- После того как вас нашли.
На обратном пути мы почти не разговаривали. Озеро лежало справа от дороги, серое, гладкое, совершенно неподвижное. Возле старого причала я заметил человека.
Он стоял по колено в воде.
- Останови.
- Что?
- Останови машину.
Марина затормозила.
Я вышел.
Фигура находилась метрах в ста. Мужчина или подросток - трудно было понять. Он стоял спиной ко мне.
- Эй!
Марина открыла дверь.
- Лёша, ты чего?
- Там человек.
- Где?
Я указал.
Фигура повернулась.
Даже на расстоянии я увидел бледное лицо.
И понял, кто это.
Не потому что вспомнил.
Просто знал.
- Илья.
- Что?
- Это Илья.
Марина вышла, вгляделась.
- Там никого нет.
- Да вон же.
Фигура подняла руку.
Я сделал шаг к воде.
- Лёша.
Марина схватила меня за локоть.
- Ты меня слышишь?
- Отпусти.
- Там никого нет.
Я посмотрел на неё, потом обратно.
Берег был пуст.
Только вода расходилась кругами, словно кто-то медленно ушёл на глубину.
Вернувшись, домой, уже сумерки опускались на землю, я нашёл возле входной двери мокрые следы босых ног. Они начинались с середины прихожей, словно человек появился там внезапно, не войдя ни через дверь, ни через окно, а просто сделал первый шаг из пустоты, оставив на старом паркете чёткий отпечаток пятки и пяти пальцев. Дальше следы тянулись к лестнице и уходили на второй этаж дома, причём воды на них было столько, будто тот, кто оставил их, несколько секунд назад стоял по колено в озере. Я долго не двигался, прислушиваясь к дому, но сверху не доносилось ни скрипа половиц, ни дыхания, ни шороха одежды, и именно эта тишина пугала сильнее любого шума, потому что я уже знал: на втором этаже кто-то должен был находиться.
Я проверил замок входной двери, хотя прекрасно помнил, как закрывал его. Цепочка висела на месте, окна в гостиной и кухне тоже были заперты изнутри. Вернувшись в прихожую, я присел возле первого отпечатка и провёл пальцем по воде. Она была ледяной и пахла тиной, мокрым камнем и чем-то ещё, неприятно знакомым, чем пахло от озера в те редкие моменты, когда ветер дул со стороны старого причала. Мне хотелось позвонить Марине, однако тут же стало стыдно: взрослый мужик стоит в собственном доме и боится подняться на второй этаж из-за мокрых следов. Я уже достал телефон, потом убрал его обратно и тихо сказал, обращаясь неизвестно к кому:
- Хорош. Если это какой-то идиотский розыгрыш, выходи.
Ответа не последовало.
Я взял с кухни нож, почти сразу почувствовал себя ещё большим идиотом, но положить его обратно не смог. Первый след на лестнице находился на третьей ступени, второй - на пятой, будто человек поднимался через одну, а дальше расстояние между отпечатками становилось всё больше. На площадке вода уже стекала тонкими струйками по краям половиц. Я остановился и посмотрел в тёмный коридор. Дверь моей спальни была открыта, хотя я совершенно точно оставлял её закрытой.
- Кто здесь?
На этот раз сверху что-то тихо скрипнуло.
Я поднялся ещё на несколько ступеней, стараясь дышать медленнее, хотя сердце уже колотилось так сильно, что мне казалось, его было слышно во всём доме. Следы пересекали вели прямо к спальне. Возле порога они обрывались.
Я включил свет.
Комната была пуста.
Окно закрыто. Шкаф закрыт. Под кроватью ничего, кроме пыли и старой коробки. Я даже отдёрнул штору, чувствуя себя персонажем дешёвого фильма ужасов, который обязан проверить именно то место, куда нормальный человек смотреть не станет. Никого.
Только постель выглядела иначе.
На подушке темнело влажное пятно.
Я подошёл ближе и увидел несколько коротких светлых волос, прилипших к ткани. Не моих.
А рядом, на запотевшем от непонятно откуда взявшейся влаги стекле тумбочки, пальцем было написано одно слово:
«ЛЁША».
Я попятился.
Телефон в кармане завибрировал так внезапно, что я едва не выронил нож. Звонила Марина.
- Да?
Несколько секунд она молчала.
- Ты сейчас дома?
- Да.
- Один?
Я посмотрел на мокрую подушку.
- Уже не уверен.
- Не шути.
- Я не шучу. Что случилось?
Марина тяжело выдохнула.
- Я вспомнила, кому принадлежали следы.
У меня пересохло во рту.
- Какие следы?
- Там, в девяносто девятом. Когда нас нашли, возле тебя были отпечатки босых ног. Полицейские решили, что это наши.
Я сжал телефон.
- И?
- Они были не наши, Лёши.
Снизу раздался стук.
Три удара.
Пауза.
Три.