Прошлое и пережитое

2.3. Игры и развлечения

Забыта игра в бабки – кости, которые отбирались из ножных суставов коров, когда в доме варили студень. Их ставили парами (предварительно окрашивали в тех же красках, которыми красили яйца на Пасху) на расстоянии 4–5 см пара от пары и били специальной биткой, крупней костей-суставов, которую просверливали и заливали свинцом. Она называлась также свинчаткой. Кто сбивал пары бабок, выигрывал и забирал их себе.

Забыта игра в лапту с мячом. Две партии разбивались поровну. Одна била мяч с подачи в воздухе лаптой, а другая этот мяч должна была поймать, это свеча, тогда менялись местами. Если свечи не было и мяч подбирали с земли, можно было осалить мячом игрока противников, но только тогда, когда он бежал из кона в чужой лагерь до черты или обратно в свой кон.

Увлекались игрой в фантики, обертки от конфет. Выигрывал тот, кто мог перевернуть фантик картинкой вверх.

Увлекались чижиком-чувилем, заостренной с обеих сторон чурочкой 8–10 см. Ударяли по концу и поддавали битой из кона, а противнику надо поймать чувик и забросить в кон. Если в кон попадал с того места, куда упал чувик, вновь били, и так иногда загоняли далеко.

Почти на каждом дворе были качели, и через несколько дворов – гигантские шаги.

Распространены были игры в прятки. Один водил, другие прятались. Последний прятавшийся мог выручить всех, кто был найден и не успел спрятаться.

В летнее время играли в третий лишний, или горелки: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Глянь на небо, птички летят, колокольчики звенят». Это припев, после которого любая пара бежала, а водящий должен был одного поймать. Водящий, стоя впереди всех, если не проявлял ловкости, вновь становился «водить». Юноша старался поймать девушку. Ему разрешалось в этом случае ее поцеловать. Девушка старалась поймать парня.

В Пасху одной из любимейших игр было катанье яиц. С невысокой горки, наклонно градусов под 12–15, ставилась горка из доски, и с нее пускали яйцо. Затем второй игрок должен был пустить по наклонной свое яйцо, если оно ударялось о ранее выпущенное, игрок выигрывал и забирал. Иногда яйца становили в ряд и с определенного расстояния старались попасть в них мячиком, пущенным по земле (неразборчиво). Много радости было у выигравших и горя у проигравших.

Играли во все игры на честность, избегали всегда ребят, за которыми была слава корыстных, жуликоватых. Конечно, в играх, когда они строились на противоположных партиях, старались попасть в партию ребят, за которыми была слава сильных и ловких.

Очень была распространена игра в городки. Как жаль, что она ушла с дворов на стадионы, став, по существу, игрой профессионалов.

2.4. Ярославль

1923–24 и 1924–25 учебные годы я провёл в Ярославле. Неожиданно были извещены, что техникум распускается. Четвёртый курс будет в четвёртом курсе Ярославского техникума, все остальные оставлены в Ростове в педагогическом училище, организуемом на базе техникума. Начались безуспешные хлопоты, чтоб были объединены техникумы полностью. Удалось отстоять только третий курс. Но и то некоторые не могли воспользоваться этим, потому что родителям пришлось бы содержать детей вне дома. А время было очень трудное, была довольно порядочная безработица, НЭП расцвёл, деньги стоили очень дорого. Как ни трудно было моей семье содержать меня в Ярославле, но доучиваться было необходимо, ведь оставался последний год. И вот собираю немудрёный скарб в деревянный сундук, который мне выдал Д. А. Ушаков из музейного хозяйства. Он тяжёл, но удобен и вместителен. Поздно, за полночь, иду по тёмному Ростову на знакомый вокзал. Поезд приходит рано утром, кроме меня на вокзале коротают время и другие пассажиры, близких знакомых нет. Тогда ещё сохранилось разделение на первый класс с рестораном и столиками и третий класс, где был буфет и стояли скамейки. Но если были свободны столики, а поздно ночью они всегда были, из первого класса не выгоняли, существовали ещё начатки демократии.

Приехал в Ярославль рано утром и в Губпрофцентр, за получением места в общежитии. Я не хотел жить у родственников. Бабушка сдавала комнату и на это жила, тётя Аня хотя и жила в собственном доме и места там хватило бы, но это было в Тверищах за Волгой. С тётей Грушей, хотя она жила только со взрослым сыном, не было таких отношений, и она не пригласила.

Но место в общежитии дали. Это был купеческий двухэтажный особняк с пустым двором, заросшим жалкой травой и хорошими деревьями по границе владения. Дом находился на улице Свободы. Как и подобает особняку, комнаты были все очень большие, санитарный узел общий, кухня общая с громадной плитой и кубом для кипячения воды. В комнатах стояли только койки в ряд, разделённые тумбочками. Один длинный стол со скамейками с обеих сторон. На этом столе питались, занимались, готовясь к занятиям, главным образом только в том случае, если надо было писать или составлять конспект. Когда дело ограничивалось чтением, то это происходило прямо на койке.

Что было совершенно замечательным, не было никакого воровства, правда, и воровать было нечего, разве только с голоду продовольствие, которое водилось у студентов, связанных с родителями, живущими в деревне. Но нам, горожанам, приходилось очень туго. Существенно, что я имел всегда в достатке и часто делился с товарищами, – это был чёрный хлеб. Директор Ростовского музея Д. А. Ушаков получал в Ярославле академический паёк. Чтоб ему не ездить, делал это я. Всё из пайка я должен был привезти ему в Ростов, а в мою пользу бесплатно оставался пуд ржаной муки. По договорённости этот пуд ржаной муки я доставлял бабушке, и она пекла мне хлеб. Свежий и тёплый, он был очень вкусен, и мои друзья, ребята, весьма были довольны, когда я раз в неделю притаскивал в мешке три ковриги не менее чем по два килограмма в каждой. А ещё было самым доступным пшено. Кашу варили очень крутую, смазывали её льняным маслом, а когда его не было, ели просто так, как хлеб, но надоедала она быстро, не как горячая, только что с пару картошка. Мяса и масла было в обрез, а о сливочном масле и не мечтали. Вместо чая заваривали “напиток”. Это обжаренные овощи с экстрактом вкуса малины, груши или какие другие, перемолотые и спрессованные в бруски. Сахар также был на экономии.

Учиться ходили примерно минут за 20 в центр на Ильинскую площадь по бульвару. Это было старое трехэтажное здание с гулкой чугунной лестницей, широкими коридорами и довольно большими классами с необычайно мрачной грязно-серой окраской, то ли от времени, то ли от казёнщины.

Не знаю уж почему, но мы, ростовцы, влившись в Ярославский техникум, совершенно подавили аборигенов. Добились, что в органы самоуправления прошли наши товарищи, и во всем задавали тон. Сейчас уж мало осталось в памяти от этого года нахождения в техникуме. Последующие впечатления погасили этот случайный год жизни. Запомнился методист по русскому языку Кронист Амниподистович Смирнов, видимо, из духовного звания. Высокий, рыжеватый, с красным лицом, он не вызывал симпатии с первого знакомства, но вскоре же завоевал всеобщее признание своей эрудицией, знанием предмета, желанием отдать все, что знал. Весной, незадолго до окончания техникума, он попросил принести листы бумаги для диктанта. Этот позорный для нас диктант состоялся. У многих на двух страницах оказалось более ста ошибок. Когда он принес в класс наши диктанты, его огорчению не было границ. Он говорил: «Вы – будущие учители начальной школы, главная ваша задача – научить детей правильно читать, писать и считать, как же вы можете сделать это, если сами неграмотны?». И он последовательно, разбирая ошибку за ошибкой, восстанавливал в нашей памяти правила правописания. Особенно страдала у нас пунктуация. В диктанте, например, была фраза: «Гром ударил с страшной силой, и вскричал: «Отец, помилуй», – вздрогнувший барон». Не помню, правильно ли я расставил знаки препинания, но на этой фразе абсолютно все провалились. Несколько уроков он последовательно вдалбливал в наши головы грамматику, и, наверное, ему до сих пор все благодарны.

Почему-то нас повели в анатомический театр на вскрытие трупа старого мужчины, показали всю анатомию человека. Наши головы в то время задуряли множеством всяких новшеств. Одним из наиболее популярных был метод «Дальтон план». Для изучения с учениками брали какой-нибудь предмет, и на нем обучали чтению, письму, счету, пению, географии и естествознанию. Для своего зачетного урока я взял березу и четыре урока мусолил ее, пытаясь на основе ассоциаций сделать формальные правила наиболее запоминающимися и связанными с жизнью. Меня хвалили, но думаю, что это был театр, сделанный для одного раза в течение года, и к систематическим знаниям это не имело никакого отношения.

Чтобы как-то укрепить свой бюджет, у нас была артель. Мы ходили разгружать вагоны, баржи, скалывали лед с трамвайных путей, изображали толпу на сцене Волковского театра. Ходили еще миллиарды и миллионы, но была уже твердая валюта. Вот однажды, получив за работу, пошел на рынок купить обувь, так как моя полностью развалилась. Черт попутал пройти мимо аферистов, которые зазывали сыграть в «конфетку». Они показывали три конфетки с изображениями человеческой фигуры, клали их на стол и предлагали отгадывать, где голова, где ноги. Ты должен был назвать ставку, скажем рубль, если угадывал, где голова, получал тройное вознаграждение. Соблазн увеличить свои богатства привел меня в азарте к полному проигрышу. Пришлось еще месяц ходить в рваной обуви, пока удалось заработать вновь, чтобы осуществить покупку.

Зимой 1924 года в Ярославле появилась новинка, громкоговоритель, который был установлен в одном из залов дома политпросвещения. Туда ходили первое время по пригласительным билетам. Боже мой, как все это было наивно и вместе с тем необходимо.

Наши коллеги девушки жили отдельно в общежитии – бывшей гостинице, напротив Волковского театра. Потом она снова стала гостиницей, и архитекторы уже подбираются ее сломать в целях расширения площади Волковского театра. Верхний этаж был невысок, темноват и тесноват, но девицы умели лучше нас, парней, навести уют. Но мы больше ютились на площадках лестниц, стремясь раньше других занять наиболее выгодную позицию в нише окна. Там можно было поцеловаться, говорить нежные слова. Надо сказать, что парни относились к девушкам бережнее, чем сейчас, и не только потому, что юбки были длиннее и трусики не обтягивали соблазнительные места, но и потому, что сохранялось еще воспитанное высокое отношение к девушкам и ответственность за девушку, если она стала тебе близка.

Любили мы гурьбой гулять по бульвару от Волковского театра до Волги, а потом по набережной до Стрелки. Там стояли еще развалины обгорелого во время Ярославского мятежа 1918 года Демидовского лицея, пятиглавого Собора, типичной архитектуры XVIII века, высокая, несколько сухая по формам, колокольня XIX века. Сейчас на этом месте сквер. Наверное, будет время, когда здесь возникнет архитектурный ансамбль, значительный по содержанию и (неразборчиво) по форме, который будет знаменем (неразборчиво) Ярославля.

Весной манила к себе Волга, сначала бурно-стихийный ледоход, который теперь уже никогда не увидишь. Плотины сделали свое дело, превратив реку в цепочку озер, или, как теперь называют, пресноводных морей. После ледохода – сплав. Барки, плоты, с романтичными кострами на них, пляшущими тенями невыразимых людей, иногда песней, и тихий плеск, ритмичный и нежный, успокаивающий и призывный. Шлепали еще пароходы своими плицами, а в густых липах столько беспокойного цвирканья, мелодичного посвистывания, а вечером соловьи. Все было – юношеская чистая любовь, восхищение красотой природы и работа усидчивая с полным сознанием того, что мы будущие учителя, воспитатели молодого поколения. Не было среди нас пьянства, азартных игр в карты, пресекались все неэтичные поступки, сплетни, пересуды.

Наступили выпускные проверки, в те годы не было экзаменов в том понимании, как это было до революции, и в том, какое оно приобрело в наши дни. Не было зубрежки по учебникам, потому что не было учебников. Не все, может быть, формально, хорошо знали, но умели читать научные книжки, выбирать, что нужно, привыкли размышлять и рассуждать.

Общественная жизнь этого последнего года учения в педагогическом техникуме запомнилась мало, хотя я был председатель студенческого комитета. Было очень большое уважение к преподавателям, поэтому не было конфликтов. Не помню, чтобы возникали они при распределении мест в общежитии, распределении стипендий, все было очень открыто, без замалчивания и секретов.

Выпускной вечер, сбросились, сколько могли, чтоб устроить чай, пригласить оркестр и потанцевать. Сфотографировались, обещали друг друга помнить, переписываться и разлетелись в разные стороны. Потом я встречался с Комочковым Алексеем больше, чем с другими, потому что поступили той же осенью в Ярославский университет. Случайно в Ленинграде в 1988 году встретился с Иваном Ларичевым, который стал не педагогом, а эстрадным певцом. С Иваном Ханаевым, который пописывал стихи, будучи студентом, а потом стал профессиональным литератором. Во время подготовки выпускного вечера произошел трагикомический случай. Девицы накануне съездили за город и набрали ворох полевых цветов. Я славился, как умелец компоновать букеты. Ведро с водой и цветами водрузили на окно второго этажа, которое выходило в тихий глухой переулок. Девицы приносили банки, я делал букеты, когда все цветы были распределены, оставшуюся воду я с маху выплеснул в переулок, и надо же именно в этот момент проходить какой-то даме. Она чуть не испортила весь вечер, а уж настроение почти испортила, обозвав нас всякими обидными словами и требуя наказания хулиганов, но их, честное слово, не было.

Ил. 2.2. Володя Иванов в толстовке, как он её назвал. Фотография 1924 года

После домашнего совета решено, что я должен продолжать образование. Сестра Людмила учительствовала, брат Сергей работал в музее, сестра Настя тоже будет помогать. Летом я работал в Ростовском музее, выезжал с археологической экспедицией Д. И. Эдинга на раскопки Сарского городища. Кое-как на мой заработок меня экипировали, гордостью была новая толстовка, сшитая из какой-то густо-зеленой ткани атласного типа. В ней торжественно сфотографировался и уехал в Ярославль подавать заявление на педагогический факультет Ярославского университета. Собеседование со мной вел ректор Павел Никодимович Груздев. Он знал меня по техникуму, так как преподавал исторический материализм. Собеседование было чисто формальным, и он, поздравив меня со студенческим званием, сказал, чтоб я 1 сентября приезжал.

Поселился я в студенческом общежитии на втором этаже, в комнате на троих. Хотя обстановка была крайне убогая, но это было много лучше, чем прошлый год в комнате на 12 душ. Мне было уже 19 лет, и обстановка студенческого бытия захватила. На лекциях было необычайно интересно. Наиболее интересные предметы, вернее, лекции, подробно конспектировались. Запомнилась колоритная фигура слепого Бочкарева, всегда сопровождаемого довольно бесцветной, но, как говорили, преданной ему, женщиной. Он говорил громким голосом, формулировал четко, и его записывать было легко. Он характерно говорил слово «тысяча», в его произношении это была «тыща» с ударением всем голосом, а так как хронологических дат с этим словом было много, то «тыща» служила своеобразным рефреном. С интересом слушали Радцига, он читал скучнее, но все было настолько ново, захватывающе, что ловилось, воспринималось и живо обсуждалось.

Общественная студенческая жизнь била ключом, искались новые формы преподавания, проверки знаний. Особенной популярностью пользовался семинарский метод, метод кружков по отдельным темам.

Студенты написали шутливую оперетку в стихах на тему нашей учебы и жизни, переложили на популярную музыку опер, романсов, оперетт. Она пользовалась большим успехом. В частности, над кружками иронизировали так: выходил солидный старец старопрофессорского вида – Ученый ГУС, что значило Государственный ученый совет, и представлялся студенту:

– Ученый Гус, Ученый Гус

Студент отвечал:

– Нельзя ль скорей, я тороплюсь

Хоть слушать Вас я очень рад,

Но у меня в кружке доклад

Ученый ГУС:

Кружки без меры – путь к вреду,

Я отведу для них среду

(Действительно, приказом ректора для кружковой работы была отведена среда, и в этот день лекций не было)

Ректору были адресованы строки:

Никодимыч Груздев Павел

Нам еще работ прибавил,

Чтобы были мы умней,

Сто докладов в восемь дней.

Часты были дискуссии по вопросу об отношении полов. Горячо обсуждались мысли А. М. Коллонтай, была противоположная, крайне пуристская, позиция, и, как всегда, – золотая середина, которой практически все придерживались. Сейчас в общежитии жили уже и мужчины, и женщины, но надо объективно отметить, никакого разврата не было.

В упомянутой оперетке были на этот счет тоже веселенькие стишки, но я их забыл. Начинались они так:

В том кружке, где мы встретились,

Расцвела любовь, как куртина роз,

В том кружке, где мы встретились,

Как сирень цвела половой вопрос.

Конечно, был повеса студент, который пел:

Изучать науки не умно,

Ну зачем нужна вам психология,

Химия, физика и биология?

Ну зачем, скажите нам скорей,

Знать о том, чем славится Орфей?

Чем зубрить века, года и эры

Верьте мне, целуйте губки Веры,

Под шумок пей с губ веселых квас.

Изучай простор бездонных глаз и т. д.

Различные виды сценических жанров были среди студентов очень развиты. Был, конечно, свой коллектив «синей блузы», с которым мы часто выезжали в села, в рабочие клубы. Участвовал я в драматическом коллективе. Хороших пьес не было, ставили в основном классиков, конечно, «Недоросля», «Ревизора», инсценировки чеховских рассказов, «Горе от ума», но публика требовала драмы, вернее, мелодрамы. В частности, однажды мы выезжали в большое село под Ярославлем по направлению к Ростову, где играли пошлейшую мелодраму о любви летчика, вечной обманутой любви, а злодеем был барон. Кончалось все убийством. Выезжали обычно в субботу, ночевали в усадьбе Вахромеева – Варино, сейчас от нее ничего не осталось, все съел химзавод. А тогда в Варино был совхоз, где мы вели полит и культработу. Нас хорошо кормили, но главным образом молочными продуктами и черным хлебом, почему-то это сочетание вызывало страшное брожение воздуха в кишечнике. Смеху, шуткам не было конца. Спали, кто на чем мог, я очень любил устраиваться в большом гардеробе, оставшемся от старой барской обстановки.

Руководителем наших драматических опусов был студент Чернышов, он был много нас старше и был женат на маленькой очень приятной женщине, тоже студентке. Помню, как нас поразило, что у этой очень дружной четы вдруг произошел разрыв, но спокойный тихий Чернышов уехал в мужскую комнату, она – в женскую. Они тихо шли вместе по коридору, помогая перетащить немудреное имущество, он тащил небольшое корыто, она – керосинку. Никаких внешне выраженных переживаний, и это равнодушие при таком серьезном акте вызывало удивление.

Студенческая стипендия была 15 рублей в месяц, из них при получении тут же 1 рубль 50 копеек отдавались за общежитие, 5 рублей 40 копеек – за абонемент (месячный) в столовую. За эту плату можно было получить миску супа с мясом, кашу с маслом, чай с сахаром и неограниченное количество черного хлеба, который стоял в больших корзинах, пополняемых по мере их опустошения. Покупали какое-то количество сахара и чая, чтобы обеспечить месячное прожитие. Затем совершенно необходимый расход на стирку белья. В общем, на расходы на книги, бумагу, ремонт одежды, кинематограф, и другое оставалось примерно по 15 копеек в день, на которые прожить было можно, но сложно. Поэтому студенческие трудовые артели были всегда популярны.

Очень выгодной, но тяжелой работой была разгрузка барж с солью. Зарабатывали иногда больше двух рублей в день. Но умаешься настолько, что, придя в общежитие, способен только вымыться от всепроникающей соли, выпить стакан чая и спать. Молодцы спят крепко. Однажды ребята вытащили вместе с кроватью в общий коридор и, раздев догола и прикрыв только простыней, устроили отпевание. Девицы были столь возмущены, что отхлестали зачинщиков мокрыми полотенцами, а меня, разбудив, водворили на место. Милые сердобольные души, что бы мы без них делали?

Молодость ничего не боится. Скончался наш товарищ, не помню, от какой болезни. Нам, четверым общественникам, поручили купить гроб, взять тело из больницы и привезти для церемонии прощания на факультет. Была зима, холодновато, и одеты не очень хорошо, на ветерке стало просвистывать невмоготу, чтобы согреться, завалился в пустой гроб и доехал до морга. Сейчас бы я этого ни за что не сделал из-за какого-то суеверного страха.

Когда была возможность, на воскресенье ездил к родным в Ростов. Ходил на поезд, который назывался «ученик». Он из Ростова уходил рано утром, а из Ярославля – поздно вечером. В целях экономии своих небольших денежных ресурсов часто, когда собиралась большая компания, ехали зайцем, рассчитывая на сердобольность контролеров, а иногда на ловкость разведки, откуда они идут, с головы или с хвоста поезда, и пересаживались из непроверенного в проверенный вагон. Однажды все-таки налетели, и что всего обиднее – перед последней станцией Семибратово, примерно в 12 км от Ростова. Нас высадили, передали дежурному по станции для составления протокола. К счастью, он оказался нашим соседом, протокол не составил, но сказал, что до утра никаких поездов не будет. Пошли пешком, ночь осенняя, черная, но компанией не скучно, благополучно добрались до дома даже до рассвета. Возвращались в понедельник в Ярославль всегда с билетом. Хоть у родителей было очень нежирно, но всегда что-нибудь давали из домашней снеди: соленых огурцов, капусты, картошки, ржаных пирогов с картошкой (ох, как были вкусны, особенно сразу из русской печи). С такой поклажей изображать зайцев было невозможно.

Уже перед каникулами любили ездить за город с вечера по Костромской дороге в березняк, там еще с прошлого года было присмотрено соловьиное место. Ночи прохладные, но у костра тепло и уютно. До соловьев читали стихи, кто кого больше любил. Я только что открыл для себя Есенина и упивался его лирикой. Мои друзья не без удивления слушали, весь антураж соответствовал восприятию есенинской музыки и чувств.

А еще произошло прозрение древнерусской живописи. В Ростовском музее не было особенно значительных произведений иконописи. (Неразборчиво) владели восприятием фресковые росписи церквей кремлевских и особенно Воскресенской церкви. Так же и в Ярославле. Здесь все заполняла архитектура и также фрески, особенно Илья Пророк и Иоанн Предтеча в Толчкове. Архитектура тем более была интересна, что еще велись реставрационные работы на памятниках, пострадавших во время Ярославского белогвардейского мятежа 1918 г. Особенно поражало, как из безликих зданий формировали совершенно иные формы в Митрополичьем доме на Волге.

Но вот однажды на кафедре истории русской литературы была объявлена лекция проф. А. И. Анисимова о новых открытиях в древнерусской живописи на памятниках, найденных в Ярославле. Александр Иванович очень умело на фоне общей истории Руси XI–XII веков раскрывал культуру этого важнейшего периода, когда зарождалось большое русское искусство, определившее его направление на целых шесть столетий. А когда на экране появилось изображение ангела из Оранты или, как теперь его называют, «Великая панагия», а затем голова Оранты, проснулось понимание великого, запечатленного художником, и того великого, которое мог создать представитель народа, идущего по ступеням к верхам духовной и эмоциональной культуры. После этого я совсем по-другому стал смотреть на иконы, увидев в них то, что они совсем не одинаковы, что они выражают всю гамму человеческих переживаний, а не замерли в статических позах, равнодушно взирая на обезличенное пространство.