- -
- 100%
- +
–– Марго увлечётся великим князем, Лизавета Владимировна. – Его голос звучал как заклинание. – И вы должны ей помочь – по-женски, мягко обратить её внимание на него. И тогда… мы с вами будем свободны.
–– Пустите!
Я вскочила, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.
Это предательство. По отношению к Марго. К её семье. К самой себе.
–– Это слова, Александр Петрович. Я шагнула к двери. Пожалуйста, оставьте меня.
Я почти бежала, боясь, что он снова остановит… боясь, что соглашусь.
–– Если вы не сделаете этого, Лиза…
Его голос прозвучал за спиной, тихо, но так, что мороз пробежал по коже.
–– …то на Марго падёт проклятие. Она состарится и умрёт до срока.
Я обернулась.
Он стоял у кресел, заложив руки за спину. Лунный свет струился по его плечам, словно серебряная мантия.
В этот момент сердце замерло.
–– Но если поможете… – Он шагнул вперёд. – Я объясню. Вы спасёте не только себя, меня и Марго… но и Империю.
Тень легла на его лицо.
–– За всеми этими несчастьями с фрейлинами стоит великий князь Виктор. Незаконнорожденный племянник Её Императорского Величества.
***-– Я не смогу, простите, – пролепетала я и выбежала в коридор, столкнувшись с горничной Василиной.
Она была старшей над служанками-постельницами, служила Ксении Михайловне много лет, имела внешность бабы, вырастившей пять сыновей, хотя была младше барыни.
Докладывала обо всём ключнице Марии Никоноровне, а та уж госпоже нашёптывала.
–– Всё в порядке, мне показалось, я призрака видела. Он будто звал меня, а когда вошла, вдруг исчез. Вдруг он ещё там?!
Я схватила Васелину за руку, и та отшатнулась, как от чумной.
–– Скажете тоже, барышня, – проговорила она, положила чистое постельное на комод, перекрестилась и снова взяла ношу, собираясь пройти мимо.
А если бы я стала бледнеть-краснеть, то непременно захотела бы узнать, кто там в малой гостиной.
Слуги любопытны, им страсть как охота выставить купеческую девку, возомнившую себя дворянкой, как молодая госпожа, в неприглядном свете. Чтобы уровнять нас.
–– Это всё ваши книжечки виноваты! И молодую госпожу, Маргариту Павловну, с толку сбиваете. Разве в этих книжецах жизнь-то написана?! Так, сказки одни. Про призраков и прочее. А лучше в Бога верить, уповать на него, тогда никакая нечисть не явится. Тьфу, барышня, вот вы и меня своими придумками во грех ввели, нечисть ночью помянула.
И, ворча, Василина отправилась по делам. А я сразу проскользнула обратно в спальню Марго.
Услышав, что я еду вместе с ней, Марго запрыгала от радости. Взяла меня за руки и принялась кружиться.
Дома Марго называли Кошечкой, настолько она была грациозной, милой и непоседливой. Но обещала вырасти в настоящую кошку, чёрную, с блестящей шёрсткой и сапфировыми глазами.
В тот день мы заснули перед рассветом, всё строили планы на белые ночи Петербурга.
И через неделю отбыли в столицу. За всё время сборов я избегала Алекса, твёрдо веря, что на всё Божья воля. Если суждено нам быть вместе, то Он это устроит, а я ничего предпринимать не стану. Невозможно для меня обидеть Марго!
Ксения Михайловна о том разговоре больше не упоминала. Ни о проклятии, ни о моей миссией.
–– Все вокруг возлагают на меня надежды, мама. Я боюсь, то непосильная ноша, – говорила я с матерью перед отъездом, не вдаваясь в подробности.
Не только потому, что боялась гнева барыни, но и потому, что не хотела волновать её. Она и так места себе не находила от скорой разлуки со мной, единственным выжившим у неё ребёнком!
–– Не бойся, Лиза. Ты сильная. Я ещё в твоём детстве это приметила, – гладила меня мама по волосам, когда я клала голову ей на колени. – И часы с собой возьмёшь? Бери, они с колыбели с тобой.
–– А как они у тебя появились?
Я открыла крышку круглых часов, носила их всегда на цепочке на шее. Потёртая медная крышка, на которой выгравированы были две буквы с вензелями «ЕП». Золоченый циферблат с коричневыми стрелками – часы не были слишком дорогими, но и не из дешёвых.
Ходили всегда исправно.
И когда я долго не использовала магию, то становились тяжёлыми. А то и вовсе пропадали, чтобы потом найтись в совершенно для них неподходящем месте. В хлебнице на кухне, например.
–– Мне подарили. Не спрашивай кто. Когда-нибудь я всё тебе расскажу, но часы – твой амулет. Носи его всюду, однако не показывай чужим. Мало ли!
О моей магии мы с мамой говорили редко. У каждого есть её крохи, особенно у знатных, но моя была необычной даже по меркам нынешней моды на всё тёмное, таинственное. Гадания и приметы.
По негласной договорённости мы с мамой решили делать вид, что никакой особой магией я не обладаю.
Марго перед отъездом пошили много платьев по столичной моде, еле успели в срок, мне же от Ксении Михайловны тоже достались два.
И вот настало время прощаться со старой жизнью.
Накануне мне приснился сон: среди лунной ночи я танцевала в бальном зале подмосковного имения с молодым человеком. Он превосходно двигался, был высок и хорош собой, темноволос и бледен. Но он вёл меня в вальсе так, что его лицо всегда оставалось в тени.
–– Алекс? – улыбнулась я, чувствуя себя принцессой в роскошном платье.
Голос дрогнул, будто стрела, затронутая ветром.
А рука мужчины лежала на моей талии, он крепко прижимал меня к себе, но не нарушал границы приличия.
Он не ответил сразу. Его пальцы слегка сжали мою руку, и я почувствовала, как холодок пробежал по спине – не от страха, а от чего-то иного, острого и запретного. Его дыхание коснулось моей шеи, когда он наклонился чуть ближе, и губы его почти прикоснулись к моей коже.
–– Я не он.
Голос его был как тёмный шёпот в полуночном лесу – сладкий, но с оттенком яда.
–– Но вы тоже нужны мне, Лиза.
Я слышала резкие нотки. Его тон был недопустимым при общении с дамами.
Так говорят подчинённым. Так приказывают тем, кто не смеет отказаться.
Сердце замерло, потом забилось чаще. Он вёл меня в танце так, будто мы не просто кружились под музыку, а участвовали в древнем ритуале. Его ладонь на моей талии жгла сквозь ткань платья, и я не могла оторваться, не хотела отрываться.
–– Кто вы? – прошептала я, силясь вглядеться в его лицо, но почему-то вместо него видела лишь белую маску с прорезями для глаз.
«Магический покров», – догадалась я.
Он рассмеялся – низко, тихо, так, что мурашки побежали по рукам.
–– Я тот, кто подарит вам правду, – последовал ответ. Его губы почти коснулись моего уха. – Но её придётся заслужить, Лиза. И вы сможете. Или я убью вас.
Музыка оборвалась. Он отстранился, но пальцы его ещё секунду сжимали мои – будто не хотел отпускать.
Потом отошёл на шаг, поклонился и произнёс:
–– Меня зовут Виктор. И я чувствую ваши тёмные нити.
И я различила седые пряди у виска незнакомца.
–– Ты будешь принадлежать мне, Лиза. Ты и твой дар.
Не просьба. Не предложение. Приговор.
Он отступил в тень и растаял.
***Проснулась с сердцем, бешено колотившимся в груди, будто рвалось на волю.
–– Что с тобой? – сонно пробормотала Марго с соседней кровати, приподнявшись на локте. Её голос был густым ото сна, а глаза полузакрытыми. – Кликни Глашу, она воды подаст. Это всё духота.
Конец мая выдался знойным, словно сама преисподняя выдохнула пламя на грешную землю, но дело было не в этом.
–– Ничего, всё пройдёт. Сон дурной приснился, это всё от нервов.
Я сжала пальцами простыню, пытаясь унять дрожь.
–– Волнуюсь.
Но это была ложь. Однако Маргшо уже снова спала.
На другой день мы с семейством Шерестиных отправились в путь и через неделю прибыли в Петербург.
Двор императрицы Анны Иоановны пребывал в Летнем дворце. Я раньше не бывала здесь, а о столице помнила смутно, потому что покинула её, когда нам с Марго исполнилось девять.
Столица взорвала мои ожидания – каналы, сверкающие, как расплавленное серебро, булыжники, отполированные тысячами ног, дома, украшенные магическими шарами, которые переливались, словно застывшие звёзды.
Это был не город – это была сказка, сотканная из света и волшебства.
Но я стискивала зубы, сжимала кулаки, напоминая себе: «Не смей восхищаться. Не смей радоваться».
Марго же сияла, как ребёнок, впервые увидевший ярмарочные огни.
Улыбалась и строила планы, спрашивала мать, куда мы поедем сначала – в особняк на краю города или в резиденцию двора.
Госпожа Шерестина вздохнула, поправила кружева на моём плече – жест одновременно нежный и повелительный.
–– Я учила тебя этому всю жизнь, Маргарита, – строго обратилась к дочери. И улыбка Марго на секунду померкла. – Ты справишься. Слушай её высочество и во всём соглашайся. От тебя зависит, как долго мы здесь пробудем. Второго шанса для нашей семьи не будет.
Летний дворец обдал меня холодом своего величия.
От его великолепия у меня перехватило дыхание.
Одноэтажный, но бесконечно длинный, он тянулся вдоль Летнего сада, как дракон, свернувшийся вокруг своей добычи.
Скульптуры полураздетых розовокожих нимф смеялись над нами из-под полупрозрачных тканей, будто знали, какие мы деревенские простушки.
Сама резиденция была деревянной, лишь кое-где облицованной белым камнем.
«В длину не меньше ста пятидесяти шагов», – вспомнила я слова Алекса, который бывал здесь.
Центральная часть была жилой, а боковые крылья спускались к набережной Невы.
А внутри… Внутри было так светло, что больно смотреть.
Магические шары висели в воздухе, как маленькие солнца, запертые в стекле. Их было столько, что ночь здесь, должно быть, никогда не наступала.
После всех досмотров и проверки документов нас троих пропустили во дворец.
Высокомерный слуга в ливрее красного цвета с золочеными вензелями проводил нас в крыло её высочества Екатерины.
Я с благоговением ступала по блестящему паркету и не смела глазеть по сторонам. Лишь молилась о том, что бы не упасть в новеньких туфлях, которые справила мне матушка. И вести себя сообразно статусу, помня, что я всё-таки пусть и не дворянка, но и не служанка.
В комнатах, украшенных в розовые и белые цвета, нас приняла великая княжна Екатерина.
Она была нашей ровесницей, ей едва минуло восемнадцать, но выглядела маленькой, хрупкой, усталой и имела какой-то болезненно-серый вид лица.
Она показалась мне существом из другого мира – бледным, почти прозрачным. Словно фарфоровая кукла, которую слишком часто роняли.
Поговаривали, что великая княжна бесконечно хворала осенней хандрой, а Марго говорила, что её скоро планируют выдать замуж за иностранца, вероятно, немца, потому что в моде всё немецкое.
–– Рада, что в свите моей появился ещё один розовый бутон, взращенный на вольных деревенских хлебах, – улыбнулась она, внимательно смотря на Марго.
Здесь нас всегда будут считать деревенщинами.
Меня великая княжна едва удостоила взглядом, пробормотав, что я могу остаться при княжне Маргарите, раз той угодна компаньонка.
Будто я была тенью при Марго. Но я привыкла. И даже нисколько тому не огорчилась.
–– К сожалению, мои две фрейлины внезапно занемогли, надежды для них я не вижу. Они не вернутся в наше блестящее общество, так будьте им заменой. Говорят, вы словоохотливы, – Екатерина говорила с лёгким немецким акцентом так, будто каждое слово давалось ей с трудом.
На её личике появлялась некрасивая, плаксивая гримаса, и я старалась не смотреть на венценосную особу, чтобы не вызвать её гнев.
Тягостный приём завершился с приходом личной карлицы великой княжны, тут же принявшейся голосить, чтобы мы невзначай ни притащили в Петербург клещей или иную деревенскую заразу.
Нас отпустили до завтра, и я уже хотела выдохнуть, что самое страшное позади, как в пустой приёмной не столкнулись с молодым темноволосым мужчиной.
Мы присели в реверансах, как велела делать Ксения Михайловна при встрече с любым мужчиной, ибо в Летнем дворце не бывает незначительных особ, как я услышала его голос и вздрогнула.
–– Екатерина Карловна ждала вас. Надеюсь, вы её развлечёте, – произнёс он задумчиво.
Голос его был как лезвие, завёрнутое в бархат.
Это был тот самый голос, который я слышала во мне накануне! И тот самый мужчина, с которым танцевала до самого пробуждения!
Медленно я рискнула поднять глаза, чувствуя на себе его пытливый взгляд.
Застыла, чувствуя, как кровь стучит в висках.
–– Нас пока не представили, – сказал он с грустной улыбкой, которая так шла его энергичному худому лицу, лучшей, исправленной копии лица великой княжны.
Тёмные волосы будто присыпаны пеплом, а один висок был полностью седым, это придавало князю вид человека, повидавшего горе.
Он смотрел на меня. Не на Марго. На меня.
И в его взгляде было что-то… знающее.
Будто он тоже помнил тот танец.
Будто он ждал меня.
–– Я исправлю эту оплошность. Князь Виктор Генрихович Чардинский. Тоже из Мекленбурга. Будем надеяться, вы развеселите Екатерину Карловну и оживите это место.
Слова вроде и простые, обычная светская болтовня, но мои щёки горели, будто князь, незаконный сын сестры императрицы, как поговаривали, и её приёмыш, как гласила официальная версия, обращается ко мне.
–– Всего доброго, княгиня, княжна.
И снова взгляд незнакомца скользнул по мне. Я побоялась, что он может почитать мои мысли, хотя, конечно, это было невозможно. Пауза затянулась, а я уже не знала куда деваться от пытливого взгляда этого странного князя с небольшим шрамом над верхней губой ( кто осмелился оставить на лице князя подобный знак?), как в приёмную проковылял юродивый.
Чистый, но в лохмотьях и с посохом. Таких в деревнях привечали, кормили, называли «божьими людьми». И боялись.
Они могли проклясть и выпросить благословение. И увидеть сокровенное.
–– Смерть в женском обличье пожаловала к нам, – прокряхтел он, тыча в мою сторону кривым пальцем, и проковылял дальше к боковой двери.
Глава 3
***При дворе императрицы привечали юродивых, шутих и карлиц. Поговаривали, я сама слышала, как Ксения Михайловна шёпотом говорила об этом с другими родственницами, что Анна Иоановна боится умереть во сне, поэтому окружила себя прорицателями и теми, кто может отогнать хандру.
Я трепетала даже от мысли, что когда-то могу с ней встретиться. Что она посмотрит на меня и увидит, а королевская кровь сильна в таких вещах, что у меня есть запретная магия. Я не занималась её развитием, и всё же будет ли это достаточным оправданием?
И вот сейчас после слов юродивого в приёмной великой княжны воцарилась гробовая тишина.
Тяжёлые, тёмные портьеры, раздвинутые так, чтобы впустить больше света летнего дня, дрогнули, силясь освободиться от сдерживаемых завязок. И погрузить мир во тьму.
А мои часы на цепочке налились тяжестью.
–– Странники порой говорят разумные вещи, но иногда они просто не в себе, – нарушил паузу князь Виктор и снова взглянул в мою сторону. – С приездом, дамы.
Обращение он был вольного, но Ксения Михайловна рассы́палась в благодарностях, будто её пообещали одарить сверх меры.
Марго же вся напряглась и пробормотала, что будет счастлива служить великой княжне.
Я промолчала, как и положено бедной родственнице.
Для Ксении Михайловны и Маргариты выделили две комнаты, потому что княжна Екатерина, как и сама императрица, имела склонность звать фрейлин среди ночи, чтобы помузицировать или поиграть в карты.
Честно говоря, я совсем не удивлялась, что две девушки не выдержали такого режима и занемогли. Старалась не думать и не искать ничего мистического в окружающей обстановке и, тем паче, в людях, населявших дворец.
–– Как ты думаешь, Лиза, здесь есть призрак? – спросила меня Марго, когда мы остались с ней наедине в нашей общей комнате.
Обстановка вполне себе царская, постель у Марго с пышным балдахином, мне досталась просторная софа. Вся мебель во дворце была выполнена по английской моде из красного дерева мегагеня, я нигде ранее не видела подобной показной роскоши. И немного робела перед ней.
Перед штофными обоями зелёного цвета, перед скатертями, подколотыми булавками, перед золотыми и серебряными приборами, перевязанными алыми и зелёными лентами.
Императрица, говорят, испытала нищету в молодости, вот и стремилась наверстать упущенное.
–– Нет здесь призраков. Дворец выстроен лет шесть назад, это новодел.
Две служанки Марго приехали с нами и должны были проживать в маленькой комнатке, идущей пристройкой к нашей. Можно было бы сказать, что моя жизнь не очень изменилась, если бы не разговор с Ксенией Михайловной о проклятии. И позже с Алексом о том же самом.
Однако я твёрдо решила не вмешиваться.
–– Пусть на новом месте приснится жених невесте, – захохотала Марго, когда мы уже лежали в кроватях. _- Вот было бы странно, если бы мне приснился не Алекс.
Барон должен был прибыть ко двору позже.
–– Расскажешь мне, кто снился тебе, Лиза?
Я пообещала, хотя не верила приметам. Достаточно с меня своей магии. Скрытной, тёмной, как пыль по углам на чердаке.
В первую ночь во дворце мне ничего не снилось. Я проснулась поздно ночью, будто кто тронул меня за плечо. Сначала и не поняла, что случилось: вокруг было темно, у окна тускло светил магический шар, перекрывая свет луны из панорамного окна.
И только я снова закрыла глаза, как услышала тиканье часов. Сначала подумала, что в висках стучат мои собственные часы, я их всегда клала перед сном под подушку, но тиканье звучало всё громче. Со всех сторон оно становилось навязчивым, сводящим с ума.
Я постаралась накрыть голову подушкой, успокоить себя тем, что это просто сон, кошмар.
Никогда такого не было ранее. Мои часы шли исправно, золотые стрелки оттикивали время, а оно набрасывалось на меня со всех щелей, струилось вместе с лунным светом из окна, вибрировало с тихим покачиванием магического шара.
Я села в постели и решила попить воды. Накинула халат, посмотрела на мирно спящую Марго и решила выскользнуть в комнату горничных. Через неё можно было попасть в коридор, где на каждые шесть комнат стояли по два караульных, но тогда придётся будить служанок, чтобы они помогли одеться.
Я решила справиться сама. Года два назад я тоже просыпалась от тиканья странных часов, будто звучавшего одновременно и повсюду, но тогда оно было гораздо слабее. И прекращалось, стоило выйти на свежий воздух. Здесь я надеялась излечиться подобным образом.
Оделась и крадучись отправилась по коридору, смутно помня дорогу, ведущую к выходу. И попала в галерею с множеством птиц в золоченых клетках среди кадок с цветами и диковинными пальмами. Здесь тиканье стало тише, вероятно, птичьи трели успокоили мою непрошеную магию.
Птиц в просторной галерее, называемой здесь менажереей, было много, я насчитала клеток пятнадцать. Канарейки, дрозды, чижи, соловьи, ворон, даже два больших попугая, о которых судачил двор, и Ксения Михайловне, – писали подруги.
Среди их стройных тоненьких голосов мне стало легче.
Тиканье часов, сливающихся с биением моего сердца, огромное напряжение в горле, будто невидимые пальцы сжимали горло, замораживая меня изнутри – всё это было непередаваемо ужасно. Словно я стала компаньонкой, проводником той силы, которую всегда хотела подавить.
И всё же тиканье стихало, растворившись в птичьих трелях, нов груди оставалась странная тяжесть – будто кто-то сжал сердце ледяными пальцами. Я сделала шаг назад, к выходу, но в тот же миг услышала за спиной.
–– Они мешают вам спать, Елизавета Владимировна?
Голос князя Виктора прозвучал слишком близко, почти у самого уха, и я вздрогнула обернувшись. Он стоял так, что лунный свет скользил по его лицу, подчёркивая резкие скулы, тень от ресниц – и этот взгляд, слишком пристальный, слишком знающий.
–– Вы смотрите на египетских голубей, а там дальше перепела и неразлучники.
Я обернулась из вежливости и смущения, начала оправдываться, что не могла уснуть на новом месте, услышала птичьи трели и вот вышла полюбопытствовать.
Последнее слово он произнёс с едва заметной усмешкой. «Неразлучники» – будто намекал на что-то.
Я поспешно опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
–– Простите меня, ваше сиятельство. Этого больше не повторится. Разрешите мне идти, время позднее, – говорила я, радуясь, что тиканье часов прекратилось, а те, что висели у меня на шее на медной цепочке, превратились в обычные ходики.
Мои пальцы бессознательно сжали цепочку часов – они снова были холодными и тяжёлыми, будто впитали в себя весь ночной мрак.
Но князь с волосами, подёрнутыми пеплом, с седым виском, казалось, не слышал моих возражений. Игнорировал и оправдания, и мои попытки уйти.
Он не ответил. Вместо этого медленно прошёл мимо, остановившись у клетки с попугаями. Его перчатки, чёрные, как сама ночь, скользнули по позолоченным прутьям.
–– Вы помогли обнаружить, что немка Варленд, нерадива. Она должна быть при попугаях и учить их говорить, но вижу, её нет на месте.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде было что-то невыносимое – будто он видел сквозь меня.
–– Её императорское величество будет недовольна.
Я похолодела. Не только от слов, но и от того, как он их произнёс – низко, почти шёпотом, словно делился тайной. Князь Виктор Чардинский вызывал во мне безотчётный страх, а императрицы я боялась ещё больше.
Ксения Михайловна и те, кто бывали в её доме, часто говорили, что императрица «не в себе».
Окружила себя прорицателями, гадателями, юродивыми, верит всем им, боится тёмных углов. Требуя освещать дворец ночью, как днём. И чтобы в нём никогда не было тишины.
И как назло, в первый день приезда меня отметил один из этих «божьих людей». Если её величеству доложат об этом, если незаконнорождённый племянник скажет, то мне не сносить головы!
Пусть я преувеличиваю, но это разлучит меня с Марго, с Алексом. Не позволит выполнить просьбу Ксении Михайловны, а значит, не видать приданного.
И я не поступлю в Школу для благородных девиц.
Всё это пронеслось в моей голове и осело горечью на кончике языка.
–– Я не хотела никому навредить своей бессонницей, ваше сиятельство. Простите меня ещё раз и не наказывайте никого.
Князь Виктор, до того занятый проверкой, закрыты ли клетки, тем, что насыпал зерно в кормушки там, где оно ополовинило, вдруг повернулся ко мне.
Внезапно шагнул ближе. Так близко, что я почувствовала запах его одеколона – тёплый, с оттенком дыма и чего-то горького, как полынь.
–– Кто ваши родители, Елизавета Владимировна? – его голос стал жёстче. – Только не повторяйте ерунды, официальная версия мне известна. Я спрашиваю, пока спрашиваю вас открыто, не вздумайте лгать.
Сердце бешено застучало.
–– Я не понимаю, о чём вы, ваше сиятельство. Я купеческая дочь, как и говорится в моей метрике, – мои слова прозвучали жалко, словно я оправдывалась.
Язык онемел от ужаса. Казалось, что мой кошмар продолжается, я даже ущипнула себя украдкой, чтобы проснуться, но ничего не вышло.
Ни галерея с птицами, ни князь Виктор, о котором Алекс говорил, что Марго должна непременно им увлечься, ни исчезли. Более того, каким-то образом я сама помимо воли оказалась под пристальным вниманием того, кто и смотреть в мою сторону не должен.
И это внимание было странным, если не сказать больше. Князь узнал о моей магии? Никто, кроме меня и матушки, не видели во мне ничего странного.
Князь наклонился ближе, его дыхание коснулось моей щеки.
–– Не хотите говорить? Ваше право. Идите покамест, но подумайте над тем, что от себя не убежишь. Никому из нас это не дано, Елизавета Владимировна.