- -
- 100%
- +
Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.
«Ты чужая.
Ты не я.
Уйди»
— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?
Никто не ответил.
Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.
Потому что в голове вдруг стало тесно.
Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.
Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.
«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»
— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.
«Я — королева!»
— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!
Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.
Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.
Наконец воцарилась тишина.
А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.
«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».
Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.
— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?
Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.
Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.
И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!
Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.
А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.
В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.
На время.
— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.
— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.
Успокоились.
Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.
И я успокоилась.
Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.
В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.
Станет терпимее и ласковее.
Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.
Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.
Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:
— Ваше величество, вы хорошо почивали?
Того требовал этикет.
— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.
— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.
Они засуетились и принялись меня облачать.
Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.
Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.
Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.
Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.
«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».
Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.
Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.
Я вошла, и меня накрыло.
Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.
Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.
Положила руки на плоский худой живот.
Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.
Только моё дыхание. И ещё что-то.
Чужое.
Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.
Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.
«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.
Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.
Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.
Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.
«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».
Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.
«Ты чужая.
Ты не я.
Уйди»
— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?
Никто не ответил.
Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.
Потому что в голове вдруг стало тесно.
Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.
Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.
«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»
— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.
«Я — королева!»
— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!
Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.
Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.
Наконец воцарилась тишина.
А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.
«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».
Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.
— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?
Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.
Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.
И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!
Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.
А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.
В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.
На время.
— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.
— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.
Успокоились.
Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.
И я успокоилась.
Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.
В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.
Станет терпимее и ласковее.
Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.
Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.
Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:
— Ваше величество, вы хорошо почивали?
Того требовал этикет.
— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.
— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.
Они засуетились и принялись меня облачать.
Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.
Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.
Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.
Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.
«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».
Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.
Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.
Я вошла, и меня накрыло.
Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.
Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.
Положила руки на плоский худой живот.
Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.
Только моё дыхание. И ещё что-то.
Чужое.
Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.
Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.
«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.
Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.
Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.
Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.
«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».
Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.
«Ты чужая.
Ты не я.
Уйди»
— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?
Никто не ответил.
Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.
Потому что в голове вдруг стало тесно.
Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.
Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.
«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»
— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.
«Я — королева!»
— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!
Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.
Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.
Наконец воцарилась тишина.
А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.
«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».
Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.
— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?
Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.
Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.
И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!
Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.
А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.
В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.
На время.
— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.
— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.
Успокоились.
Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.
И я успокоилась.
Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.
В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.
Станет терпимее и ласковее.
Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.
Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.
Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:
— Ваше величество, вы хорошо почивали?
Того требовал этикет.
— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.
— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.
Они засуетились и принялись меня облачать.
Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.
Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.
Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.
Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.
«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».
Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.
Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.
Я вошла, и меня накрыло.
Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.
Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.
Положила руки на плоский худой живот.
Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.
Только моё дыхание. И ещё что-то.
Чужое.
Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.
Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.
«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.
Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.
Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.
Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.
«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».
Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.
«Ты чужая.
Ты не я.
Уйди»
— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?
Никто не ответил.
Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.
Потому что в голове вдруг стало тесно.
Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.
Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.
«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»
— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.
«Я — королева!»
— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!
Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.
Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.
Наконец воцарилась тишина.
А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.
«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».
Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.
— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?
Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.
Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.
И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!
Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.
А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.
В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.
На время.
— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.
— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.
Успокоились.
Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.
И я успокоилась.
Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.
В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.
Станет терпимее и ласковее.
Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.
Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.
Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:
— Ваше величество, вы хорошо почивали?
Того требовал этикет.
— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.
— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.
Они засуетились и принялись меня облачать.
Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.
Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.
Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.
Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.
«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».
Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.
Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.
Я вошла, и меня накрыло.
Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.
Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.
Положила руки на плоский худой живот.
Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.
Только моё дыхание. И ещё что-то.
Чужое.
Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.
Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.
«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.
Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.
Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.
Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.
«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».
Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.
«Ты чужая.
Ты не я.
Уйди»
— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?
Никто не ответил.
Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.
Потому что в голове вдруг стало тесно.
Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.
Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.