- -
- 100%
- +
Глава 1. Приплыли!
Я любила, лелеяла в себе и одновременно ненавидела это чувство.
Зависть, смешанную с восхищением.
Когда заходишь в родильную палату, а там очередная девчонка лет девятнадцати, с испуганными, но счастливыми глазами, и она сжимает в кулачке крошечную ручку с ноготками как перламутровые ракушки.
И она такая уставшая, мокрая от пота, но улыбается, потому что у неё получилось. Потому что теперь она мать.
А я — нет.
И никогда нет.
— Дышите глубже, Марья Ивановна, сейчас мы вас переложим на каталку.
Голос у меня ровный, профессиональный. За пятнадцать лет в акушерстве я научилась прятать всё, что творится внутри.
Своё пекло. Свою пустоту.
Потому что это только моя проблема.
Санитарка Зина, новая, ещё не привыкшая к моему тону, помогала упаковывать роженицу.
Немолодая, толковая, шустрая для женщины за семьдесят.
Когда палата опустела, я перешла в сестринскую. Опустевшую под вечер, я щёлкнула ролик чайника, да так и осталась стоять у окна.
За стеклом — серый питерский вечер, фонари уже зажглись, и кто-то вёл по лужам ребёнка за руку. Ребёнок прыгал в калошах. Мать смеялась.
— Вы бы пошли домой пораньше завтра, Анна Сергеевна, — сказала Зина, вытирая пол. Чистюля. Глядя, как она моет пол, чувствуя запах антисептика, я странным образом успокаивалась.
И собственная жизнь казалась терпимой.
— В восемь смена заканчивается, а вы всё до десяти возитесь. Вот и устаёте потом. Дома бы отдохнули. ДОма и стены помогают.
— Дома? — переспросила я не оборачиваясь. — В пустую однушку, где меня никто не ждёт? Спасибо.
Зина промолчала. Но я чувствовала её взгляд — тот самый, жалостливый, от которого хотелось выть.
Всё понимающий, молчащий.
— Знаете, Зина Леонидовна, — сказала я, сама не зная зачем, — я бы хотела чудо. Просто взять и однажды проснуться там, где у меня куча детей. Где я — мать. Многодетная. Чтобы ко мне тянулись эти маленькие тёплые ручки, чтобы я знала, что такое своя кровь. А не чужие дети, которых я принимаю, укладываю в кювезы, отдаю мамочкам и ухожу в ночь сюда, прячусь в комнате для персонала, чтобы не плакать. Одна.
Зина отжала тряпку. Помолчала. Потом сказала негромко, с каким-то странным прищуром:
— Не все дети в радость. Иной бедокурит, второй дорастёт, возмужает, и давай — мать в психушку, а самому её наследством разжиться.
Говорила она это как-то странно. Будто с ней самой случилось.
Я обернулась, и она, убрав седые волосы в лица, засмеялась совсем по молодому:
— Да не, не со мной было. Но было при мне. Мать такая тоже хотела другую судьбу, бездетную. А рожала исправно. И богатая была безмерно. Мужа любила сильнее всех детей своих, которых от него родила, а он её предавал. Изменял, проявлял холодность души. А она сума сошла после его ранней кончины, душу свою вынула и ему во гроб положила. Да не давала хоронить их много месяцев
— Нашла по ком плакать! — пожала я плечами и подошла к столику налить чай.
Вспомнила своего бывшего мужа. Тот тоже ходоком был. Прощала сначала, а потом выгнала. К беременной девочке та ему двойню родила, но его и дети не остановили.
Ходок, он ходит не от кого-то. А к кому-то. К кому-то всегда новому.
— Сама своего счастья не понимает! Значит, воспитала дурно сына, надо было лучше воспитывать. И меньше за кобелём бегать!
— А ты бы иначе смогла?
Снова усмешка. Странная эта Зина. Новенькая. Месяц здесь, не больше. И говорит, что скоро уйдёт.
— Хочется думать, что смогла бы.
— А вы тогда монетку киньте в моё ведро, коли так хотите.
— Что?
— В ведро киньте, — повторила она. — С закрытыми глазами. И загадайте: «Не нужна мне своя судьба. Возьму чужую. Ту, кому я смогу помочь». И всё. Всё у вас будет, но обратно не вернуть.
Я усмехнулась. Вот ещё, бабкины сказки. Зина, оказывается, правда странная.
— И кому я, по-вашему, могу помочь? — спросила я, просто чтобы закончить этот разговор. — Я и так помогаю детям приходить на свет.
Зина пожала плечами. Взгляд у неё сделался совсем чужой, не санитарки. Какой-то чужой для любого живого существа.
— А это, Анна Сергеевна, судьба решит. И ваш Бог, тут я не властна. Отвернуться — отвернусь, подглядывать в такой момент не след, чтобы не сбить путь.
Она отвернулась и вышла, оставив ведро с мутной водой у порога.
Я постояла. Посмотрела на ведро.
И — сама не знаю зачем — запустила руку в карман халата. Мелочь всегда есть, расплачиваться в буфете. Нащупала пять рублей.
«Дура ты, Анна. Сорок лет прожила, а туда же — в приметы».
Закрыла глаза., сама не зная зачем.\
Кинула.
Пятёрка шлёпнулась в воду с глухим звуком, и в ту же секунду у меня подкосились ноги, мир перевернулся, и запахло воском.
Гвоздикой. И ещё — чем-то сладковато-гнилостным, от чего у опытной акушерки холодеет внутри.
Запахом скорой смерти.
Или очень тяжёлых родов.
Я открыла глаза и обнаружила, что полулежу в кресле.
Потолок надо мной был тёмный, дубовый, с вырезанными драконами.
И комната странной, роскошной не по-современному. Душной.
Балдахин у огромной кровати — бордовый бархат с золотым шитьём.
Свечи. Везде свечи, целый лес воска.
И я полулежу на чём-то жёстком, на кресле у камина, которое пахнет лавандой и мужским потом. Чужим потом.
И первая мысль была не «где я?».
Первая мысль была — «у меня нет халата».
Вторая — «боже, какое тяжёлое платье, оно меня душит».
А третья уже не успела оформиться, потому что дверь с грохотом распахнулась, вбежали какие-то полубезумные девицы в средневековых платьях и доложили, что король желает навестить меня.
— Его величество пришёл подарить любовь и ласку.
Одна была особенно дерзка. Молодая, с декольте таким, что стыдно в коридор выйти.
Но отчитать я её не успела.
Все присели в поклонах, и на пороге моей спальни, отчего-то я знала, что это она, и я здесь довольно долго, возник мужчина.
Такой красивой скотины я не видела за всю свою жизнь. А повидала я их немало, мужей, приходящих с цветами к роддому.
От них часто пахло алкоголем, растерянностью и похотью.
От того, кого назвали королём, несло пресыщенностью, что бывает у недавно сношавшегося кобеля. Или мужчины, кто занимался изменой.
И ничуть в этом не раскаивается.
Всё это мгновенно пронеслось в моей голове и осело в душе желанием скандала.
Мысли были неповоротливыми, чужими, как и тело. Худое, закованное в корсет, оно уже трепетало в предвкушении ласки. А руки чесались отвесить неверному мужу пощёчины.
Не моё тело. Не мои руки. Я чувствовала себя пленницей здесь. И она тоже это чувствовала. Она — прежняя хозяйка.
Это сон, конечно, сон. И мужчина, смотрящий на меня с некой смесью скуки и желания, тоже.
Золотистые волосы, чуть влажные, словно только с прогулки.
Глаза цвета штормового моря.
Тонкие губы, которые сейчас кривились в усмешке.
Камзол расшит серебром, шпага, сапоги со шпорами. И запах от него — мускус, красное вино и чужая женская пудра.
— Долго мне ждать, пока ты поприветствуешь супруга, как следует? — сказал он с лёгким, певучим акцентом. — Я пришёл оказать тебе супружескую милость. Твой отец, король Фердинанд ждёт вестей о внуке, что вызреет в твоём чреве. Я тоже. Разденьте королеву. И подайте вина.
Я оцепенела.
Пренебрежение, во всём, пренебрежение. Я сносила его от бывшего мужа, а потом выгнала.
Выгоню и этого красавца.
— Убирайся, — процедила сквозь зубы. Руки сами собой сжались в кулаки.
Он шагнул ко мне. Схватил за подбородок, задрал моё лицо к свечам.
— Глаза красные. Опять плакала?! Может, твой отец прав: ты всегда была немного безумна? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было такое знакомое, такое тошнотворное самодовольство, от которого у меня свело живот. — Молчи. Не говори ничего. К счастью для тебя, я не за разговором пришёл. Ты родила двоих, но обе — никчёмные девочки. Постарайся дать мне сына, а не очередной выкидыш.
Отошёл от меня к дальнему углу, где стоял столик, на котором одна из моих фрейлин уже подносила ему с улыбкой бокал красного вина.
Остальные отгородили меня от мужа и принялись расшнуровывать завязки платья.
Я была рада, что избавлюсь от этой тяжести. И всё ещё слишком слаба, чтобы дать отпор, чтобы громко протестовать.
Где я? Что за странный сон?!
Только во мне остаёшься такой беспомощной!
Муж осушил бокал и начал расстёгивать свой камзол. Одно движение — и золотая пряжка брякнула об пол.
А я вдруг поняла. Осознала ответ, где я и кто передо мной. Он всплыл в моей или её памяти, как мусор на поверхности омута.
Поняла по бархату, по гербу на стене (кастильские замки, львы Арагона), по этой жеманной, жестокой красоте его лица.
Филипп Красивый.
Герцог Бургундский.
А моё имя — Хуана из династии Трастамара. Королева Кастилии, Арагона и Наварры.
Глава 2. Ночная повинность
И снова знания совсем не мои, но что теперь говорить!
Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!
Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!
Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.
Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.
И снова чужие мысли!
Тебя здесь нет!
Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».
Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»
Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.
Я всё ещё не открывала глаз.
Тебя здесь нет!
Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.
Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.
И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.
А потом — как в груди разливается что-то другое.
Не мой страх. Не моя злость.
Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.
Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать что?«Я не Хуана»?
«Убирайся, придурок»?
Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?
Я не успела.
Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.
Какие мы женщины всё-таки дурочки!
Он уже сдёрнул с меня простыню, и холодный воздух ударил в голые ноги, а в голове у меня щёлкнуло — профессиональное, намертво вбитое:
«Он не уйдёт. Ему нужен наследник. А мне нужны сутки, чтобы понять, где я и как это тело выносит беременность. Не сопротивляйся. Перетерпи. Потом разберёшься».
Это что-то из другой жизни. Жизни, которая переплелась с этим странным сном.
Санитарка Зина. Монетка в ведро. «Возьму чужую судьбу. Ту, кому я смогу помочь».
Помочь? Ей? Хуане?
Помочь в чём?
Или себе — той Анне, что так и не стала матерью?
Я снова закрыла глаза.
И позволила ему лечь рядом.
Но когда его губы коснулись моей шеи, я прошептала — тихо так тихо, чтобы он не расслышал сквозь своё пьяное мычание:
— Если обидишь — убью, гад. Не сегодня. Но убью.
Это было не обещание Хуаны.
Это была моё.
Он засмеялся.
Тихо, гортанно, и этот смех опалил мою шею горячим вином и презрением.
— Убьёшь? Открой глаза, Хуана, ты принимала лекарство?— Филипп приподнялся на локте, разглядывая меня так, будто я заговорила на языке, которого он не знает, но который его забавляет. — Дорогая, ты даже муху прихлопнуть не можешь. Только истерить умеешь да по углам плакать. Мне досталась в жёны монашка!
Он сказал это буднично, как о погоде.
Он намекал, что Хуана из строгой семьи. Дочь Фердинанда и Изабеллы — великой властительницы, она была воспитана в католической строгости.
И столкнувшись с роскошью бургундского двора, с его передовыми взглядами и вольным обращением, опешила. Замкнулась в себе, когда поняла, что муж — ходок налево.
И во мне что-то щёлкнуло.
Не моё. Её. Королевское.
То, что спало глубоко в костях этого молодого, сильного тела. То, что заставляло королеву Кастилии швырять подсвечники в любовниц мужа и кусать подушки до крови.
— Не трогай меня, раз я тебе противна! — сказала я. — Я не безумна, а ты дурак, раз не видишь этого!
Чётко. Холодно. Так, как говорят с провинившимся санитаром в родзале.
Филипп удивился. Приподнял бровь — выщипанную, модную, бургундскую.
— О, у нас сегодня новое представление? — он провёл пальцем по моей ключице, и я дёрнулась, как от ожога. — Не ломайся, Хуана. Я знаю, ты ждала. Ты всегда ждёшь. Считаешь шаги до моей спальни. И минуты, пока я приду к тебе. Тебе сегодня повезло, жена!
Я толкнула его в грудь.
Это было слабо. Тело Хуаны не знало, как бьют по-настоящему, потому что хотело иного. Но сам жест — резкий, отчаянный — заставил его замереть.
И тут же мои руки внезапно обвили его шею и притянули к себе. Хуана, её тело отчаянно желало этого мужчину.
— Я сказала: не трогай, — промурлыкала я.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Не скука. Не раздражение.
Интерес.
— Ах ты стерва, — протянул он без злобы, скорее с удивлением. — Решила поиграть? Я научу тебя покорности жены перед мужем.
Он перехватил мои запястья, снял мои руки со своей шеи. Легко, будто я не королева, а провинившаяся служанка. И прижал их над моей головой, прижатыми к подушке.
Я выгнулась. Попыталась вырваться. Но получилось так, будто заигрываю.
И что самое дрянное, мне хотелось, чтобы он именно так и думал. Или это мысли Хуаны.
Филипп был тяжелее, сильнее, и от этого осознания внизу живота разлилась гадкая, предательская теплота.
Нет. Нет, только не это.
Или то самое в самый раз?
Одинокие ночи, холодные утра, а тут, жаркое тело самца, желающего свою самку. Он и сам пока не понимает, как будет хотеть меня.
Вот и хорошо.
Но мой пыл сразу охладила мысль: «Как бы чего от него не подцепить. От блудливого кота!»
— Пусти, Фил. Я не в настроении играть в твои похотливые игры, — промурлыкала я ему на ухо. Покусывая мочку. — Иди к своим блудницам.
Фил. Он снова удивился, так его никто не называл.
«Ваше величество, Филипп», — шептали его высокородные шлюхи.
Решено, буду звать его так.
— Ах, не в настроении? — Он наклонился ниже, и его волосы упали мне на лицо — пахли дорогим маслом и конским потом.
Король принялся целовать меня в шею, и я застонала от сладкой него.
— А что же ты тогда делаешь в моей постели, жена?
— Это моя постель. И ты пришёл сюда.
— Потому что должен, — он усмехнулся и провёл носом по моей щеке. — Как и ты должна. Должна терпеть. Должна рожать. Должна любить меня, даже когда я трахаю твоих фрейлин на твоём же гардеробе.
Это было слишком, но он уже раздвинул мне ноги, и вырваться не было сил. Ни душевных, ни физических.
Желание заполонило меня.
Я накажу тебя, дорогой король. Ты будешь искать тела своей супруги.
Но я всё же накажу тебя.
Прямо сейчас тоже. Унижение — что может быть сильнее этого удара?
Твои слова, это было так подло, так намеренно жестоко, что я плюнула.
Прямо в его красивое, холёное лицо. ***
Филипп замер.
На секунду мне показалось — убьёт. Или ударит. Я видела, как в его глазах разгорается ярость — синяя, ледяная, опасная.
Ярость напополам с похотью. Первобытной, жестокой, когда думаешь только о себе. И немного о той, кому желаешь сделать больно.
Но вместо этого он облизал губы.
Медленно. Смакуя.
И улыбнулся.
— Вот это уже интересно, — сказал он, и в голосе не осталось и следа скуки. — Где ты была раньше, Хуана? Где прятала эту дерзость?
Он отпустил мои руки, но я не успела обрадоваться.
Потому что он схватил меня за талию и одним движением перевернул на живот.
Я вскрикнула — от неожиданности, от унижения, от того, как легко он со мной справляется, будто я тряпичная кукла. И от предвкушения, от той дрожи, что охватило чужое худое, гибкое тело.
Оно помнило его прикосновения, оно желало их. И я тоже.
Красивым, сильным самцам отдаваться приятно. А что мне до обид другой?
Разберусь потом.
У меня давно не было секса, слишком давно. И вот сейчас я отчаянно хотела, чтобы этот мужчина проник в меня грубо, чтобы схватил за волосы и прошептал, как сильно хочет меня отыметь.
— Тихо, — сказал он мне в ухо, прижимая всем телом к перине. Будто подслушал мои мысли. — Ты хотела драться? Давай. Я не против. Мне надоела твоя роль покорной овечки.
Я попыталась вывернуться. Ударить локтем. Да что угодно!
Пусть получит сполна. Меня тоже получит, но вначале я покажу, что надо завоевать женщину. Пусть и таким примитивным первобытным способом. Животной похотью.
И он понял. Четыре года брака просто так не проходят.
Уже задрал мою сорочку выше пояса, и холодный воздух обжёг ягодицы.
— Фил, не смей
— Смотрю и смею, — он провёл ладонью по моей спине, грубо, почти небрежно. — Какая ты горячая, когда злишься. Знаешь, я уже забыл, каково это — хотеть собственную жену. Ты ли это, Хуана?
Не я. Но это неважно, верно?
Вначале, переступив порог, он не хотел меня. Он хотел власть. Игру. Сопротивление, которое можно сломать.
Но тело Хуаны — молодое, голодное, отчаянно жаждущее даже такой любви — отзывалось на каждое его прикосновение.
Я закусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя.
Рано. Пусть думает, что я в ужасе от его манер.
— Ненавижу твои измены, — прошептала я в подушку.
— Знаю, — он вошёл резко, без подготовки, и я выгнулась от боли и неожиданности. — Но меня любишь. И это делает тебя такой живой.
Он двигался тяжело, по-хозяйски, и каждая его ласка была как пощёчина, распалявшая ещё больше.
Грубо. Быстро. Без нежности.
Я уже не готова была сдерживаться. Выпустила стоны наружу, начала подмахивать ему бёдрами.
Он заполнил меня всю, и это было чертовски приятно. Я давно не трахалась вот так беззастенчиво, почти с незнакомым мужчиной с сильными, крепкими руками, сжимавшими мою талию.
Вишенка на торте — это мой законный супруг. Человек, которого я люблю, ненавижу и который делает мне чертовски приятно, как никто из тех, кто у меня был раньше.
И между ударами его бёдер, между моими стиснутыми зубами и влажными от злости глазами случилось то, чего я боялась больше всего.
Я больше не могла сдерживать крики страсти.
И кончила под ним на пару секунд раньше, чем почувствовала, как меня наполняет его семя.
Он замедлился. Усмехнулся.
— А вот и моя Хуана, — прошептал он мне на ухо, и в голосе звучало победное. — Та, что плачет, когда я ухожу. Та, что ждёт. Та, что любит. Покорная и всегда жаждущая угодить своему господину.
— Я не люблю тебя, — выдохнула я, сжимая простыни до белых костяшек.
— А это, — он прикусил мне мочку до лёгкой боли, и мир перед глазами, мой новый мир поплыл, — уже не важно.
Откинулся на спину, тяжело дыша, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое.
Меня бесстыдно поимел король, и я была бы не прочь однажды это повторить. Мне уже сделалось холодно без его объятий.\
Пылкий любовник — то, что нужно, чтобы залечить душевные раны.
«Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».
Голос Зины. Или моя совесть. Или проклятие.
Я лежала неподвижно рядом, перевернувшись на спину. Смотрела в потолок, на драконов, вырезанных в тёмном дереве.
Филипп повернулся ко мне спиной. Уже скучающий. Уже далёкий.
— Приведи себя в порядок и будь благоразумной, — бросил он через плечо. — Завтра приедет твой отец, король Фердинанд. Не позорь меня и себя. Прими снадобья.
Я ничего не ответила.
Я считала до десяти, как учила себя много лет назад, в другой жизни, когда пациентка умирала на столе, а руки тряслись, но нужно было продолжать.
Раз. Два. Три.
Глаза сухие. Я — Анна. Я — акушерка. Я видела и не такое.
Справлюсь. Или очнусь от этого странного сна.
Четыре. Пять. Шесть.
Я — Хуана. Я — королева. И он заплатит за каждую секунду этого унижения.
Семь. Восемь. Девять.
Он не заметил, как мои пальцы сжались в кулак.
Десять.
Я понесу ребёнка от этой бесстыдной связи.
Я улыбнулась в темноту.
И начала ждать.
Неужели это возможно? После стольких лет ожиданий и приговора врачей?
Тогда это и будет настоящим чудом!
Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!
Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!
Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.
Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.
И снова чужие мысли!
Тебя здесь нет!
Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».
Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»
Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.
Я всё ещё не открывала глаз.
Тебя здесь нет!
Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.
Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.
И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.
А потом — как в груди разливается что-то другое.
Не мой страх. Не моя злость.
Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.
Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать что?«Я не Хуана»?
«Убирайся, придурок»?
Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?
Я не успела.
Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.
Какие мы женщины всё-таки дурочки!
Он уже сдёрнул с меня простыню, и холодный воздух ударил в голые ноги, а в голове у меня щёлкнуло — профессиональное, намертво вбитое:
«Он не уйдёт. Ему нужен наследник. А мне нужны сутки, чтобы понять, где я и как это тело выносит беременность. Не сопротивляйся. Перетерпи. Потом разберёшься».
Это что-то из другой жизни. Жизни, которая переплелась с этим странным сном.
Санитарка Зина. Монетка в ведро. «Возьму чужую судьбу. Ту, кому я смогу помочь».
Помочь? Ей? Хуане?
Помочь в чём?
Или себе — той Анне, что так и не стала матерью?
Я снова закрыла глаза.
И позволила ему лечь рядом.
Но когда его губы коснулись моей шеи, я прошептала — тихо так тихо, чтобы он не расслышал сквозь своё пьяное мычание:
— Если обидишь — убью, гад. Не сегодня. Но убью.
Это было не обещание Хуаны.
Это была моё.
Он засмеялся.
Тихо, гортанно, и этот смех опалил мою шею горячим вином и презрением.
— Убьёшь? Открой глаза, Хуана, ты принимала лекарство?— Филипп приподнялся на локте, разглядывая меня так, будто я заговорила на языке, которого он не знает, но который его забавляет. — Дорогая, ты даже муху прихлопнуть не можешь. Только истерить умеешь да по углам плакать. Мне досталась в жёны монашка!