- -
- 100%
- +
В этот момент супруги Кауфман подошли к ним, и Скарлетт поспешила мило им улыбнуться.
Эдвард Гирд представил им Скарлетт, и старый джентльмен любезно ей поклонился, представившись в свою очередь. А Сара Кауфман, узнав Скарлетт, очень удивилась.
– Ба! Миссис Батлер, да неужели это и впрямь Вы?
– Здравствуйте, миссис Кауфман – любезно сказала Скарлетт – не удивляйтесь, ведь я тогда как раз ехала в гости к мистеру Гирду.
– Как поживает Ваша прелестная дочурка, миссис Батлер? – Тут же спросила ее старая дама, желая проявить любезность.
– Спасибо, хорошо! – Скарлетт смутилась, взглянув на Эдварда Гирда.
– А где же Ваш супруг? – Не унималась дотошная старуха – что-то я его не вижу, Вы ведь так и не представили нас друг другу тогда на корабле.
– Его здесь нет, миссис Кауфман, он в отъезде.
Эдвард Гирд, слушая их разговор, удивленно переводил взгляд с миссис Кауфман на Скарлетт, ничего не понимая, однако ни одной из дам никаких вопросов не задавал.
– Я сейчас Вам все объясню – сказала Скарлетт, глядя на его удивленное лицо. И после того, как супруги Кауфман отошли в сторону, рассказала Эдварду Гирду о своей встрече с Дениэлом Уиллсом и его дочкой, и о том, как миссис Кауфман приняла их за супругов.
Бал продолжался почти до рассвета и хоть многие гости Эдварда Гирда уже разъехались по домам, самые стойкие все еще не могли отказать себе в удовольствии потанцевать. Хозяин дома был сегодня очень весел и предавался танцам словно юнец, не уступая Скарлетт почти никому из своих гостей. Даже Элиссон, которая давно не видела своего отца таким веселым, пожалуй, с тех самых пор, как умерла мама, обратила на это внимание.
– Похоже, наша гостья из Атланты вселила в тебя жизнь, папа – сказала она – я уже много лет не видела тебя таким счастливым.
– Ты очень наблюдательна, дорогая – ответил ей седовласый джентльмен, засияв счастливой улыбкой, – причина моего прекрасного настроения именно в ней.
Как только последние гости покинули дом, Эдвард Гирд предложил Скарлетт и Элиссон перейти в столовую и, прежде чем отправиться спать спокойно посидеть за чашкой кофе. Элиссон извинилась, сославшись на усталость и отправилась спать. А Скарлетт, хоть и желала того же самого, вынуждена была согласиться с предложением Эдварда Гирда, постеснявшись ему отказать.
Кухарка подала им серебряный кофейник с дымящимся ароматным кофе и удалилась, а Эдвард Гирд принялся разливать его по чашкам.
– Какое пирожное Вам подать, Скарлетт?
– Никакого не надо! Я не хочу есть.
– Тогда возьмите конфеты – он подвинул к ней коробку шоколадных конфет.
– Спасибо, мистер Гирд.
– Надеюсь, Ваше настроение сегодня изменилось?
– Да, мне было очень весело, и вообще, я благодарна Вам за все! За эти полторы недели я так натанцевалась, что кажется мне хватит этого теперь на целый год!
– У Вас впереди еще несколько таких дней, и, возможно, они покажутся Вам даже более интересными.
– Спасибо, мистер Гирд – сказала Скарлетт, устало улыбнувшись.
– Я никогда не думала, что наше случайное знакомство обернется для меня таким праздником! Вы словно ангел спустились с небес и взяли меня под свою опеку, я подумала об этом еще вчера в ресторане.
– В самом деле?
– Да!
– Я тоже подумал об этом.
– Вы? – Скарлетт недоуменно на него взглянула.
– Я подумал, что желал бы взять Вас под свою опеку на всю оставшуюся жизнь. И предоставь Вы мне такую возможность, я непременно сделал бы Вас счастливой и не допустил, чтобы по Вашим щекам катились слезы, как вчера.
До Скарлетт начал доходить смысл его слов. Она внимательно взглянула на седовласого джентльмена, и его взгляд, полный любви, тут же испортил ей настроение. Скарлетт было неприятно его признание в своих чувствах к ней, и она отвела глаза в сторону.
– Я не тороплю Вас, Скарлетт, и понимаю, как неожиданно, а может и несвоевременно сейчас мое предложение. Я только хочу, чтобы Вы знали, что оно всегда будет иметься у Вас про запас.
Она не знала, что ответить и молчала, стараясь не смотреть ему в лицо. Эдвард Гирд взял ее руку и поцеловал.
– Спокойной ночи, Скарлетт, и прошу Вас не думать сегодня о нашем разговоре. Похоже мой влюбленный порыв сейчас Вам неприятен и тут уж ничего не поделаешь. Однако время хороший советчик, и я буду надеяться, что оно когда-нибудь подарит мне Вас.
– Спокойной ночи, мистер Гирд. – Скарлетт, встав из-за стола, отправилась к себе в комнату.
– Боже мой, на что он надеется?! – раздраженно прошептала она, как только приклонила голову к подушке.
Скарлетт на минуту представила близость с Эдвардом Гирдом и почувствовала отвращение. Она досадливо вздохнула и отвернулась к стене, ощутив разочарование. Ей так хотелось видеть в мистере Гирде хорошего сердечного друга, проявляющего к ней только отеческие чувства, способного понять ее и пожалеть! И вот вам, пожалуйста, он надеется на ее любовь!
На следующий день был запланирован пикник, своего рода барбекю, у одного из друзей Эдварда Гирда, и ровно в двенадцать часов Мейган робко постучала в дверь ее спальни. Скарлетт открыла глаза и вспомнив вчерашний разговор с седовласым джентльменом, почувствовала себя неуютно. Ей совсем не хотелось сейчас с ним встречаться, и она была бы не прочь отказаться от этого пикника. Она бы даже с удовольствием уехала домой, но представив, как обидится ее благодетель, тут же отогнала эту мысль прочь.
Мейган привела ее в порядок и сообщила, что для завтрака уже не осталось времени и что хозяин дома дожидается ее в гостиной. Скарлетт, взяв себя в руки, постаралась спрятать свою неприязнь и спустившись вниз, поздоровалась с Эдвардом Гирдом. Его лицо было приветливым и добродушным, и он, казалось, совсем забыл вчерашний разговор.
– Мы уже все проспали, Скарлетт! Нам следует поторопиться – сказал он, подавая ей руку.
Барбекю началось ровно в полдень, и они конечно же опоздали, оказавшись самыми последними из приглашенных гостей. Хозяин дома – Брюс Бедфорд, высокий худощавый господин, увидев новых гостей проворно выскочил из-за стола и поспешил им навстречу.
– Мистер Гирд, миссис Батлер, добро пожаловать, а я уж решил, что вы передумали удостоить меня своим визитом. Проходите, пожалуйста, и располагайтесь поудобнее.
За столом, который размещался на широкой зеленой лужайке, все места были уже заняты, и хозяин дома подвел их к большому тенистому вязу, на ходу приказав слугам принести два мягких пуфика и небольшой столик на низких ножках.
Слуги, моментально выполнив поручение хозяина, усадили Скарлетт и ее седовласого спутника. И уже через пару минут их импровизированный столик был заставлен всевозможными аппетитными закусками, среди которых источали аромат два больших куска дымящейся баранины.
Эдвард Гирд налил вина и произнес тост за хозяина дома, после чего, опустившись на пуфик, тихо прошептал Скарлетт, что поднимает этот тост также и за нее.
Знаки внимания седовласого джентльмена, еще совсем недавно казавшиеся ей очень приятными, сегодня не вызывали у нее ничего, кроме раздражения, и спустя некоторое время Скарлетт поняла, что далее выносить его общество она уже не сможет. – Мне следует сегодня же оповестить его об отъезде – решила она. – При таком положении вещей нам следует немедленно расстаться.
Да знай она какие виды имеет на нее Эдвард Гирд, ни за что бы не поехала в Новый Орлеан! И тут она вспомнила, как Ретт намекал ей на намерения ее нового знакомого и подумала, что он, как всегда, оказался прав и дальновиден.
Ретт! – Воспоминания о нем, усугубленные бокалом хмельного вина, тут же разбередили ей душу, и она окинула взглядом чужую, веселящуюся толпу людей. Все они были объяты весельем и связаны общностью интересов, роднящих их на этом совместном празднике, все, но только не она, Скарлетт!
И Эдвард Гирд – ее случайный спаситель, за которого она еще вчера пыталась ухватиться как утопающий за соломинку, был также далек от нее, как и все эти люди. – Зачем она здесь? Что делает она среди этих незнакомцев, которых едва знает по имени? – Господи! – Для чего понадобилось гнетущей, неугомонной силе по имени «Одиночество» занести ее сюда, на этот случайный пирующий островок, такой радушный с виду, но такой ей чужой!
Ретт! – Вот кого хотелось бы увидеть ей сейчас вместо всей этой пестрой толпы людей! Ретт был единственным человеком на свете, к которому стремилась ее душа, способная обрести утешение только в его крепких объятиях!
Глава 60
А Ретт в это время ехал в поезде, томимый нетерпением, ибо прозрение, которое снизошло на него сегодня утром и решение, принятое, в связи с этим, делало его поездку совершенно невыносимой. Жаркие послеполуденные лучи, распластавшиеся по всему вагону, от которых невозможно было укрыться, усугубляли эту ситуацию еще больше, и имей он крылья, так и выпрыгнул бы на ходу из этого душного, едва плетущегося поезда и что есть мочи, помчался бы в Атланту.
Да, это случилось сегодня утром. Истина, засевшая в глубине его сознания, словно заноза, терзавшая израненную душу все эти годы, внезапно вышла наружу, заставив его упрямый рассудок безоговорочно ее принять. Она явилась реальной и неоспоримой, против которой нельзя было привести ни одного достойного довода и не признать ее сути, а вместе с тем и неизбежности.
Он любил Скарлетт все эти годы, несмотря на то что вел сознательную, непримиримую борьбу против этой любви, взяв на себя смелость вершителя собственной судьбы. А сегодня утром он сдался, не в силах больше бороться и признал себя пораженным в этой неравной борьбе со своей любовью.
Какой смысл водить себя за нос и прятаться за собственные убеждения как страус под крыло! – Сказал он себе, как только эта истина предстала перед ним во всей своей реальности. И как только он себе это сказал, тут же почувствовал полную свободу. Ему стало легко, словно чья-то железная рука, державшая его непокорное сердце столько времени, внезапно отпустила его на волю, и он вздохнул полной грудью.
Он любил Скарлетт сознательно и бессознательно, с тех самых пор, как однажды весенним майским утром увидел ее в Двенадцати Дубах, но любовь эта была совсем не простой, ее нельзя было сравнить с полноводной, широкой рекой, текущей по течению стремительным, бурлящим потоком и выходящей за берега от полноты своих чувств. Она, напротив, была подобна небольшому, но живому и сильному ключу, бьющему из самых недр, и несмотря на преграды и заторы, обоюдно чинимые с двух сторон, продолжала жить, сметая все на своем нелегком пути.
Даже в тот осенний холодный день, когда он, гонимый безысходным горем, и уставший от бесконечного, бесполезного поединка, который на протяжении многих лет негласно существовал между ним и Эшли Уилксом, безжалостно захлопнул перед Скарлетт дверь и растворился в густом, сером тумане, он по-прежнему безотчетно ее любил. Он понял это только сейчас, когда жгучая, нестерпимая боль по Бонни прошла, поначалу, уступив место гнетущей тоске, потом апатии и безразличию к жизни, и только теперь возрождению к ней, а вместе с тем и к неизменному чувству любви.
Скарлетт! Скарлетт! Скарлетт! – Навязчиво выстукивали колеса, заставляя его сердце замирать от сладостного предчувствия встречи. Боже мой, как хотелось ему скорее заключить ее в свои объятия и целовать, целовать… Желание овладело им с такой силой, что по всему телу пробежала дрожь. Он на минуту закрыл глаза, и его изголодавшийся мозг моментально включился в работу, выуживая из памяти волнующие воспоминания.
Он вспомнил ту ночь, когда насильно унес Скарлетт в спальню и овладев ею против воли, внезапно добился ответных ласк, неопытных, робких, но желанных, впервые заявивших о себе не только ему, но и ей самой. О, как сладок тогда был для него этот миг, миг блаженства, от сознания того, что он доставил ей наслаждение!
А этот ее страстный, призывный взгляд, обращенный к нему, полный любви и неистового всепоглощающего желания, который он неожиданно обнаружил, занимаясь зарядкой на балконе. Обнаружил и тут же сбежал как последний трус, страшась за свою слабость поддаться ответному порыву и за боль от соблазна, которую бы он ей невольно причинил. Да, он струсил тогда и испугался за свою свободу, поклявшись самому себе, что больше никогда ее не потеряет.
А в Чарльстоне! Сколько горя он причинил Скарлетт в ту последнюю ночь, после свадьбы Розмари, которую они провели в одной спальне! Он вспомнил ее глаза, даже в ночи полыхнувшие зеленым огнем, страстные и безрассудные, ее трепещущие губы на своей груди и глухие учащенные удары сердца, и себя, цинично и холодно отказавшего ей и доведшего тем самым до отчаяния. Он до сих пор не понимает, откуда у него взялась тогда такая сила воли, и он смог устоять перед ее невостребованной страстью и своим безумным желанием овладеть ею! Ведь ему, положа руку на сердце, еще ни одна женщина на свете не была так желанна, как Скарлетт в тот миг, но он от нее отказался! Господи, какой же он дурак, ну зачем, спрашивается, нужно было гоняться от нее все это время?! Да он жить без нее не может!
Своя семья, свой клан, да никто ему не нужен, кроме Скарлетт! Конечно, и мама и Розмари любили его, и он первое время черпал утешение в их любви, и старался делать все возможное, чтобы и они были счастливы, и даже не раз пытался убедить себя принять их жизненные позиции. Однако в глубине души он понимал, что не сможет навсегда остаться в Чарльстоне и никогда не найдет в отчем доме своей пристани.
Люди, среди которых жили его сестра и мать, не внушали ему уважения и не вызывали желания общаться с ними. Они были все такими же кастовыми чарльстонцами, которых он покинул в далекой юности, живущими по своим законам и не признающими иных, а потому требующими и от других того же. Нет, все это было не для него! Их жизнь была подобна жизни заключенных узников, закованных в цепи определенный правил, приличий и благопристойности, и он уже отверг такую жизнь однажды, став свободным, и свобода эта оказалась для него куда приятней, чем их дутые клановые законы.
А теперь, много лет спустя, ему и вовсе ни к чему меняться и делать то, чего совсем не хочется. Да, он надеялся, что сможет вернуться туда, откуда пришел, и стать таким же, как они. Ведь что ни говори, он принадлежал к их клану, и словно зверь одной породы, должен был кричать с ними в один голос. Но он не смог и понял это сразу же, как только размашистая клановая рука стала указывать ему на проторенную тропинку, вызывая, тем самым, сильнейший протест с его стороны!
Мама и Розмари нуждались в его помощи, и он жил в Чарльстоне только ради этого! Все остальное было ему чуждо и не имело никакого значения. Мало того, его часто раздражала и выводила из себя роль степенного уважаемого джентльмена, которую ему теперь, в силу определенных обстоятельств, приходилось играть, чтобы родные за него не краснели.
Ах, как это было невыносимо, говорить то, о чем ты не думаешь, одобрять то, с чем ты совсем не согласен, терпеть того, кто тебе вообще неприятен, и мило ему при этом улыбаться. Нет, даже ради мамы и Розмари он не мог выносить этого в больших дозах, а потому, совсем неожиданно для них, часто собирался и выходил в море на яхте или уезжал из города путешествовать.
А уж где он только не побывал за это время! Париж, Лондон, Барселона, Рим, Неаполь, и даже Токио были объектами его путешествий. Сразу, по прибытии в какой-нибудь интересный город, он уделял немало времени экскурсиям, посещению театров, музеев, картинных галерей и выставок. А потом, когда и это ему пресыщалось, просиживал до утра в игорных домах за покером или вистом, проводил немало времени на скачках, в барах, где, бывало, заводил себе новых друзей и напивался до чертиков, а потом посещал самых элитных проституток в первоклассных публичных домах.
Однако где бы он ни был, и как бы интересно не проводил время, сердце его терзалось одиночеством, и он пребывал в состоянии постоянной неудовлетворенности, а поздними вечерами, одиноко засыпая в шикарной постели какого-нибудь фешенебельного отеля, ловил себя на том, что думает о Скарлетт. Эти мысли приходили совсем неожиданно, исподволь, пугая его своей повторяемостью и желанием немедленно посетить Атланту, и он всякий раз отгонял их прочь, пытаясь убедить себя, что теперь это ему совсем ни к чему.
Я поеду в Чарльстон к маме и Розмари – говорил он себе – а в Атланте мне делать нечего. Скарлетт стала теперь такой самостоятельной, что ни в чем не нуждается.
Стала самостоятельной! Как странно, но его почему-то задел отказ Скарлетт от его денег. А почему, он и сам объяснить не мог. Возможно, это каким-то образом уязвляло его мужскую гордость, и отказ от денег ассоциировался у него с отказом от него самого. Хотя, в сущности, ему все это теперь должно было быть безразлично! Возможно и лесопилки, висящие на его совести, сыграли здесь не последнюю роль, а возможно он злился на то, что этот поступок Скарлетт неоспоримо возвышал ее в его глазах, заставляя уважать и ценить самостоятельность и чувство собственного достоинства сильного человека. Ведь только сильная духом женщина могла пойти на такое – отказаться от его денег, да еще, при этом, заняться строительством второго магазина, чтобы самой себя обеспечить и больше никогда не обращаться к нему за помощью. И потом, он знал, что такое для Скарлетт отказ от денег и чего ей это стоило!
Да, он в который уже раз не мог не восхищаться силой ее духа! И не мог не признать, что мысли о Скарлетт все чаще и чаще не дают ему покоя, хоть он с упрямой настойчивостью, всякий раз отгонял их прочь, заставляя себя думать о чем-то другом, и в первую очередь о больной матери.
А Элеоноре Батлер, между тем, становилось все хуже с каждым днем, и ни знаменитые доктора, которых он приглашал из Вашингтона за большие деньги, ни новейшие лекарства, которые он выписывал из Европы, не улучшали ее состояния. Вскоре, перепробовав все возможные средства, они с Розмари потеряли всякую надежду на ее выздоровление и поняли, что дело близится к концу, и мама доживает свои последние дни.
А миссис Элеонора, угасая с каждым днем, тоже переживала за своего старшего сына, который заботился теперь о ней больше всех. Ее чуткое старческое сердце удивлял тот факт, что сын в последнее время возвращается из Атланты, едва успев там побывать, и его молчаливая задумчивость после этих спешных поездок, также не ускользала от любящего материнского взгляда. Старая дама терзалась вопросом, что произошло между его сыном и нвесткой после того, как умерла Бонни и Ретт зачастил в Чарльстон.
Да, что-то у них не клеится! – догадывалась она. – Что-то происходит между ними такое, о чем они оба молчат. Она не раз вспоминала тревожную настороженность Скарлетт, которая бросалась ей в глаза еще в то время, когда она гостила в ее доме после смерти Евлалии, и ее поспешный отъезд в Атланту после свадьбы Розмари. Ну, какие, спрашивается, дела не позволили тогда Скарлетт остаться в Чарльстоне вместе с мужем хотя бы еще на неделю? Да и Ретт никак не объяснил ей отъезд своей жены.
Да, что – то у них не ладится – рассуждала Элеонора Батлер, и это тревожило ее и не давало покоя. Ей так хотелось поговорить с сыном и выяснить в чем все-таки дело, но она понимала всю бесполезность своего желания и только терзалась догадками. Ретт никогда ей ничего не скажет. Разве станет он ее расстраивать, тем более теперь, когда она совсем больна. Да и потом, Ретт не из тех, кто жалуется. Он всегда, даже в детстве, был скрытен и недосягаем для нее, и как правило, пытался в одиночку решать свои проблемы. Может ей стоило поговорить об этом со Скарлетт? – Может, и стоило, тогда, когда она сюда приезжала, а теперь – старая дама была в этом уверена – теперь она так и умрет, не дождавшись своей евестки.
А смерть уже шагала за ней по пятам, и она ощущала ее присутствие за своей спиной. И вот наступил такой день, когда Элеонора Батлер поняла, что больше уже никогда не встанет с постели. Однажды ночью, когда ей было совсем худо, она приказала служанке, дежурившей возле нее, позвать Розмари, и когда запыхавшаяся, встревоженная дочь опустилась на стул перед ее кроватью, в первую очередь поведала ей о своих догадках.
– Я скоро покину вас, Розмари – сказала старая дама.
– Ах, мама, нет!
– Не перебивай меня, дочка, и не пугайся так. Смерть не страшна, когда приходит ее пора, главное, суметь это понять и принять как должное. А мне и вовсе посчастливилось, ведь я немало прожила на этом Свете и многое повидала, а теперь пора и на покой.
По щекам Розмари покатились молчаливые слезы, и она склонила голову, стараясь скрыть их от матери.
– Не плачь, дорогая, а лучше послушай-ка, что я тебе скажу. Я ухожу от тебя и Генри с легким сердцем, ибо душа моя совершенно спокойна за Вас, а вот Ретт меня очень тревожит.
– Ретт? – Розмари удивленно на нее взглянула.
– Да, дочка. Он одинок и потерян, и я думаю, что причиной тому является Скарлетт.
Почему?
– Мне кажется, что между ними что-то произошло. Ретт приезжает сюда очень часто и подолгу путешествует невесть, где, а в Атланту наведывается изредка, словно гость, и потом, он такой задумчивый, не кажется ли тебе, что это ненормально?
– Не знаю, мама, я как-то не задумывалась о его путешествиях, а частые приезды сюда я объясняю твоей болезнью.
– Ах, Ромари, материнское сердце не обманешь, у них не все в порядке, и я это чувствую! И скажу тебе наперед, что и после моей смерти он также часто будет наведываться сюда, если, конечно, не найдет себе другого пристанища.
А ты, Розмари, если так случится, будь к нему повнимательней. Не отпихивайте его с Джоном от себя! Жизнь и так была к нему слишком долго несправедлива, да и потом, он так много сделал для всех нас. Да если б не он, ты давно уже ходила бы ко мне на могилу.
– Ах, мама, я очень его люблю, и всегда буду к нему прекрасно относиться. Я сделаю все, чего он только пожелает! – В порыве преданности воскликнула Розмари.
– Он никогда ничего не пожелает, дорогая, а все, что ему будет от тебя нужно, это любящий взгляд твоих кротких глаз. Иди сюда. – Миссис Элеонора жестом попросила дочь наклониться и поцеловала ее в голову.
Спустя два дня после этого разговора, старая дама умерла, и это горе потрясло Ретта до глубины души, заставив остро ощутить свою никчемность. О ком теперь заботиться, к кому спешить, перед кем чувствовать себя долгожданным и желанным гостем? Розмари? – Да, она всем сердцем любила брата и всегда была рада его приезду, но у нее был Джон и Кетлин, она ждала ребенка и была полна планов на будущее. Ее любовь не могла заменить ему любви мамы, о которой старая дама так просила свою дочь, да и сам он не мог заботиться о сестре больше, чем допускалось правилами, ведь у нее был муж, и это могло задеть его самолюбие.
Сразу после смерти мамы он предложил Джону и Розмари переехать в ее дом, который был гораздо больше, комфортабельней и богаче дома Джона.
– Я покупал этот дом для Вас с мамой, Розмари, и теперь после ее смерти он принадлежит тебе – сказал он сестре сразу после похорон. – Ну какой смысл Вам ютиться в маленьком, сыром домике Джона, если этот дом будет все равно пустовать.
– Спасибо, Ретт, я бы тоже этого очень хотела, но не знаю, как отнесется к такому предложению Джон.
– А ты попытайся его убедить, да и я скажу ему, что буду рад, если вы переселитесь. И потом, ведь скоро у тебя родится малыш и в мамином доме тебе будет намного комфортней. Джон не сможет не признать этого. Поговори с ним, Розмари, а я пока куда-нибудь уеду, я просто не в состоянии находится один в доме, где еще вчера была жива мама.
Он уехал в Англию, но к удивлению Розмари, пробыл там совсем недолго. К тому времени, когда он вернулся, они с Джоном еще даже не успели перебраться в мамин дом. Свой внезапный приезд Ретт объяснил меланхолией, которая не покидала его после смерти мамы, и по этой причине путешествие не доставило ему никакого удовольствия.
В первый же день своего приезда Ретт уговорил Джона немедленно заняться переселением, и они все втроем принялись за дело. Вещей, необходимых Розмари, которые требовалось перевезти из дома Джона, оказалось совсем немного, и к вечеру этого же дня мужчинам полностью удалось завершить переезд.
Ретт решил надолго обосноваться у зятя и сестры, и некоторое время даже помогал Джону заниматься делами. Розмари радовал тот факт, что у мужа и брата прекрасно ладятся дела, и если бы не печаль, царящая в доме после смерти мамы и не натянутые отношения, которые сложились между двумя ее братьями, Генри и Реттом, она вполне была бы счастлива. А отношения эти, даже не смотря на долгие старания мамы, так и не наладились по той простой причине, что Генри был типичным приверженцем принципиальных устоев своего отца, и по характеру, точной его копией, и это он, а не Ретт, поддерживал холодную войну, столько лет царившую в семье. При жизни мамы он хоть и не охотно, но все же наведывался в дом, купленный для родных Реттом, а после ее смерти и вовсе забыл туда дорогу. Первое время Розмари переживала по этому поводу, однако хоть что-то изменить в отношениях между двумя своими братьями было не в ее силах, и спустя некоторое время, она невольно с этим смирилась.