Павлик

Приемная была просторна и шикарна. А секретарша – молода, красива и сексапильна. Павлик с интересом разглядывал и первое, и второе. На девушку смотреть было интереснее, но как только она села за массивный стол, скрыв таким образом от Павлика свою нижнюю половину, мотивация уменьшилась ровно в два раза. Впрочем, верхняя половина девушки тоже была что надо. «Лет двадцать пять, максимум – двадцать семь», – прикинул Павлик. Высокая, сто семьдесят точно, даже пожалуй чуть выше. Длинные русые волосы, кругленькое личико со смешно вздернутым носиком, пухлые губы, чуть тронутые неяркой помадой, и огромные глаза. «Как у трепетной лани, – подумал Павлик и улыбнулся. – Вот ведь, – продолжил он размышлять, исподтишка поглядывая на хозяйку приемной, – трепетную лань, поди, никто толком и не видел, а глаза такие: как встретишь – и уже не сомневаешься, чьи они. Устойчивый архетип», – он улыбнулся еще раз, но уже про себя, и продолжил наблюдать за обладательницей трепетных глаз. Та что-то сосредоточенно печатала, изредка отрываясь от монитора и заглядывая в лежащие перед ней на столе листы. Она тихонько шевелила губами, словно проговаривая про себя текст, и выглядело это на редкость серьезно, но Павлик снова подумал о том, что трепетности и трогательности в ее облике гораздо больше, а неприступность – лишь фасад, за которым подлинная суть скрыта от посторонних и докучливых глаз. Тонкие пальцы бегали по клавиатуре с невероятной скоростью. Вдруг, словно вспомнив о чем-то, секретарша на миг отвлеклась от монитора и посмотрела на Павлика:

– Может быть, все-таки кофе или чай?

Хотя спросила девушка вроде бы довольно приветливо, молодой человек внезапно смутился и неловко махнул рукой:

– Не, спасибо, уже достаточно на сегодня.

Она кивнула и снова повернулась к компьютеру, а Павлик смутился еще сильнее и неожиданно разозлился на себя:

– Хотя нет, раз так, давайте кофе!

Непоследовательность посетителя, похоже, никак не удивила девушку, а если и удивила, то ей удалось никак этого не показать.

– Черный? Сахар, сливки?

– Черный с сахаром, сливок не нужно.

Павлик поерзал на диване и уставился в огромное окно. Москва была где-то далеко внизу. В нескончаемой пробке ползли машины по набережной Москва-реки, сновали толпы людей, похожих отсюда на муравьев. Павлику почему-то пришла на ум огромная анаконда, бесцельно ползущая из безымянного ниоткуда в не менее загадочное никуда. Очевидными становились тяжкие внутренние противоречия, которые раздирали ее, однако некая скрытая и только ей самой понятная внутренняя мотивация заставляла эту змею лениво изгибаться, замирать на время, и все это только затем, чтобы снова начать движение к цели, весьма при этом смутно ею самой осознаваемой. Небо было пронзительно синим и приветливым. Небольшие кучевые облачка походили на редких косматых барашков, пасущихся на голубых просторах. От неба веяло покоем и благодатью, от судорожных перемещений гигантской анаконды внизу – обреченной неустроенностью, но все вместе – покой горнего и неустроенность дольнего московских улиц – создавало общее ощущение завершенности и странной гармонии. Впрочем, стоило только сместить фокус внимания на что-то одно – на медленно передвигающиеся по небу облака или на судорожные движения неприкаянной анаконды внизу – гармония тут же рушилась, и чтобы ощутить ее еще раз, приходилось делать усилие и снова собирать в фокусе внимания верх и низ.

Павлик оторвал взгляд от пейзажа за окном и принялся рассматривать приемную. Большое и довольно-таки пустое пространство: почти правильный квадрат, минимум обстановки, блестящий паркет со спокойным рисунком, светлые стены. Массивный стол хозяйки приемной, небольшая тумба с офисной техникой да гостевой диван, на котором устроился он сам. На столе царил сверхстрогий, почти спартанский порядок: лишь одинокий компьютер, телефонный аппарат да перекидной календарь украшали его широкую сверкающую поверхность. Ни картин на стенах, ни каких-нибудь обычных офисных безделушек на столе секретарши. В небольшой и неприметной нише рядом со столом примостился открытый шкаф с несколькими папками. Очевидно, из-за огромных окон – от самого пола и до потолка – размеры приемной казались еще больше, а может быть, дело было в потоках света, наполнявших пространство. Временами Павлику с легкостью представлялось, будто квадрат приемной – лоскуток ковра-самолета, который парит над кипящей от зноя Москвой в бездонном небе. От размышлений его отвлек звонок мобильного. Девушка поднесла трубку к уху скупым отточенным движением, а затем легкая улыбка чуть тронула ее губы.

– Да, Игорь Сергеевич, гость тут. Ждет. Да, кофе предложила. Хорошо, сейчас все сделаю.

Павлик внимательно смотрел на секретаршу, и потому не пропустил ни легкого румянца, внезапно полыхнувшего на ее щеках, ни искру смешинки в серьезных, если не сказать строгих, глазах. Он встряхнул головой и даже немного расстроился: уж больно хороша была девушка, а едва заметная метаморфоза, произошедшая с ней после звонка, лишь добавила ей очарования. Она подняла глаза на Павлика, и он снова поразился: и смешинка, и румянец исчезли без следа. Взгляд снова стал строгим, деловым и даже, пожалуй, оценивающим. «Ледяное гостеприимство», – почему-то пришло на ум Павлику, и он даже помотал головой, словно отгоняя от себя наваждение.

Девушка вышла из-за стола, и взору Павлика открылась нижняя половина хозяйки приемной, увидеть которую ему удалось лишь мельком, когда он только вошел. Эта нижняя половина, действительно, была что надо, а в сочетании с верхней, разглядеть которую получилось более-менее подробно, все выглядело так, что становилось понятно, как именно родилась поговорка «Ни убавить, ни добавить». Судя по всему, автор ее увидел нечто подобное, совершил несколько итераций в попытке улучшить увиденное, а потом, осознав тщетность и бесперспективность этого занятия, бросил безнадежное дело и ограничился той самой поговоркой для пользы грядущих поколений. «Вот уж правда, – подытожил Павлик, – ни убавить, ни добавить, причем нигде: ни сверху, ни снизу, ни с боков». Везде всего было столько, сколько нужно, и Павлик, сам себе не отдавая отчета, очень быстро провалился в бездумное созерцание открывшейся ему целостности образа хозяйки приемной. Серый костюм в легкую светлую полоску – пиджак и юбка – подчеркивал все, что надо было подчеркнуть, скрывал все, что требовалось скрыть, и оставлял простор для фантазии ровно в таком объеме, что мысли молодого человека моментально приняли направление не совсем приличное. Девушка спокойно стояла и ждала, когда гость закончит осмотр, и лишь курносый и аккуратный носик, казалось, вздернулся еще больше, а в глазах, правда, пока еще едва заметно, посверкивали льдинки.

Павлик внезапно осознал, что пауза затянулась совсем неприлично, покраснел и вскочил с дивана. Секретарша уже направилась к неприметной двери, за которой, как он понял ранее, находился кабинет владельца всего этого великолепия.

– Игорь Сергеевич будет буквально через пять-семь минут, – она слегка повернула голову, и Павлик едва не пустил слюну. В этот момент на нее упали солнечные лучи, и все вместе: грациозный поворот головы, золотой нимб над русыми волосами, непослушная прядь – создало внезапно ощущение, что рядом с ним оказалась некая древняя и чудом ожившая икона, которая за тьму веков стосковалась по живому человеческому общению и начала по этой банальной причине коммуникацию с простыми смертными.

– Игорь Сергеевич просил провести вас к нему, кофе я подам буквально через несколько минут, – девушка открыла дверь и сделала приглашающий жест, предлагая Павлику проходить.

Не без робости тот шагнул в открытый проем и переступил порог кабинета. С первого взгляда ему показалось, что пространство за дверью – точная копия приемной, только большего размера, а мгновение спустя понял, что дело тут в общности концепций: в обеих помещениях было минимум мебели, максимум свободного пространства и много света. Девушка подвела гостя к массивному столу с небольшой приставкой, вокруг которой разместились два внушительных кожаных кресла.

– Присаживайтесь, – она кивнула в их сторону, – Игорь Сергеевич будет с минуты на минуту, кофе сейчас подам.

Она направилась к выходу, а Павлик совершенно неожиданно для себя снова расстроился, резко отвернувшись от соблазнительной картины. Дверь закрылась, и он начал вертеть головой, с интересом разглядывая кабинет. Если приемная была ровным (ну или почти ровным) квадратом, то форма кабинета оказалась, скорее, прямоугольной. «Метров двенадцать в длину, – прикинул Павлик. – Хотя даже больше. А в ширину – метров под десять». Паркетный пол нежился в солнечных лучах, в изобилии проникавших внутрь через панорамные окна, кипельно-белые стены усиливали ощущение открытости и простора. Стол хозяина кабинета расположился прямо напротив входной двери, а то расстояние, что приходилось пройти гостю до него от входа, должно было, очевидно, символизировать долгий и тернистый путь, который преодолел сам владелец всей этой роскоши, прежде чем укорениться в ней и в итоге будто бы парить в восходящих потоках над поверженным городом. Совершенно явной была дороговизна стола, а вот породу дерева благородного коньячного цвета Павлик определить не сумел. Кресло немедленно вызвало ассоциации с троном: массивной горой оно возвышалось над сияющей столешницей, спинка интриговала причудливой резьбой и парой каких-то непонятных толстых жгутов матово-белого цвета, похожих на сплетенные бивни животного, экзотического и загадочного. По левую руку от стола помещение обрывалось все той же пропастью окна, открывая взору величественную панораму. Справа же, у стены, возвышалась небольшая горка с несколькими фотографиями в рамках и – а вот и они! – безделушками. Поверхность стола, точно так же, как и в кабинете красивой секретарши, смело можно было бы назвать пустой, если не считать большого монитора, перекидного календаря да письменного прибора, мастерски выполненного из какого-то зеленого камня. Над креслом-троном висел портрет президента в одном из самых его узнаваемых образов: камуфляжные штаны, серая футболка с короткими рукавами, открывающая сильные и еще не старые руки, знаменитая панама. Президент смотрел на Павлика требовательно, и в то же время в глазах затаилась едва заметная смешинка. Весь его облик, казалось, говорил, что всех сукиных детей он видит насквозь и даже на отдыхе вынужден бдить интересы Родины и мира.

Павлик подмигнул президенту и плюхнулся в кресло. Он выбрал то, что стояло спиной к окну, и его внимание сразу привлекла картина на стене напротив. На холсте красовалась огромная пирамида, судя по всему, из мексиканских, на заднем плане, совсем вдалеке, мутнели очертания гор. В картине было что-то неуловимо странное. Павлик несколько секунд вглядывался в изображение, прежде чем сообразил, в чем дело. Неизвестный художник придал пирамиде ощутимый крен слева направо, и она не то чтобы падала, но точку опоры явно потеряла, и теперь словно бы раздумывала, что же ей на итог предпринять, застыв покамест в неустойчивой задумчивости. Подножье массивного сооружения скрывали клубы какого-то марева, но полотно висело далековато, и разглядеть все детали было сложно. Павлик решил было обойти стол, чтобы рассмотреть картину поближе, да передумал и отметил лишь про себя, что та на редкость органично вписалась в пространство кабинета. Он приготовился к ожиданию, но не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и Павлик принялся неловко выбираться из глубин роскошного кресла.

Хозяин кабинета уже шел от дверей, радушно улыбаясь гостю. Игорю Сергеевичу было где-то за пятьдесят. Его крепкую спортивную фигуру расчетливо подчеркивала тонкая серая футболка с коротким рукавом, открывая приличные бицепсы и крепкие предплечья. Столь же нарочито не скрывала она ни широких плеч, ни развитых грудных мышц. Было очевидно, что вошедший мужчина не чужд некоторых силовых забав, и лишь едва наметившийся, но все же заметный животик немного сглаживал облик спортивного мачо. Впрочем, и животик его не портил. Скорее, он давал понять, что Игорь Сергеевич не чурается и обычных человеческих слабостей, и в равной степени готов уделить внимание как теннисному корту и тренажерному залу, так и мангалу с дымящимися над углями кусками сочного мяса. Строгие белесо-голубые джинсы, расчетливо-небрежно надорванные неизвестным дизайнером, очевидно, должны были продемонстрировать готовность их обладателя к смелым экспериментам и его любовь к игре на контрастах. Мягкие мокасины оранжевого цвета Игорь Сергеевич носил на босу ногу, из-за чего общий вид сразу делался каким-то очень домашним. В чертах лица ничего особо примечательного не выделялось – настолько все было округлым и усредненно-приятным. Ежик черных некогда волос уже подернула заметная седина, ровный и густой загар добавлял свежести, на широком лбу не было ни морщинки. В целом Игорь Сергеевич производил впечатление человека, который знает себе цену, очень доволен жизнью и стремится всячески выразить это удовольствие по максимуму каждым доступным ему способом. Рукопожатие его оказалось читаемо крепким.

– Очень рад вас видеть, Павел! И прошу прощения, что заставил ждать. Пробки!

Павлик взглянул на часы.

– Да вы и не заставили, это я пораньше приехал. Вы – как часы швейцарские, – он бросил взгляд на запястье Игоря Сергеевича, на котором красовался массивный и явно очень дорогой хронометр.

Хозяин кабинета сделал приглашающий жест в направлении кресел.

– Я, с вашего позволения, напротив устроюсь, чтобы у нас с вами атмосфера не такая официальная сложилась, – он широко улыбнулся, демонстрируя то ли шикарные природные данные, то ли впечатляющую работу дантиста. – Сейчас Танюша вам кофе подаст, мне – чай, и можно будет познакомиться и спокойно пообщаться.

Павлик открыл рот, но сказать ничего не успел. Раздался стук, и на ответное «да-да» Игоря Сергеевича секретарша Танюша вкатила в кабинет сервировочный столик. Хозяин кабинета поднялся ей навстречу и несмотря на ее слабые протесты принял деятельное участие в перемещении чайно-кофейных аксессуаров на приставной столик. Закончив сервировку, девушка еле заметно улыбнулась, кивнула гостю и хозяину кабинета и направилась к выходу.

– Меня часика полтора попросите не беспокоить, Танюша, – негромко попросил вдогонку Игорь Сергеевич, – если только что-то очень срочное.

Девушка еще раз кивнула, мило улыбнувшись, и Игорь Сергеевич с Павликом остались одни.

Хозяин кабинета рассматривал гостя с улыбкой и явным интересом. Павлик отлично знал, что именно Игорь Сергеевич видит перед собой. Собираясь на встречу, он минут пятнадцать проторчал перед зеркалом, разглядывая себя, и пробовал хоть как-нибудь скрыть следы свежего пореза на щеке. Порез образовался днем раньше, когда Павлик травмировал себя опасной бритвой, пытаясь соскоблить несуществующую щетину непривычным и, как оказалось, действительно крайне опасным инструментом. Внешность Павлика, как он признавал сам, ничего особо выдающего стороннему наблюдателю не являла: короткая стрижка, непослушные черные волосы местами топорщатся, не желая соответствовать генеральному замыслу парикмахера, слегка приплюснутый нос – сказывался давнишний перелом, карие глаза… Все остальное тоже было в пределах нормы, как в свое время шутил отец. Сто семьдесят шесть роста, в плечах – не узок, не широк, фигура – и не дохляк совсем, но уж точно и ни разу не «кач». В общем, ничего запредельного, все по крепкому, но весьма среднему стандарту. Игорь Сергеевич потянулся за чаем.

– Ну что, Павел, как добрались? Как Танюша встретила, как вид за окном? – он весь прямо-таки лучился довольствием. Павлик подумал, что так притворяться просто невозможно. Видимо, градус удовлетворенности этого человека от процесса бытия был таков, что он с высоты своего персонального Олимпа испытывал ко всему, чему не удалось добраться до этой вершины, только теплое и дружеское сочувствие.

– Спасибо, – Павлик кивнул, – все в порядке. Добрался хорошо, Танюша ваша – одна сплошная забота, – Игорь Сергеевич с легкой улыбкой посмотрел на гостя и едва заметно кивнул. – Вид за окном – вообще бомба. Вам тут надписи только этой латинской не хватает для полноты картины…

Игорь Сергеевич с интересом поглядел на Павлика:

– Какой такой надписи?

– Ну той, про мир у твоих ног… Из «Лица со шрамом»… Не смотрели разве этого фильма?

Игорь Сергеевич после секундной заминки отрицательно качнул головой:

– Нет, Павел. Может быть, по молодости, да подзабыл. А что там за надпись?

– Да если бы смотрели, не забыли бы, – Павлик шмыгнул носом. – Это же про гангстера фильм, где Аль Пачино играет. Он там всю кокаиновую мафию под себя, по сценарию, подмял. Стал, как в народе говорят, выше гор и круче небес. А по ходу фильма там дирижабль летает с этой надписью – «Le monde est a toi». Я потом перевод посмотрел – вроде как «Весь мир принадлежит тебе» она значит. Так он, гангстер этот, дома у себя эту надпись-то и изобразил. Совсем, видимо, решил, что ему весь мир теперь принадлежит, без остатка. А потом у него заруб с колумбийской мафией приключился, – он потянулся к чашке и глотнул кофе.

Игорь Сергеевич с интересом слушал и улыбался.

– И что дальше?

– Дальше закономерно все, – Павлик снова как-то очень по-детски шмыгнул носом. – Когда человек себя круче всех гор начинает считать, а потом с колумбийцами всерьез зарубается, конец один только может быть. И совершенно предсказуемый. Мужик же мочить колумбийцев начал, гангстер этот, которого Аль Пачино играет, – он сделал еще глоток и поставил чашку. – Ну а потом и колумбийцы за дело взялись. Пришли к нему в дом целой толпой и стали мочить уже его. Слуг всех завалили, охрану и до него добрались. А он, гангстер этот, как заговоренный прямо! Дырок пятьдесят в нем сделали уже, а он все не угомонится никак: бегает еще резво, стреляет. Потом, конечно, контрольным выстрелом его главный киллер колумбийский добил все-таки. Вот он и рухнул в бассейн собственный, а сверху эта надпись над ним прямо – «Весь мир принадлежит тебе». А на балкончике, над надписью этой, киллер стоит с обрезом в руке, а у него эта надпись – под ногами. Вот и думай теперь, кому мир в действительности принадлежит. Переменчиво все очень, – Павлик вздохнул. – А вот у вас тут эта надпись бы вообще очень органично смотрелась, – он кивнул на город внизу. – Вы – сверху, мир – под ногами. Только горки кокса, как у гангстера этого, на столе не хватает, – Павлик искоса посмотрел на Игоря Сергеевича и еле заметно покраснел. – Извините.

– Да бросьте, Павел, – Игорь Сергеевич добродушно засмеялся, – все нормально. Только кокса вот, как вы выразиться изволили, я не держу. Немодно уже сейчас, – хозяин кабинета с легкой улыбкой подмигнул гостю. – Да и когда модно было, не сподобился, слава богу, – он взял с приставного столика стакан с чаем. Старомодный, настоящий граненый стакан угнездился в подстаканнике – то ли серебряном, то ли мельхиоровом (Павлик определить не смог) – и в нем плавала одинокая долька лимона.

– Привычка, – Игорь Сергеевич поймал взгляд гостя и подмигнул. – Не принимает душа чашечек этих. Тут берешь в руки – маешь вещь, – он улыбнулся и посмотрел на Павлика. – Ну что, молодой человек, давайте к делу потихоньку переходить? Я ваше резюме внимательно изучил, да и слышал о вас уже достаточно, но если вас не затруднит, вы пару слов все-таки о себе сами расскажите. Бумаги – бумагами, рассказы – рассказами, а личное впечатление заменить чем-то сложно. А дальше мы вместе уже подумаем, как сделать так, чтобы ваши многочисленные таланты могли пользе общей служить с максимальным, так сказать, экономическим эффектом для всех вовлеченных в процесс сторон, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, очевидно давая понять, что нисколько не сомневается в многочисленных талантах Павлика, и приглашающе кивнул. Павлик в ответ неловко заворочался в кресле и тяжело вздохнул.

– Игорь Сергеевич, вы меня уж простите, но можно я с вами сразу откровенен буду?

Брови хозяина кабинета поползли вверх, и он снова улыбнулся.

– Конечно, Павел. Я, собственно, на откровенность и рассчитываю. Хотелось бы представлять, на что рассчитываете вы сами, какие пожелания у вас, мечты, так сказать, устремления? В какой области намерены потенциал свой по максимуму реализовать?

Павлик опять несолидно шмыгнул носом.

– Тут дело такое, – он немного замялся. – Я, честно говоря, даже и не знаю, как начать правильно…

– Ну, как говорится, если не знаешь с чего начать – начни с самого начала! – Игорь Сергеевич улыбнулся, сделал аккуратный глоток чая и вернул подстаканник на стол.

– Да тут сложно с начала начать. Нет тут никакого начала, если уж начистоту говорить, – Павлик на мгновение задумался, а потом, видимо, приняв для себя какое-то решение, встрепенулся и махнул рукой. – А, ладно!.. Я же, Игорь Сергеевич, знаю, о чем тетушка с вами говорила. Догадываюсь, правильнее будет сказать, но общий смысл-то ясен. И встреча наша с вами – ее инициатива, если честно, а не моя совсем. Это все старая история, которая уже не один год тянется. Она, тетушка, в смысле, все меня в люди вывести пытается, в меру понимания своего. Спасти хочет, если уж совсем начистоту говорить, на путь истинный наставить. Я сколько раз уже и ей, и мамулику говорил: сами живете – дайте другим спокойно жить. Я же к вам не лезу, жизни не учу, ваше бытие не обустраиваю! А они раз за разом – то им то не так, то это не этак. Мамулик-то смирилась уже, по-моему, – на этих словах он с тяжелым вздохом помотал головой, весьма, надо добавить, обреченно. – А тетушка – ни в какую. Вот теперь еще и вас до кучи подключила…

Собеседник с удивлением и интересом выслушал признание и немного подался впред.

– Подождите, Павел, не совсем, признаюсь, вас понял. Так что, вам, значит, работа не нужна?

– Работа?.. Мне??! – переспросил молодой человек и продолжил ломать сценарий нормального собеседования, раздосадовано помотав головой. – Да нет, конечно!.. Что я, по-вашему, раб, что ли, чтобы мне работа требовалась?

Игорь Сергеевич откинулся в кресле и с изумлением посмотрел на своего молодого гостя.

– Однако!.. Теперь я понимаю, почему ваша тетушка о вас как об известном оригинале говорила! Но, признаться, логику вашу не совсем уловил. Причем тут рабство?

– Как это – при чем? – Павлик насупился и пожал плечами. – Мы же с вами сейчас про работу говорим? Так я и повторяю: что я, раб, что ли, чтобы мне работа требовалась?

– Странная какая-то у вас логика, – Игорь Сергеевич с удивлением смотрел на собеседника, чуть заметно покачивая головой.

Павлик сконфуженно завозился в кресле.

– Игорь Сергеевич, вы только не обижайтесь. Я же сразу вам сказал: не знаю, как к вопросу правильно подойти.

Если собеседник Павлика и был задет, то ему удалось сей факт ловко скрыть, потому как он с прежним веселым интересом снова уставился на сидящего перед ним гостя.

– Бросьте, Павел! Что я, гимназистка, что ли, – обижаться? – он еще раз улыбнулся, демонстрируя беззаботное удивление, и пожал широкими плечами. – Просто логика ваша меня немного удивляет.

– А что ей удивляться-то? – Павлик, казалось, помрачнел. – Логика либо есть, либо ее нет вовсе, и странной она быть не может…

Он протянул руку и взял со стола фарфоровую чашечку. Кофе его давно остыл, и он осушил ее до дна одним глотком. Игорь Сергеевич еще раз улыбнулся. Стороннему наблюдателю было бы ясно, что этот чудной разговор забавляет его все больше и больше.

– Так что вы там про рабство-то говорили, молодой человек? Почему это у вас такие ассоциации вдруг возникают?

Павлик насупился.

– Да у меня никаких ассоциаций, как вы выразиться изволили, и не возникает. И логика моя, кстати, самая что ни на есть обыкновенная. Вы сами с точки зрения логики той же посмотрите, что у нас тут получается? Рабы работают, труженики трудятся, управленцы управляют, владельцы владеют… Ну и так далее, по всему длинному списку, – он потянулся к своей чашке, но вдруг отдернул руку. – Игорь Сергеевич, а кофе еще можно попросить?

Собеседник Павлика, все это время с глядевший на своего гостя с нарастающим интересом, встряхнулся и поднялся из кресла.

– Конечно, молодой человек, а мне заодно Танюша чайку свежего нальет.

Он дошел до двери, открыл ее и что-то сказал в пространство приемной. Закрыв дверь и вернувшись к креслу, отверженный работодатель мягко опустился в него и не без любопытства принялся поглядывать на своего визави.

– Признаюсь, удивили, – Игорь Сергеевич правой рукой потеребил себя за мочку уха. – Никогда я под таким углом не рассматривал этот вопрос. Вы меня, честно говоря, немного озадачили, – он улыбнулся. – Слушайте, а если вашей логикой пользоваться, я тоже раб получаюсь? – Хозяин кабинета подмигнул. – Вы, Павел, не стесняйтесь, режьте, как говорится, правду-матку, хоть что-то новое о себе узнаю, – мельком взглянув на часы, он в нетерпении продолжил смотреть на гостя, ожидая его ответа.