Павлик

Некоторое время мужчины молчали. Павлик сосредоточился на дороге, а Игорь Сергеевич с интересом рассматривал проплывавшие за окном пейзажи, изредка улыбаясь своим мыслям и незаметно поглядывая на своего молодого знакомого. Наконец он нарушил молчание:

– А вас-то каким образом вся эта история с отцом Фармазоном коснулась? Я с ваших слов понял, что у тетушки к вам претензии возникли некоторые?

– Конечно, возникли, – Павлик пожал плечами, по-прежнему внимательно вглядываясь в дорогу. – И конкретные вполне себе, поверьте уж, претензии. Тетушка, она же не совсем наивный человек-то у меня, как вы сами понимаете, дважды два-то сложить может. Как отец Фармазон чудить начал, а до тетушки слухи дошли – она сразу ко мне примчалась. Давай, мол, нехороший человек, колись, что вы со святым отцом моим учудили? А что я ей могу сказать-то по существу вопроса? – Павлик заерзал на сиденье. – Я же вообще не при делах получаюсь, если уж начистоту говорить, а она мне не верит. Ни в какую, причем, не верит. Чувствую, говорит, твою руководящую руку во всем этом процессе! И что, опять я крайний получаюсь? – его возмущенное восклицание осталось, впрочем, без ответа. – В людях, значит, тяга к трансценденции просыпается, а виноват во всем я один, выходит? А она мне в ответ: до встречи с тобой, говорит, в святом отце никакой такой тяги не обнаруживалось, если только таковой увлечение «Кагором» не считать! Одно сплошное благочестие, если ей верить, в отце Фармазоне до встречи со мной было. А потом-то уже тягу к запредельным безднам не скрыть, вот тетушка выводы далеко идущие и сделала! И опять – крайний я. Да она и встречалась с ним, как я понял. Что уж он ей там наплел, одному богу известно, но факт налицо: во всех смертных грехах меня обвинили и анафеме вечной предали до кучи…

Игоря Сергеевича опять разобрал хохот; Павлик лишь исподлобья наблюдал за очередным приступом веселья у пассажира и хмуро кивал:

– Угу, очень смешно! Тетушка, она знаете какая? То-то и оно… Теперь при каждой встрече мне его поминает, отца этого святого. С тобой, говорит, нормальных людей даже на пять минут наедине оставить нельзя без вреда для их психического здоровья. А разобраться если, так все с точностью до наоборот получается! Как по мне, так у отца Фармазона только сейчас с этим здоровьем душевным налаживаться стало. Одно только смущает меня – запал его миссионерский. Тренировки и дыхание – только полбеды. Он же на форумах теперь еще активно пишет.

– На каких форумах?

– На разных, Игорь Сергеевич. В том-то и беда, на мой взгляд. Если бы хоть на одном каком-то, то еще ничего было бы, а он – на разных. Во-первых, на нашем пишет…

– На вашем – это на каком, извините?

– Знамо дело, на каком, – Павлик бросил быстрый взгляд на собеседника и неопределенно пожал плечами. – На психоделическом, разумеется.

– Господи, а вам-то это зачем?

– Для информации исключительно. Вы сами себя на мое место поставьте. Я же после церемонии той как с катушек слетел. Камня на камне же от мира моего привычного не осталось! И хоть знаний никаких на тот момент не имелось, а ясность уже была – в сознании ключ искать нужно! Ну и начал искать, кто же это у нас с сознанием-то экспериментирует? А тут вариантов два всего: ученые и психонавты. С первыми все сразу понятно стало, благо доктрины товарищей ученых – на виду. Сознание – в мозге, мир – случаен, ну и прочие разные несуразицы из этой же серии. Но здесь ведь вот какая засада была: мой же собственный опыт всем этим доктринам противоречил! А личный опыт, как товарищ Сиддхартха Гаутама нам завещал, все решать и должен! Как я мог переживания той девочки из украинской деревни получить? Как боль ее испытать и прочувствовать сподобился? А мамы ее? А Фрица Хаманна? И еще мильен вопросов из этой же серии к товарищам ученым у меня готов, а их ответ мне заранее известен, – Павлик саркастически хмыкнул. – Голова – предмет темный, научному исследованию не подлежит! Ну и куда же мне деваться, по-вашему, было? Ясень пень, только второй вариант и оставался. Вот я и начал не теоретиков, а практиков изучать. А тут у нас вектор определенный вполне рисуется, как ни крути. Именно товарищи психонавты с сознанием и экспериментируют, именно от этих вот граждан хоть какого-то толкового совета ждать можно. Ну а тут и форум этот под руку подвернулся, соответственно. Я, кстати, и с Василием там же познакомился, а он, в свою очередь, и святого отца после трипа его аявасочного туда прописал. Вот святой отец и начал там своими идеями разными с народом делиться. Но если б он там только писал… Там, на форуме нашем, народ ко всему уже привычный. Нет, отец Фармазон же еще и на православном каком-то форуме активничает. И если среди психонавтов его идеи вполне себе нормальный и адекватный прием находят, то на той площадке не все так гладко и просто.

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть прямом, Игорь Сергеевич. Я же талдычу вам: совсем гремучая смесь в голове отца Иммануила образовалась. Да вы сами посудите: в начале ты полжизни с амвона про непорочное зачатие вещал да про десять заповедей известных, а потом тебя «лозой мертвых» угостили, прямой пропуск в бездны выписав, а напоследок еще трудами Кастанеды все это сдобрили в качестве базы теоретической. И что в итоге получиться может? Правильно, ничего хорошего из этого получится не способно уже по определению. Если на семинарские лекции учение дона Хуана наложить, а после Бхавагад Гитой и гностическими Евангелиями приправить, то тут уже и свет тушить пора, и воду сливать, как опытные люди советуют. Вот у отца святого в точности так все и обернулось. Но здесь опять момент тонкий имеется один. Если бы он в себе эти знания носил, пусть бы с ним. Что называется, его проблемы. Но нет, он же в массы все норовит выплеснуть. И выплескивает понемногу. А массы, они же разные категорически… Психонавты как узнали, что отец святой в их ряды пожаловал, так, словно дети малые, обрадовались. Ура, дескать, прибыло в наших рядах! Да еще как!.. А вот на православном форуме реакция совсем другая случилась. Отец Иммануил туда с программным постом пожаловал, не просто так зашел в сторонке отсидеться, уж будьте уверены! Не представляете, какой он труд в себе выносил, – Павлик задумчиво пожевал губами, а потом радостно хлопнул себя по макушке. – Точно! Никак вспомнить не мог, как его опус этот назывался, а сейчас всплыло: «О коротких путях стяжания Святаго Духа. Точка сборки – ключ к постижению богоподобия». Чуете силу и угол загиба?!

– А что это за точка такая?

– Это из учения дона Хуана как раз. Кастанеда про нее подробно писал. Термин это такой, Игорь Сергеевич, специфический. Если вообще по сути, то тут как раз о состояниях сознания речь идет. Наше привычное состояние сознания с нашим повседневным миром связано. С тем самым привычным и знакомым, – Павлик мотнул головой в сторону окна, за которым проплывала очередная полуживая деревушка среди заросшего унылыми кустами поля, – что нас с утра и до вечера окружает. А если изменить сознание свое, то другие миры открываться начинают. Мое же потрясение с этим и связано было. Тут, как выяснилось, вселенные целые рядом. И не просто рядом, а во мне!

Он ласково погладил себя по макушке. Однако при этом его взгляд скользнул по приборной панели, и дурашливость сменилась озабоченностью:

– На резерве уже тянем, заправиться нужно. А заодно и кофейку попить бы.

– Можно, – его спутник согласно кивнул, с хрустом потянувшись и поведя широкими плечами. – Заодно и кости размять…

Заправка оказалась неожиданно приличной, да и кофе – вкусным. Путешественники, выпив по чашечке, решили повторить, совместив это дело с перекуром, и выбрались на свежий воздух. Игорь Сергеевич с наслаждением затянулся, а Павлик, отказавшись, блаженно щурился на окончательно утвердившееся на небе солнце, подставляя лицо приветливым нежарким лучам и бездумно созерцая пролетавшие мимо заправки автомобили.

– Так что дальше-то было?

Выдернутый из состояния блаженного недеяния, Павлик некоторое время недоуменно смотрел на спутника, а потом, усмехнувшись, тряхнул головой:

– А! Я же вам про точку сборки рассказывать начал. Так вот и выясняется, что ключом к мирам тем наше сознание служит. А точнее – состояние сознания этого. Одно состояние сознания – один мир, другое – меняется мир потихоньку. Ну а если сильно сознание менять начать, так там уже вообще непонятно что начинает твориться. Вот отсюда этот термин и возник – точка сборки. Определенное состояние сознания положением данной точки и определяется, если совсем просто говорить. А коли мало вам привычного мира, следовательно нужно эту точку сборки раскачивать. Расшатывать, если хотите. Поменяется точка сборки – поменяется и состояние сознания, а с ним – и мир весь…

– А зачем это нужно-то? Вам что, этого мира мало?

– А я и не говорю, что нужно, – Павлик пожал плечами и задумчиво посмотрел на улыбающегося собеседника. – Тут, Игорь Сергеевич, кому что, как говорится. Кто-то еще и в этот мир не наигрался, и ему такие экспириенсы абсолютно до лампочки, понятно. А кто-то тут уже уставать начал, пусть и сам пока ничего понять толком не может. Оно же, знаете, как начинается-то? Незаметно. Вначале – тоска какая-то внутренняя. Потом – больше. Я по себе, конечно, сужу, и как оно все у других проходит, только им и известно. Но у меня так именно было. Это я потом, естественно, понимать только стал, но экспириенс тот сразу все точки над «i» расставил. Да и сны те, когда вдруг мирок привычный рушиться начал… А тут – бах! – и прямо в омут с головой! На этом фоне, можете поверить, вот это вот великолепие, – он с улыбкой неопределенно покрутил рукой в воздухе, – меркнет сразу. По крайней мере, со мной все так и случилось. Может, в натуре неугомонной дело, может, еще в чем-то, но факт фактом остается: как открылись передо мной миры те – наш привычный и померк. Я же будто в тюрьме жил, выходит. Вокруг вселенные целые скрыты, а я, как котенок слепой, в одной из них заперт. А если разбираться начать, то вообще непонятно: кто заперт, зачем, почему. Сплошные вопросы, короче. Вот и начинает народ потихоньку с точкой сборки этой экспериментировать, чтобы горизонты бытия своего расширить. Методы все известны давно, как выяснилось. Кто-то в медитацию с головой ударяется, кто-то – еще в какие практики. Дыхание вон то же самое холотропное взять. А некоторые самым коротким и прямым путем идут. Медитация – это вообще на годы, и не факт, что результат какой-то будет, между прочим. Дыхание попроще, конечно, и побыстрее, но и тут свои нюансы есть. А субстанции разнообразные вас сразу в эти самые искомые пространства определят. И вас, заметьте, не спросят, хотите вы, нет ли. Отец Фармазон же с этим точно и столкнулся. Жил себе в однозначной вселенной до поры до времени, а потом взяли и, не спросясь, в мрачные бездны, как щенка, за шкирку погрузили. Никто ж не знал, что в нем натура такая неугомонная и романтическая обнаружится. Он в опусе том своем со всей космической прямотой и пишет: «Отбросим страх, братья и сестры, и все как один стройными рядами шагнем за черту!» А чтобы никто не сомневался в программе его, он тут же опытом своим аявасочным и делится. И подробно, кстати, делится. Красоты расписывает, что открылись перед ним, и перспективы всякие рисует. Ну а реакцию представить себе вообще ни разу не сложно, – Павлик с улыбкой пожал плечами и тоже закурил.

– Да-а-а, воистину неугомонным товарищем отец Иммануил оказался, – типичный московский аллигатор аккуратно затушил сигарету и коротко хохотнул. – Кто бы мог подумать!

– Никто, – его спутник хмуро поежился и задумчиво уставился куда-то за горизонт, словно призывая горние выси в свидетели своего категоричного утверждения. – Никто такого подумать не мог, тут вы правы, – он затушил бычок в монументальной урне и кивнул в сторону внедорожника. – По коням?

– По коням! – согласился Игорь Сергеевич и направился к пассажирскому сиденью. Пристегнувшись, он несколько секунд возился с креслом, подыскивая удобное наклонное положение. Удовлетворившись наконец результатом своих манипуляций, он откинулся в нем с легким вздохом и принялся блаженно щуриться на дорогу. – Хорошо!

– Неплохо, – подтвердил Павлик и мельком посмотрел на часы на приборной панели. – И идем нормально, без задержек. Бог даст, часиков через пять в Соколе будем.

– А отец Иммануил-то в итоге успокоение себе нашел?

– Если бы… Но тут, я думаю, диагноз его виноват…

– И что у него за диагноз?

– Вытесненный в подсознание страх смерти, Игорь Сергеевич. Это если инструктору верить, который с ним сессии холотропные проводил. Так и заявил: вы, дескать, святой отец, раздвоение парадигмы в своем духовном багаже имеете. С одной стороны, вам как служителю культа про вечную жизнь прихожанам говорить положено, а с другой – вы и сами от страха смерти страдаете. Но из-за ваших официальных воззрений у вас, мол, вытеснение в подсознание и произошло. В самые вроде бы как сумрачные области он этот страх в себе загнал. Загнать-то загнал, да ведь тот все равно внутри остался! Вот и действует оттуда потихоньку, психику разрушая неустойчивую. Отец Фармазон вначале на дыбы встал, по словам Василия, а потом сник. Сник и признался. Да, говорит, есть такое дело – боюсь! Вот они теперь с этим страхом и работают, – Павлик фыркнул и раздосадовано помотал головой. – Тяжело наследие царского режима, фигурально выражаясь.

– А что тут смешного? – Игорь Сергеевич удивленно посмотрел в ответ и покачал головой. – Я, например, вашего святого отца понять легко могу. Смерть – штука неприятная, кто бы спорил.

Павлику показалось, что его напарник внезапно помрачнел и даже немного осунулся, хотя тот продолжил как ни в чем не бывало:

– Можно подумать, вы, молодой человек, смерти не боитесь!

– Я-то? – он снова бросил на собеседника косой взгляд и задумчиво прикусил нижнюю губу. – Как сказать… А точнее – как посмотреть. Боюсь, конечно, но совсем не так, Игорь Сергеевич, как вы или отец Фармазон. Да и боюсь-то я совсем не того, чего все нормальные люди боятся. Но вам, например, это простительно, уж извините меня за прямоту. Вы же не опытный еще совсем, и с иллюзиями своими накрепко срослись, если можно так выразиться. А отец Иммануил, он ведь и опыт имел соответствующий, да и бесед разъяснительных с ним сколько провели. И Василий ему краткий курс молодого бойца читал, да и я… – он с улыбкой подмигнул своему спутнику и пожал плечами. – Но не в коня корм оказался. А скорее всего, время просто нужно святому отцу. Для переосмысления, что называется…

– А при чем тут беседы ваши? По мне, так ими одними в таком вопросе сыт не будешь. Да и вообще, не очень понятно, как в этом деле разговоры помочь могут. Сколько ни строй конструкции красивые, а от смерти никуда все равно не деться…

Игорь Сергеевич тихонечко вздохнул и поморщился. Павлик, продолжая улыбаться, взглянул на него пару раз, но потом не выдержал – тряхнул взлохмаченной головой и рассмеялся, разогнав набиравшую напряжение тишину в салоне.

– А тут вы чего такого смешного углядели? – хозяин жизни удивленно посмотрел на него и достаточно раздраженно повел плечами. – Я вот, к примеру, святого отца вашего очень хорошо понимаю, еще раз повторю. А ваша реакция, молодой человек, мне сейчас абсолютно непонятна! Все эти концепции ваши красивые, как я полагаю, о суровую реальность разбиться в один прекрасный момент могут. Вы об этом не думали?

Павлик примиряюще помахал рукой и улыбнулся помрачневшему спутнику:

– Думал, конечно, Игорь Сергеевич. Я вам более того скажу: я над этим вопросом столько раз размышлял, сколько вы, наверное, даже представить себе не сможете. И я вам вот что отвечу: вы меня в теоретики абсолютно напрасно записать изволили! Я же вас насквозь вижу, уж не обижайтесь. Вы же на полном серьезе думаете, что я вам с чужих слов песни красивые и складные пою. Не так, разве? Молчите? Стало быть, правильно я вижу вас, – он торжествующе погрозил пальцем своему пассажиру, невольно улыбнувшемуся при этих словах, и с довольным видом покивал головой. – Уж будьте уверены: то, о чем я вам говорю, – не абстракция какая-то там туманная для меня, не хрень умственная, а самая настоящая истина и есть. Если я вам говорю, что нет смерти, значит, вижу это я, пусть и неотчетливо порой, как через стекло то самое пресловутое. Если говорю, что смерть иллюзия есть, можете мне на слово пока поверить – я не верю в это, а знаю это, нутром всем своим ощущаю, если хотите! Но тут ведь вопрос выбора просто: будь ваше на то желание, так и вы все увидеть и понять бы смогли. А как увидели и осознали бы, так сразу бы в суть происходящего проникли. Ну а дальше уже – как с кошмаром ночным, если доступные аналогии проводить. Пока вы его за чистую монету принимаете, знамо дело, и испуг будет, и дискомфорт, и прочие всякие негативные составляющие. А вот если вы кошмар как иллюзию осознаете, поймете, что не взаправду все это, тогда и исчезать ничему не нужно будет. Когда вам природа кошмара ясна и понятна станет, то и сам страх в один короткий и ослепительный миг исчезнет!

– С кошмаром ночным, Павел, вы, может быть, и правы. Но мы с вами сейчас о смерти говорим, а не о снах. Не очень корректна тут аналогия ваша, мне кажется.

– Еще как корректна! – несогласно тряхнул головой молодой человек и несильно шлепнул ладонью по рулю. – А то, что вам кажется что-то, так это от неведения идет, уж простите за прямоту…

– Не совсем вас понял?.. – брови Игоря Сергеевича поползли на лоб, и он удивленно уставился на своего водителя. – От какого такого неведения? Вы сейчас про чье неведение говорить изволите?

– Про ваше, естественно. Про то самое, с которым тут все выросли и существуют. А вообще-то, – Павлик тяжело вздохнул и стрельнул глазами в сторону своего спутника, – даже и не в неведении дело. Тут и магия слов свою роль сыграла, и еще – неумение людей размышлять. Так что, Игорь Сергеевич, тут проблема комплексная вообще-то.

– Господи-и-и! – раздраженно протянул тот в ответ и отмахнулся. Похоже было, что Павлик действительно немного завел его, и типичный московский аллигатор потерял свое обычно хорошее расположение духа. – Магия слов какая-то! Неумение размышлять! Да тут хоть сто лет размышляй, а изменится-то что в итоге? Хоть голову сломай, а от смерти вы куда денетесь, молодой человек?

– Да никуда. Не нужно от нее никуда деваться. Я же уже все сказал вам, что думаю на этот счет. А по поводу размышлений я вообще с вами ни разу не согласен, если хотите мое мнение знать. Стоит вам поразмышлять немного да разум свой работать заставить, так для вас проблема смерти в принципе исчезнет. И как класс, и как явление исчезнет, – Павлик с важностью покивал и, не выдержав, расхохотался. – У вас, правда, совсем другие проблемы появятся, и серьезнее еще на порядок, но со смертью вы раз и навсегда разберетесь. А если уж начистоту говорить, так это вообще самое легкое из всего, что возможно.

– Что – самое легкое?

– Со смертью разобраться – самое легкое. И избавиться навсегда от иллюзии этой. Легче этого, Игорь Сергеевич, поверьте, ничего нет. Если бы мне разумного человека дали, мне бы и пары часов хватило, чтобы в Царствие Небесное страждущего товарища ввести. В котором ни смерти нет, ни прочих омрачений разума больного и беспокойного.

Владелец заводов и пароходов некоторое время внимательно изучал лицо своего оппонента, который весь сосредоточился на управлении автомобилем, а потом с удивлением пожал плечами и, усмехнувшись, развел руки в стороны:

– Удивительный талант! Где вы серьезно, а где шутки шутите – мне не понять…

– А какие тут шутки могут быть? Я с вами вполне серьезно сейчас разговариваю. И никаких хиханек и хаханек, прошу отметить, в моих словах нет.

– И что, пары часов точно хватит? – хозяин жизни даже не пытался скрыть сарказма. – Не маловато ли будет для такого чуда, а, молодой человек?

– Многовато, Игорь Сергеевич! Если у человека хотя бы три извилины в голове есть, тогда многовато. Бывают, конечно, и сложные случаи, – Павлик тоже ответил ироничной улыбкой, – типа отца Фармазона, но это редкость большая. А нормальному и адекватному человеку и часа хватить должно. Тут я вам что хотите на кон поставить могу, – он на несколько мгновений задумался и вдруг просиял в широкой улыбке. – Даже «гелик» свой, если уж на то пошло!

Игорь Сергеевич несколько ошарашенно покачал головой. Потом улыбнулся, как заговорщик, словно его голову посетила изумительная и неожиданная мысль:

– А вот и отлично! Как я, по-вашему, достаточно разумен?

– В каком смысле? – пришел черед Павлика удивляться. – Вы-то тут при чем, не совсем понял?

– Так вы же сами сказали, – типичный аллигатор развел руки в стороны, транслируя в мир детское удивление и старательно пряча норовившую проступить на губах улыбку. – Дайте, мол, мне разумного человека только – я ему глаза за два часа открою! Вот я и спрашиваю: я, по вашему мнению, достаточно разумен для такой процедуры?

– Вы?! – Павлик даже отвлекся от дороги и пару мгновений недоверчиво рассматривал нарочито невозмутимое лицо своего пассажира, словно не веря своим ушам. Видимо, беглый осмотр ясности не добавил, потому что он с озадаченным видом покрутил головой и хмыкнул. – А вам-то это зачем, позвольте уж поинтересоваться?

– Что значит – зачем?! – бизнесмен, которому собирались отказать в желаемом апгрейде жизненных устоев, даже, казалось, не на шутку обиделся. – Интересно у вас получается! Святому отцу вашему – нужно, вам с Василием этим – нужно. А я что, по-вашему, хуже святого отца получаюсь?!

Павлик успокаивающе помахал в воздухе рукой, словно дирижируя ситуацией.

– А при чем тут – хуже? Тут же не в «хуже» дело-то, и не в «лучше» отнюдь. Здесь в необходимости вопрос, насколько я себе на сегодняшний день все это представляю. Вот я вас и спросил: вам-то оно зачем потребовалось? У отца Фармазона ведь причина уважительная есть – страх тот вытесненный, что в подсознании у него засел. А вам-то оно на кой ляд? У вас, как мне кажется, ни страха особого нет, ни прочих причин, чтобы в этом вопросе копаться.

– Вы от ответа тут не увиливайте, – хозяин жизни, похоже, сумел взять себя в руки и с прежней ясной улыбкой наседал на своего молодого спутника. – Вы мне на вопрос прямо ответьте: я, по-вашему, достаточно разумен? У меня искомые три извилины есть в наличии?

– У вас? У вас больше, Игорь Сергеевич.

– А это хорошо или плохо?

– Смотря для чего. Миллионы сколотить – так, скорее, хорошо. А если про бессмертие вам объяснять, то тут наоборот, пожалуй, выйдет. Упрямый вы очень… И за знания свои чересчур уж сильно держитесь. А если на чистоту говорить, так и не за знания даже, а за то, что сами таковыми считаете. И совершенно искренне, отмечу, считаете. И именно это проблемой оказаться может.

– Увиливаете? – констатировал собеседник и громко расхохотался. – Ну вы и жук, Павел!

– Да почему – жук? – Павлик, судя по всему, завелся не на шутку: он раскраснелся и нахохлился, и Игорь Сергеевич на секунду поймал себя на мысли о маленьком и рассерженном воробье, отчего рассмеялся еще сильнее. Павлик, однако, быстро взял себя в руки и уже улыбался. – Ничего я не увиливаю… А было бы желание, так и вам все по полочкам разложить – пара пустяков…

– Бессмертие – пара пустяков? Ну что ж, валяйте! – его довольный пассажир радостно закивал и, коротко хохотнув от предвкушения обещанных откровений, поудобнее устроился в кресле. – А чтобы мотивация сильнее была, я и сам ставку сделаю! – он сделал вид, что на секунду погрузился в непростое раздумье, а потом прищелкнул пальцами и отвесил шутовской полупоклон. – Я вам, молодой человек, той же самой монетой отплачу. Раз вы на кон своего железного коня поставить готовы, которым так дорожите, я чем хуже? Вы своего коня – на кон, простите за каламбур, а я – своего! – Игорь Сергеевич с преувеличенной нежностью погладил затянутую кожей торпеду внедорожника. – По-моему, очень даже справедливо получается. И ставки равные. Без машины, конечно, не жизнь, – он с сарказмом прикусил губу, силясь остаться серьезным, – но уж переживу как-нибудь! Да и потом, что такое кусок бездушного металла, когда на кону бессмертие стоит?! Пыль для моряка, как говорит один мой знакомый. Готовы, молодой человек?

– Вы что, серьезно, что ли? – Павлик недоверчиво смотрел на улыбающегося хозяина жизни, потом улыбнулся и махнул рукой. – Да ну вас!..

– Серьезней некуда, молодой человек! Слова сказаны, давайте за дело браться. Вы сами условия необходимые оговорили. Три извилины искомые, разумность, – начал он загибать пальцы, с преувеличенной серьезностью поглядывая на Павлика. На лице у него утвердилось невероятно глубокомысленное выражение, которое он с усилием сохранял, пряча улыбку. – Ничего не забыл, нет? Ну, условия соблюдены, – копируя спутника, он ласково погладил себя по макушке. Этот-то жест его и подвел: не выдержав накала театральности, Игорь Сергеевич от души расхохотался. – Итак, что мы имеем? Два верных железных коня – наши ставки, на кону – бессмертие либо его отсутствие, и два игрока, – он дурашливым поклоном поприветствовал в конец озадаченного поворотом дел Павлика, а себя еще раз погладил по голове. – Валяйте, молодой человек! Даже искомые два часа, которые вы обозначили, я готов превратить в три. Час форы – годится? На мое упрямство, как вы выразились?