Павлик

Павлик потянулся было к своему коньяку тоже, но, внезапно передумав, отдернул руку:

– А можно чайку попросить горячего? А то коньяк ваш больно легко идет. Как бы не переборщить…

– Конечно, – Игорь Сергеевич встал с кресла, направился к двери, вышел в приемную и заговорил с Танюшей.

Павлик тоже покинул кресло и подошел к окну. Анаконда внизу все так же медленно и бесцельно клубилась, то сжимая, то разжимая гигантские кольца пробок. Маленькие человечки обреченно сновали к клубах сизого автомобильного смога. Он подумал, что именно так мог бы выглядеть гигантский муравейник, все обитатели которого разом потеряли жизненные цели и ориентиры, но сохранили достаточный заряд бодрости для передвижения, чтобы туманные воспоминания гнали их по привычным и набитым маршрутам, и на некоторое время даже потерял себя, растворившись в городском пейзаже, но голос хозяина кабинета выдернул его обратно в реальность.

– Угощайтесь, Павел, пока горячий.

Павлик повернулся. На приставном столике появились чайный сервиз и вазочка с печеньем. Игорь Сергеевич хитро взглянул на собеседника и, по своему обыкновению, подмигнул:

– Теперь, выходит, политкорректность во всем виновата?

– Можно сказать и так, конечно, – Павлик глотнул чаю. – Но и это вторично, по большому счету, если хотите мое мнение по этому поводу знать. Основная беда в том, что мир сейчас с ума окончательно сходит, словно конец света уже не за горами. Сами смотрите, что творится: вначале тетки за свои права бороться начинают, потом геи к ним подключаются, следом – еще какие-нибудь прогрессивные и сексуальные меньшинства. Еще десять лет назад все вроде бы чинно и спокойно было, а сейчас – сплошная революция налицо! Тетки – революционеры, геи – революционеры, прочие разные извращенцы, которые раньше тише воды и ниже травы по углам сидели, – опять революционеры! И все про права свои орут, а про обязанности – молчок, как будто и нету ни у кого никаких обязанностей. Это что, норма, что ли, теперь такая? – он возмущенно покрутил головой и снова сделал глоток из чашки. – У вас, подозреваю, ощущение сложиться может, что я шовинист какой, – Павлик слегка улыбнулся, – но это ведь совсем не так! Я же ни против теток, ни против этих, которые, слава богу, в меньшинстве пока что еще выступают, ничего особенного не имею. А вот то, что законы природные с ног на голову повернуть хотят, понятия базовые и фундаментальные размыть, вот это мне, Игорь Сергеевич, совершенно не симпатично, если мягко обозначать свое отношение к ситуации происходящей. Да и потом, бред же один и сплошной получается, если с каждым вопросом отдельно разбираться начать. Давайте хоть теток возьмем, которые за права свои непонятные все копья уже поломали. Тут ведь основной вопрос-то в чем? Правильно, равноправия они хотят, с мужиками все возможностями и способностями меряются. Но разве мать-природа мужиков и теток одинаковыми да равными создала? Да нет, конечно! И слабее женщина, и организация у нее совершенно другая, и функция в этом мире вполне определенная есть: детей родить, воспитать и вырастить. А они все работать наравне с мужиками рвутся, как будто им радости никакой больше нет, кроме как наравне со здоровым лосем на дядю чужого горбатиться. И на хрена равенство-то такое нужно, я одного в толк не возьму? Как по мне, так функции всем мать-природа вполне адекватно и разумно определила. Мужик воюет, добычу в дом несет, врагов от родной деревни отгоняет. Тетка за очагом следит, детей рожает и воспитывает, уюты в доме наводит, атмосферу создает, чтобы добытчик не по чужим пещерам шлялся, а в свою вернуться спешил! Это же не я такое выдумал, – Павлик возмущенно потряс головой и развел руками, словно призывая Игоря Сергеевича в свидетели, – это же природа все так устроила и отрегулировала! А тут про права женщин начинают контуженные всякие верещать, которые нарушены якобы! Какие права у них нарушены? Вместо мужика по башке дубиной получить, когда соседи на деревню набег устроят? Мамонта дрекольем закидывать рвутся, когда мясо на ужин добыть нужно, или что? Пахать хотят по четырнадцать часов в день? Это же охренеть можно, прости меня господи! – щеки Павлика пошли крупными пятнами, а сам он стал похож на грозного взъерошенного вороненка. – Так если бы мать-природа равноправие предусматривала, она бы теткам и мышцы, как у мужиков, дала бы, чтоб им дубиной махать сподручнее было, и мужикам – возможность рожать, пока тетки деревня на деревню с дрекольем ходят! Так ведь нет этого ничего! У тетки право одно – любимой быть, самой любить мужа, детей своих! А биться за право на равных с мужиком горбатиться, – он перевел дух и жадно припал к остывшему чаю, – только совсем полоумные и могут, если вам мое мнение интересно. Вон Танюша у вас в приемной… Молодая, красивая.. Ей что, рабочий день длиною в восемь часов для счастья женского необходим? Да нет, естественно! Руки мужские заботливые, дом – полная чаша, пляж солнечный, куда из Москвы промозглой зимней сорваться можно, да бэбики кучерявые, чтобы им глаза на мир этот чудесный открывать! Вот Ницше поэтому и сказал так, как сказал: «Мужчина создан для битв. Женщина – для отдохновения воина. Все остальное – глупость!» Ницше, может быть, под старость лет со своей философией умом-то и повредился, как некоторые считают, но тут он все в точку подметил. Против природы идти – голову сломить в среднесрочной перспективе.

– Однако! Как вас за живое-то задевает!

– Так я ж не в безвоздушном пространстве живу, – Павлик развел руками и криво усмехнулся. – Да ладно – тетки еще, с них, в силу известных причин, и взятки гладки! А эти, в меньшинстве которые еще пока, с ними-то все гораздо печальнее и беспокойнее получается! Они же вслед за тетками начинают за права свои бороться! – он закатил глаза, видимо, пытаясь передать собеседнику крайнюю степень своего негодования и гневно потряс головой. – Это же вообще полный трындец, прости меня господи, если к этому серьезно относиться начать! У них-то какие права, извиняюсь, нарушены? Содомусом взаимным им заниматься, что ли, кто-то запрещает или с гневным осуждением во время процесса со свечкой стоит? Да нет вроде… Сейчас же размягчение нравов всеобщее, хочешь – хоть в ухо, хоть в глаз, хоть куда ради страсти своей присовывай, никто уж и не удивится и слова худого не скажет. Я же вам недаром до этого про права и обязанности сказал, что про первые все вроде как помнят, а вторых, считай, ни у кого уже и в помине нет! Но им-то мало прав своих, в которые не лезет никто, они же со своим, извиняюсь, свиным рылом в мой калашный ряд лезут! – Павлик залпом махнул остатки коньяка, отер разгоряченный лоб. – Им же содомию свою напоказ выставить нужно, в нос ею ткнуть, чтобы видели все и восторгались! Смотрите, дескать, как я могу! А я вот ни фига не хочу на это непотребство смотреть, да и слышать про него ничего тоже не хочу! – он мрачно покивал, с сожалением глядя на пустой бокал, и прицокнул языком. – Мое право – непотребства этого не видеть – оно кого тут интересует? За него почему никто бороться не спешит? Ладно, дали вам права ковырять друг друга как хотите, так ведь и обязанности еще должны быть! Втихаря, например, дело свое делать, умы посторонние не смущая и психику хрупкую да неподготовленную не коверкая, так нет же! Я вот что-то ни одной демонстрации не припомню, – Павлик издал саркастический смешок, – которая бы за обязанности геев боролась. За права – пожалуйста, а за обязанности – никто и слова не скажет. Справедливо это разве, если пристально и внимательно вопрос этот изучать начнем? Ясен перец, что нет. Так это еще цветочки, – он безнадежно махнул рукой и посуровел лицом. – За ними-то и прочий творческий народ ведь подтянется! Одному дай право овечек любить, второму – собачек, третьему – девочек и мальчиков маленьких, а потом и за право по телевизору разврат свой транслировать с трусами наперевес на улицу выйдут! А я не хочу! – Павлик окончательно помрачнел и для убедительности покивал, исподлобья взглянув на собеседника, который всю тираду выслушал молча и лишь улыбался. – Не хочу я такую хрень на голубом экране вечером видеть. И чтобы дети мои такое видели, если будут дети, конечно, тоже не хочу! Но мое право не видеть и не слышать бардака этого, оно почему-то никого в принципе не интересует. У меня скоро вообще никаких прав не останется, кроме обязанности на это творческое меньшинство в агрессивном экстазе смотреть. Зато у них – обязанностей ноль, а прав – вагон и маленькая тележка. И заметьте! – он торжествующе качнул головой. – Что ни пример – сплошное извращение природных устоев и размывание всяческих норм! Вот что меня в первую очередь во всей этой истории и волнует. Вначале – толерантность эта, чтобы душа привыкала на непотребство спокойно смотреть, потом – полутона всякие, размытость и неопределенность. А дальше – спохватиться не успеешь, как «хорошо» и «плохо» местами между собой поменяются, и тогда через десяток лет, если так дело пойдет, хочешь – не хочешь, а будь любезен с мужиком в постель ложиться или с собачкой, на худой конец! А я отказываюсь! – Павлик в сердцах стукнул ладонью по подлокотнику кресла и отпил остывшего уже чаю.

– Н-да, – Игорь Сергеевич с улыбкой смотрел на разгоряченного гостя и восхищенно улыбался. – Какая экспрессия, однако, молодой человек! Видно, что задевают вас все эти меньшинства творческие, как вы изящно выразиться изволили.

– Бросьте! – тот опять невесело усмехнулся. – Вы меня вообще неправильно понимаете, как я погляжу. Плевать я хотел на все эти меньшинства, пока они лично ко мне со своими творческими планами не лезут! Дело совсем не в них. А дело тут в тех, кто все эти фундаментальные природные устои размыть норовит и белое черным заменить, чтобы людям окончательно мозги запудрить было можно. И вот это-то как раз, если мое мнение вас интересует еще, на пидоров работу и похоже. Только им подобная изощренность свойственна, и размах тоже их масштаба. Да и на перспективу они работать умеют, чему в истории, к сожалению, есть примеры. Так что, если у меня к кому претензии и есть, так только к этим вот нехорошим персонажам, – Павлик с благодарностью принял очередной бокал и принялся в задумчивости смаковать благородный напиток, который к тому же дарил ощущения исключительно приятные.

– Интересные у вас взгляды, – Игорь Сергеевич с неизменной улыбкой покачал головой. – Но это эмоции все больше. Вы бы пример какой-нибудь наглядный привели, чтобы мне понятно стало, каким образом вы представителей творческого меньшинства, как вы их называете, от этих самых, кто устои фундаментальные размывает, отличаете? – он взял в руки свой бокал и, потягивая элитный напиток, добродушно ждал ответа.

– А что тут приводить, – Павлик свел брови, – вся история – один и большой пример. Вон, в Индии, к примеру, в 19-м веке у англичан с индусами конфликт произошел. Индусы по всему миру как начали ткани свои продвигать, так английские-то на складах и подзависли конкретно. Индусы же – по тканям мастера еще те! – он одобрительно поцокал языком, словно вспоминая индийские ткани и неизвестных мастеров. – А у англичан – свои мануфактуры да фабрики. Нет сбыта – нет работы, и народец английский потихоньку бунтовать принялся: какого, дескать, лешего ткани наши никому не нужны и товар на складах без движений? Так вы знаете, как изящно эти товарищи английские вопрос с конкуренцией решили? Пять тысяч ткачей индийских в один день в поле вывели и всем пяти тысячам пальцы на правой руке – вжик! – он сделал характерный жест усекновения. – Чтобы конкуренцию на корню изничтожить! Вы вот мне теперь и скажите после этого – ну не пидоры разве? Ладно бы там санкции ввели какие-нибудь, эмбарго или что еще бывает… Нет, по живому сразу, чтоб наверняка!

У него на лице снова вспыхнули пунцовые пятна. Было непонятно: то ли тема так сильно задела его за живое, то ли действие напитка с венценосным именем усиливалось. – Да ладно – Индия с ткачами, – досадливый взмах рукой. – Грех такое говорить, конечно, но там ведь пять тысяч человек всего, да и живы все в итоге остались, пусть и без пальцев. А Китай возьмите, в котором эти нехорошие английские люди опиум продавали! Там же на сотни тысяч – нет! – на миллионы жизней сломанных счет-то шел! А когда правительство китайское запрет ввело на продажу дури этой страшной, так кое-какие несознательные товарищи еще и войну Китаю объявили! И ведь расфигачили, естественно, китайскую армию вместе со всем их гуманитарным протестом, а для верности контрибуцию наложили – сиречь, ограбили страну и право дурь в нее поставлять беспошлинно себе обеспечили. Вот вам и гешефт: в Индии опиум растили, в Китае полстраны на дрянь эту подсадили, чтобы деньги выкачивать. Ну и как называть теперь этих самых нехороших людей с сомнительными моделями поведения?

Теперь уже Игорь Сергеевич хмурился и смотрел недоверчиво:

– А вы где это взяли, Павел? Откуда информация?

Тот удивленно поднял глаза:

– Как – откуда? Из истории. Учебник вон откройте – там все есть.

– Да… Не в курсе был. Ну, если так, то тут с вами спорить сложно. Действительно, – он грустно покачал головой, – беспредел, соглашусь.

– Ага, – Павлик кивнул, – беспредел. Это уже не беспредел, как по мне, это уже гора-а-аздо хуже! Впрочем, от этих рептилоидов ничего другого и ждать нечего.

Игорь Сергеевич уставился на гостя в изумлении:

– От кого, простите?

– От рептилоидов, – чувствуя надежную поддержку «Людовика XIII», Павлик решительно кивнул. – Нормальным людям такого в век не удумать. Тут уже, извините, вообще мышление другое нужно, чтобы подобное придумать и воплотить. И сознание другое. Такие только у рептилоидов быть и могут!

Игорь Сергеевич склонил голову влево, потом вправо, словно пробовал уложить в мозгу такой вираж мысли, для пущей надежности призвал в помощники безотказный напиток и с сомнением взглянул на разгоряченного собеседника:

– Не понял. А это-то кто такие?

– Эти-то? – Павлик неопределенно пожал плечами и хмыкнул, искоса поглядев на своего визави. – Да есть такая версия, что захватили Землю нашу когда-то эти самые рептилоиды. Их так и зовут, потому что у них, как у рептилий, мозгу ноль, в человеческом, конечно, понимании. А вот сожрать им кого-нибудь, невзирая на лица и числа, так сказать, – самое счастье. Причем, абсолютно все равно им, кого жрать. Хошь – мамку родную сожрут, хошь – ребеночка своего, был бы гешефт. Вот они и влились в стройные ряды землян, и мимикрируют под нормальных и обычных членов социума. А потом и вовсе власть подмяли под себя почти полностью. Так вот войны и все прочие ужасы – от них исключительно!

Игорь Сергеевич смотрел и удивленно улыбался:

– И вы что, молодой человек, верите во все это?

– Знаете, что я вам скажу, – Павлик задумчиво покрутил в руках бокал и слегка прищурился, всем видом теперь транслируя неопределенность. – С одной стороны, я и сам скептически к этому отношусь, к истории этой альтернативной. Тут ведь глазом не успеешь моргнуть, как сам пострадавшим окажешься. Безумие – штука заразная, как известно, а у этих товарищей альтернативщиков что ни теория – то одна другой краше, что называется. То у них планета Нибиру на Землю пикирует, то мировое закулисье в заговор с жидомассонерией вступает, то Земля плоская, то Луна полая, то еще какая-то хрень, извините, произойти норовит. А с другой стороны, недаром ведь в народе говорят: дыма без огня не бывает! Да и потом, я вам рупь за сто дам, что тут какая-то собака да порылась. Не могут так люди нормальные поступать, как эти товарищи с ткачами и китайцами поступили. Ни при каких раскладах у нормального человека рука не поднимется непотребства подобные творить! Тут порода особая требуется, мышление соответствующее. Не наше это, не земное мышление…

Игорь Сергеевич попытался возразить:

– Да бросьте, Павел. Вы вспомните, что немцы обычные во Вторую мировую творили! Не нужно было никаких ваших рептилоидов! Концлагеря эти, Освенцим, Бабий Яр… Самые обычные и нормальные люди в одночасье зверями стали, – он тяжело вздохнул.

– Не, не соглашусь. То, что обычных людей в зверей в одночасье превратили, тут, с моей точки зрения, вообще ничего чудесного с удивительным и в помине нет. Это тупо, что называется, дело техники. Не в людях дело-то, которые потом генеральную линию партии в жизнь претворять начинают. Здесь же кто-то руководить всем процессом должен, цели и задачи ставить, – Павлик заметно посерьезнел. – Вот это как раз и похоже на их работу, рептилоидов этих. А то, что потом простой люд с катушек слетает, уже дело десятое. Я с вами, Игорь Сергеевич, сейчас спорить не хочу, но!.. – он сделал упреждающий жест рукой. – Печенкой чую: есть во всем этом что-то, зерно здравое, в смысле. Но что за собака тут зарыта, мне пока не до конца ясно, – он залпом допил коньяк и поставил бокал на стол.

– Знаете, молодой человек, – Игорь Сергеевич развел руками и немного снисходительно улыбнулся. – Мне кажется, это у вас максимализм юношеский еще прет, уж простите за откровенность. Уж слишком по-вашему все просто получается: это белое, это черное. Мир-то, – он кивнул на панораму за окном, – мир не так прост. В нем цветов и оттенков масса.

– А я с вами тут спорить и не собираюсь, – Павлик согласно кивнул. – Мир, конечно же, цветной, я не дальтоник – сам вижу. Только я вам вот что на это скажу, – он на секунду задумался и вдруг весьма хитро заулыбался. – Мир-то, может быть, и цветной, но начинается его разноцветное великолепие с единственного цвета! Тут и никакой эзотерики не нужно, одна сплошная наука нам в помощь. С белого цвета вся эта ваша красочная феерия начинается, а уж он остальные все цвета в себе содержит. А где белый, там и черный, соответственно. И прежде, чем про сложные вещи рассуждать, нужно первичную дефиницию эту вашу осуществить решительно и безошибочно. Белое от черного вначале отделить требуется. А как осуществили вы эту самую первичную дефиницию, так потом свой мир хоть какими красками раскрашивайте! Хоть розовыми, хоть лиловыми, но зад ваш в безопасности будет. А вот если вы сразу с этой, – Павлик пощелкал в воздухе пальцами, привычным жестом подзывая слова, – с дефиницией, ошиблись, вы ничего еще раскрасить толком не успеете, а к вам уже трое пристроятся и еще базу под это дело подведут!

– Какую базу? – Игорь Сергеевич недоуменно уставился на гостя.

– Как какую? Идеологическую, конечно. Пидоры, Игорь Сергеевич, всегда базу идеологическую подводят под непотребство свое. Причем, – Павлик о чем-то задумался и снова улыбнулся, – стройную, как правило, базу-то подводят, засранцы. Они же и в Англии тогда базу подвели под ткачей этих. Люди, говорят, эти второго сорта, индийцы то есть. Конечно, – он резко разгорячился, – они, значит, с Иеговой своим – первого сорта, а индусы с Кришной – второго выходят. Тут логика на сто процентов ясна, Игорь Сергеевич. Если в этом вопросе начать разбираться, вся эта афера с Иеговой сразу наружу вылезет! А если индусов вторым сортом объявить, кто же с ними и Кришной их разбираться-то будет?

Игорь Сергеевич немного ошалело покрутил головой.

– А Иегова тут причем? И Кришна ваш?

– Кришна, во-первых, не мой, – Павлик снова машинально потер порез на щеке. – Кришна индусский как раз, из их традиции. А вообще, я вам так скажу: тут ведь вопрос сложный очень в действительности. Мировоззренческий, можно сказать вопрос. Тут ведь в чем дело, вы думаете? Одни с Иеговой мосты навести хотят, и наводят, заметьте. А вторые, индусы к примеру, так они наоборот, мимо Иеговы проскочить намерены, им с ним разговаривать в принципе не о чем. Вот и получается: одни – за одного, вторые – за другого. А если еще глубже копнуть, – Павлик опять над чем-то задумался, а потом нахмурил брови, – так тут еще сложнее… А с другой стороны – и проще все. Эти, с Иеговой которые, они за рабство, а индусы и иже с ними – за свободу. Если коротко, то вот такая картина получается, – он выдохнул и махом осушил остывший чай.

Игорь Сергеевич разгорячившегося собеседника выслушал с прежним интересом, но улыбался теперь все больше удивленно:

– Вообще ничего не понял, уж простите меня. Иегова какой-то, Кришна. Свобода, рабство… А попонятней можно?

– Можно, Игорь Сергеевич, – Павлик вздохнул, – только, боюсь, не выйдет. Тут не на один ящик «Людовика» вашего спич. Люди к этому годами идут, а вы хотите, чтобы я вам за пять минут объяснил, что да к чему.

Хозяин кабинета покачал головой, усмехнулся и потянулся к бутылке, плеснув в бокалы немного янтарной жидкости:

– Да, содержательный у нас с вами разговор получается. Начали с Ницше, закончили Кришной, – он чему-то тихо засмеялся, – А вы сами, Павел, как к этому пришли?

– Да я ни к чему еще не пришел толком, – пожал плечами в ответ тот. – Так, по кусочкам пазл собираю. То тут что копну, то там. Информации масса, пока ее переваришь, зерна от плевел отделишь – время-то идет. Потихоньку вырисовывается что-то, а целостной картинки пока нет.

– Ну да ладно, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, – а что за свобода-то? За которую индусы? От чего эта свобода?

Павлик недоуменно пожал плечами.

– Что значит – от чего? Свобода, за которую индусы, она не от чего-то, она вообще. Полная и тотальная, как ее некоторые называют. Глобальная, если так можно выразиться, свобода. Бывает ведь и ограниченная свобода, когда люди от чего-то конкретно свободны. Кто-то от армии свободен, кто-то – от семьи. Кто-то с куревом завязал и от сигарет освободился, но это все – суррогаты, с позволения сказать. А тут речь именно что о самой главной свободе идет…

– А конкретнее можно?

– Можно, – Павлик кивнул. – Можно и конкретнее, конечно. Но неужели вы сами не догадываетесь, какая тут самая главная свобода? На Земле, я имею в виду, вот какая она, по-вашему, эта самая главная свобода?

Его собеседник неуверенно развел руками:

– Я, если честно, даже ваш вопрос до конца не понимаю. Что значит «самая главная свобода на Земле»?

– А что тут не понятного? А, ладно, – он махнул рукой. – Про свободу, конечно, можно вообще долго говорить, сами понимаете. Свобода, она ведь и в мелочах проявляется в бытовых… Вот, к примеру, с чего у нас с вами все началось? – он заговорщицки подмигнул своему визави, а тот неопределенно повел головой. – С отпуска вашего, с Танюшей – на Мальдивы, помните?

Игорь Сергеевич едва заметно нахмурился.

– Ну ладно, – Павлик чуть улыбнулся, – пусть будет просто с отпуска. Так ведь, я думаю, вы и в него сорваться вот так вот – без раздумий, внезапно – тоже, поди, не сможете? Оно и понятно, – он согласно закивал, – дел невпроворот, владелец заводов, газет, пароходов! Сотрудники, партнеры, дела, переговоры… А ведь получается, если разбираться начать, что у вас даже тут никакой свободы нет, – бизнесмен попытался было возразить, но не успел: Павлик сделал жест, призывая его к молчанию. – Не, так-то все ясно и понятно, но это, если начистоту, – отмазки все. Если есть свобода, значит, сели в авто, а там уже – самолет, пальмы, девчонки в бикини ну и прочие пляжные радости. А если вам все это устраивать специально нужно, организовывать, подгадывать сроки, договариваться, так это свобода разве? – он отпил коньяку и с горячностью продолжил. – Но это только один пример! А вот партнеров ваших коснись деловых. Я их, конечно, знать не могу, но рубль за сто даю: вы и тут связаны, как гусеница коконом, кому чего сказать можно, кому – нельзя. Политес там всякий, бизнес-интересы… Вам, если уж так руку-то на сердце положить, Игорь Сергеевич, даже пидору в глаза сказать сложно будет, кто он такой на самом деле! Опять же – воспитание, нормы там социальные, мораль, нравственность… А если он, не дай бог, конечно, еще и по бизнесу к вам придет, так вообще ахтунг: вместо того, чтобы дефиницию осуществить, вам с ним политес разводить придется. И опять же все ясно и разумно: чистый бизнес, ничего личного. И вот так – чего не коснись, – он махом допил коньяк и потянулся к чайнику, – везде какие-то рамки, нормы всякие ограничивающие, барьеры… А вот про работу-то мы с вами начали, да не закончили, а теперь сами смотрите… Вы, получается, вовсе и не раб, ежели так смотреть, со стороны. Если по внешним признакам судить, то вы владелец получаетесь, ну, или управленец как минимум. Но вместе с тем вы при всем своем желании и в отпуск-то сразу сорваться не можете с бизнесом этим, и свободы-то личной, – Павлик хитро прищурился, – у вас никакой, по большому счету, и нет! А если уж совсем откровенно, то у вас точно такое же рабство, как и у всех вокруг. Только цепи, – он мотнул головой в сторону панорамы за огромным окном, – из золота… Но это же, если разобраться, один хрен, на чем сидеть: как кот пушкинский, на золотой цепи, или, как узник в подвале чеченском, – на ржавой и стальной… А потом, – он слегка нахмурился, – вы-то ладно еще, какая-никакая свобода имеется все же за счет положения вашего. А на остальных гляньте, на людей нормальных и обычных. Я, знаете, недавно о чем думал? – Игорь Сергеевич с улыбкой покачал головой, но Павлик этого даже не заметил. – Тут не просто рабство, а вообще безнадега получается… Сами смотрите, – он начал загибать пальцы на руке, – работа – восемь часов, обед – один, итого – девять. На работу – час, с нее – час, и это минимум. Если кто в пробках стоит, и считать нечего: по любому три часа в день – навылет. Таким макаром, двенадцать-тринадцать часов в день вынь да положь, чтобы пайку свою у дяди доброго получить. На сон восемь накинем, в среднем если считать, плюс-минус, – Павлик секунду что-то прикидывал в уме. – Итого у нас с вами двадцать один – двадцать два часа в сутки ушли, чтобы на добрых людей ишачить… А в остатке что? Пара–тройка часов на себя? А дети там, жена, муж… Постирать, сготовить, убрать что-то… Я вот, Игорь Сергеевич, как считать начал, чуть не охренел напрочь!.. А однажды летом из-за города ехал: утро, пробка, машины ползут – не едут… Так я те тридцать кэмэ до Москвы два часа тащился, хотя ни аварии не было, ни ремонта какого. И ведь так каждый день люди в колесе безнадежном этом крутятся! Вот я и начал прикидывать: четыре часа – на дорогу, девять – работа с обедом, семь – сон. И в сухом остатке – двадцать часов каждый божий день коту под хвост улетает! А на себя, если по-честному считать, так и вообще не останется ничего. И вот так жизнь целая пролетает! А в лица смотрю в эти, в машинах которые, – Павлик помрачнел, – а там людей-то и нет… Так, роботы какие-то, даром что живыми кажутся. Глаза потухли, лица мертвые, серые. И понять можно: это ж конвейер натуральный, он из кого хошь зомбака сделает…