От Сталинграда до Берлина. Воспоминания командующего

1

У каждого участника Великой Отечественной войны были свои подступы к тем вершинам мужества и стойкости, какие проявились в ту пору. Однако, несмотря на разность судеб и различные пути к великому ратному подвигу, все мы были сыновьями и дочерьми социалистического Отечества – первого в мире государства рабочих и крестьян.

Я родился 12 февраля 1900 года в семье крестьянина, в селе Серебряные Пруды. Тогда село входило в Тульскую губернию, теперь это районный центр Московской области.

В двенадцать лет с котомкой за спиной я ушел из дому в Питер зарабатывать на кусок хлеба. Прощание с отцовским домом означало для меня расставание с детством, вступление в пору самостоятельной трудовой жизни.

Память воскрешает мастерскую Петра Савельева – поставщика знаменитых в то время шпор с малиновым звоном. Мастерская размещалась в центре Петрограда, на Казанской улице.

Шел 1915 год. За верстаками одни юнцы и старики – рабочих угнали на германский фронт. Не разгибаемся с утра до вечера. Не успеешь обточить одну партию поковок, как у ног звякает другая связка. Берешь рогатую, в сиреневой окалине, заготовку, напильник с крупной насечкой, вставляешь в губастые тиски… Железо, чугун, сталь. Хочешь совладать с ними – не жалей сил, нажимай вовсю. Вполсилы будешь трудиться – не заработаешь на пропитание.

К полудню в мастерской становится душно, в воздухе висит густая металлическая пыль. В горле першит, руки тяжелеют, спина и плечи наливаются свинцом. Передохнуть бы, да нельзя – сзади мастер. Он отпускает от верстака только по нужде.

Надо как-то перехитрить его. Справа и слева – такие же ребята по четырнадцати – пятнадцати лет. Начинаем перемигиваться. Вскоре мастер выходит из себя.

– Бракоделы! – кричит он, размахивая руками. – Я проучу вас, мальчишки…

А мы, не сговариваясь, все, как один, бросаем работу, не шелохнувшись, смотрим на кричащего мастера. И пока он бушует, отдыхаем.

Так преподаем мы мастеру один урок, затем другой… В конце концов он перестал кричать и размахивать руками над нашими головами. Но работа от этого легче, конечно, не стала.

Нередко заходили к нам рабочие с Путиловского или с Обуховского, моряки из Кронштадта, где служил мой старший брат Илья.

– Держитесь плотнее, – говорили они.

Но что такое настоящая рабочая спайка, мы тогда не знали, наш мир был ограничен тесной, душной мастерской. Только отголоски больших событий долетали до нее.

Но вот зашумели, забурлили, как реки в половодье, улицы города. Не осталась в стороне и мастерская Савельева – под верстаками, в ящиках для инструментов, стали появляться листовки, запрещенные книги, политические брошюры. Мы с жадностью набрасывались на них и пересказывали неграмотным товарищам содержание прочитанного. Поэтому весть о Февральской революции, о свержении царя не застала нас врасплох.

«Так и должно быть, – решили мы, – будем ждать перемены и в нашей мастерской».

Но никаких сколько-нибудь заметных изменений не произошло.

– Какая же это революция, если над нами остался все тот же Савельев! – возмущались ребята. – Кто его так любит?

– Известно кто, – саркастически улыбался Иван Зимин, – министры Временного, Керенский.

Иван Зимин – мой ровесник, невысокого роста, белокурый, голубоглазый парень. Он быстрее нас умел ориентироваться в сложных политических событиях тех дней, знал, что происходит в разных концах Питера, и его авторитет был среди нас высок.

Я привязался к нему с первых же встреч. Веселый, общительный, Иван обладал поистине неистощимым запасом энергии и большим чувством юмора. А как он пел! Голос слегка сипловатый, высокий; запоет – душа радуется. Когда же Ваня Зимин, ловкий и пружинистый, выходил плясать, тогда даже самые угрюмые лица озарялись улыбками. Носится по кругу волчком, запросто выделывает такие коленца, что кажется, вот-вот из-под каблуков брызнут искры. Признаюсь, я завидовал ему и охотно учился у Вани плясать. Как-то он даже назвал меня самым способным учеником. Я гордился его похвалой и таил надежду со временем одержать над ним победу.

Но случилось неожиданное. Я не могу забыть душный полдень 4 июля 1917 года. Идет мощная демонстрация. Мы, шпорники, стоим у Казанского собора. Вдруг – стрельба! Мы бежим к мастерской и врываемся в нее, опрокидывая все на своем пути… Через несколько минут в дверном проеме выросла знакомая фигура заготовщика поковок Андрея Хорева. Кузнец как-то робко переступил порог и остановился. Только тогда мы увидели, что на руках у него Ваня Зимин. Наш любимец, неловко откинув голову, будто уснул на груди Хорева.

Мы положили Ваню на верстак. Глаза закрыты, руки сжаты в кулаки… Верхняя губа с пушком белесых усов, которые еще не трогала бритва, чуть приподнята… Казалось, он собрался что-то громко сказать, но не успел. Нет, мы не верили, не хотели верить, что он мертв, что мы никогда не услышим его голоса. Ведь ему было всего лишь семнадцать лет…

Ваня погиб от пули юнкеров, стрелявших по приказу Временного правительства в рабочих, которые шли с лозунгами, требующими от министров-капиталистов удовлетворить чаяния народа и прекратить войну.

Стиснув зубы, мы стояли молча у тела товарища. Что же делать теперь, сию минуту?

Прибежал мастер. Он заикнулся было о распоряжении хозяина «убрать из мастерской труп смутьяна», но, встретив наши решительные, полные ненависти взгляды, попятился и опрометью выскочил в дверь. Наверное, он почувствовал, что мы были готовы на все.

Родных у Вани Зимина не было. Стали решать, как его похоронить.

Дело в том, что в те дни Петроград был, по существу, на осадном положении. Ходить по центральным улицам города было опасно, на любой дороге к кладбищу можно нарваться на разъезд пьяных казаков, патруль юнкеров, которые могли встретить плетками и свинцом.

Чем бы все это кончилось, сказать трудно, если б в мастерскую не заглянул мой старший браг Илья, минер Кронштадтского учебно-минного отряда. От пришел ко мне вместе со своим товарищем, тоже матросом. Узнав о нашем горе, они решили помочь.

Моряки действовали весьма хитроумно. Нашли извозчика, надели на Зимина тельняшку, матросскую бескозырку. Пролетка двинулась в сторону Конногвардейского бульвара, что неподалеку от второго флотского экипажа, куда казаки и юнкера и нос боялись сунуть. Илья сидел справа, его товарищ – слева. Они прикинулись хмельными, а между ними, будто спящий, лежал Зимин.

Мы провожали пролетку глазами до дома Пять Углов, потом она повернула в сторону флотского экипажа и скрылась из виду.

И кажется, именно в тот час, в час прощания с Ваней Зиминым, я окончательно распрощался и с юностью…

Наступил сентябрь 1917 года. Спрос на шпоры с малиновым звоном упал. Мастерская закрылась. Мы остались без работы.

Времени свободного было много, и я стал часто бывать у старших братьев – Петра и Ивана, которые, как и Илья, служили на Балтийском флоте. Именно от них я впервые услышал о Ленине, у них прочитал Манифест Коммунистической партии, познакомился с большевистскими газетами и листовками. Конечно, понять всю глубину идей Манифеста мне в ту пору было не под силу, но то, что пролетариату действительно нечего терять, кроме своих цепей, приобретает же он весь мир, что решающая роль в борьбе против капиталистов и помещиков принадлежит рабочему классу, я усвоил твердо.

Стал ясен мне и конкретный смысл большевистского лозунга: «Мир – хижинам, война – дворцам».

В один из дней я отправился в Кронштадт, чтобы повидаться с братьями. Илью на месте не застал. Он был в карауле. Недолго раздумывая, я лег на его койку и уснул. Проснулся от сильных толчков в спину, вскочил. Передо мной стоял матрос.

– Чуйков, почему ушел из караула?

Он, конечно, обознался – мы с братом были очень похожи. Я спокойно ответил:

– Я Чуйков Василий, родной брат Ильи.

Матрос этот, как я узнал после, был членом отрядного комитета. Он тут же стал расспрашивать меня:

– Как дела у тебя, зачем здесь?

Я рассказал ему о своих думах, ничего не тая. Даже признался, что ищу случая добыть оружие, чтобы отомстить Керенскому за гибель моего лучшего друга. Моя откровенность, очевидно, понравилась собеседнику. Он попросил меня зайти как-нибудь в комитет. Когда пришел брат, я рассказал ему о беседе с матросом, фамилию которого забыл спросить.

– Это товарищ Кузьмин, – ответил Илья. – Замечательный человек, большевик.

…И вот я снова отправился в Кронштадт. Илью я нашел быстро и едва успел сообщить ему о том, что работу все еще не нашел, как к нам подошел Кузьмин. Узнав, в чем дело, он предложил мне остаться в Кронштадте, в учебно-минном отряде. Я растерялся. Стать моряком в семнадцать лет, да еще кронштадтским… Что может быть заманчивей?

– Согласен, спасибо!

От одной лишь мысли, что буду носить флотскую форму, захватило дух…

Через два дня сундучок с пожитками был перевезен в Кронштадт. Меня, как и обещал Кузьмин, зачислили матросом в учебно-минный отряд.

Так началась моя новая, военная жизнь.

Перед Октябрьским восстанием раза два ездил в Питер, на Обуховский завод, к своим землякам-рабочим, узнать, какое у них настроение. Посылал меня туда с этим партийным заданием Кузьмин. Было ясно: обуховцы активно готовятся к выступлению и с нетерпением ждут сигнала.

23 октября началось формирование отрядов моряков-кронштадтцев. Отбирали каждого персонально. Одним предстояло отправиться во второй флотский экипаж, другим – на Балтийский судостроительный завод. Но меня почему-то не включили ни в один из отрядов. Об этом, вероятно, позаботился старший брат Илья. Сам он уехал в Питер с первой группой. Мне было очень обидно – ведь я тоже мог бы разоружать юнкеров. Но обижаться долго не пришлось – через день прилетела радостная весть: вооруженное восстание, руководимое Лениным, победило!.. Нашему ликованию не было предела. В те же дни мы узнали о судьбе второго старшего брата, Ивана, которого потеряли из виду еще несколько месяцев назад. Оказалось, что он в июле попал в тюрьму. Его держали в камере смертников – Иван назвал Керенского предателем революции, палачом рабочего класса. Суд приговорил Ивана к расстрелу, но привести приговор в исполнение тюремщики не успели.

Наступила зима. Финский залив и Неву сковало льдом. Многие моряки перешли из Кронштадта в Питер, где выполняли задания советского правительства. Время было тревожным. Подняли головы враги революции. Они саботировали выполнение решений народной власти, организовывали мятежи. Партия бросила на борьбу с ними наиболее надежные отряды моряков Балтийского флота. На этот раз Илья взял меня с собой. Нас послали на охрану поездов, следующих по железной дороге Москва – Саратов, откуда главным образом подвозился хлеб для центра России. Январь и февраль мы провели на колесах – в теплушках хлебных поездов.

В феврале получили от отца письмо:

«Мироеды, бывшие чиновники, купчишки смущают народ против Советов. Мне мстят за вас. Намедни подожгли ригу. Она сгорела. Семья осталась без хлеба. Нужна ваша подмога…»

Илья в тот же день взял краткосрочный отпуск.

– Едем домой, к отцу! – сказал он мне.

– Надолго?

– Посмотрим.

…Село Серебряные Пруды раскинулось в долине реки Осетр. На правом берегу размещалась его центральная часть. Прямые улицы с домами под тесовыми и железными крышами, высокие заборы. В центре площадь с торговыми дворами и каменными постройками – магазины, лавки, склады. Здесь жили богатые мужики, торговцы, прасолы, мастеровые. Слева, на другой стороне реки, по косогорью и в низине, – разбросанные как попало домишки, избы с ветхими оградами. Эта зареченская часть села называлась Кайманьевской вытью. Здесь жила беднота. Лишь дом моего отца Ивана Ионовича Чуйкова, имеющего огромную семью – восемь сыновей, четыре дочери, выделялся среди двухоконных изб слободы – он был крестовый, с шестью окнами. Ворота на дубовых столбах, вкопанных навечно. Отец, физически сильный и очень энергичный человек, всю жизнь не мог выбиться из нужды, но не мирился с ней и, напрягаясь из последних сил, строился по-солидному, прочно. В селе его звали «силач Ионыч». Когда, бывало, слободы сходились стенка на стенку, отец вставал в середину, и никто не мог устоять против него: кулак пудовый, удар резкий и точный. Но теперь ему было не до кулачных боев: сгорела рига, не осталось ни мешка семян на весенний сев, ни меры зерна на помол.

Мы вошли в дом вечером. Отец сидел за столом угрюмый и озабоченный: как прокормить такую ораву едоков, сидящих на скамейках от угла до угла? До нови, до обмолота первого урожая озимой еще далеко.

На той же неделе приехали еще два моих старших брата – Петр и Андрей. Оба женатые, жены и дети жили и кормились у отца. Сообща через комбед раздобыли несколько мешков семенного зерна. Появился хлеб. Кроме того, в имении графа Шереметева, удравшего за границу, достали корм для скота.

Вскоре Илья уехал в свой отряд, штаб которого находился на Павелецком вокзале Москвы. Мне же приказали ожидать назначения дома.

Наступила весна.

По селу пошли тревожные слухи о мятежах в разных концах страны, о сговоре капиталистических стран пойти войной против Советской России. Заглянул в одну газету, другую. Да, Антанта угрожает Республике Советов экономической блокадой, прямым вмешательством во внутренние дела страны. Они могут задушить революцию, утопить в крови революционный народ.

Как-то на лугу встретил друзей детства, своих сверстников, – Георгия Минкина, Алексея Губарева и Василия Рыкина. Все в черных однобортных куртках с белыми пуговицами: они только что окончили городское училище, что соответствовало нынешней семилетке. Их тоже тревожило многое. Не повторится ли такая же история, какая случилась с Парижской коммуной?

– Если не будем отсиживаться дома на печке и ждать у моря погоды – не повторится.

По образованию я был среди них недоучкой – окончил всего лишь четыре класса, – однако пять лет жизни в рабочем Питере давали мне право разговаривать с ними на равных.

– Что же делать? – спрашивали они.

– Готовиться к борьбе за рабочее дело.

– Как?

– Вот над этим надо подумать. Кулаками Антанту не разобьешь.

В следующее воскресенье кто-то сказал нам, что в Москве есть военные курсы, куда принимаются благонадежные рабочие и крестьяне, желающие стать командирами Красной армии. Эта весть нас окрылила. Решили узнать, так ли это. В Москву на разведку поехал Георгий Минкин. С нетерпением считали мы дни и часы, ходили на станцию встречать «разведчика». Наконец получили от него письмо. Он сообщал, что уже является курсантом Первых военно-инструкторских курсов Красной армии. Условия приема, писал он, простые. Главное – нужна справка от сельского Совета о благонадежности.

Вскоре три парня из Серебряных Прудов с деревянными сундучками прибыли в Лефортово, в здание бывшего Алексеевского военного училища, где размещались курсы.

Когда мы ввалились в вестибюль, то, конечно, нас сразу же задержал часовой. Он был из курсантов. Узнав, зачем мы пришли и кто мы, тут же доложил комиссару курсов. Долго ждать не пришлось. Комиссар вышел к нам:

– Пришли служить или учиться?

На мне был матросский бушлат и брюки клеш, – словом, моряка видно за версту. И я первый ответил:

– И учиться, и служить!

Прочитав наши справки, комиссар позвал нас к себе в кабинет. Минкин, по-видимому, услышал о нашем приезде. Он уже стоял возле кабинета комиссара и подмигивал нам. Это придало нам храбрости.

Вошли в кабинет. Комиссар, посмотрев мне в глаза, спросил:

– Чем ты можешь доказать, кроме справки сельсовета, что пришел честно служить революции?

– Делом, – ответил я и, помолчав, добавил: – Других доказательств у меня нет, но если вы позвоните на Павелецкий вокзал, начальнику отряда ЧК, то узнаете, что в отряде находится мой родной брат, матрос Чуйков Илья.

Не знаю, звонил ли комиссар на вокзал, но на второй день был объявлен приказ, в котором значилось, что Чуйков Василий Иванович и Рыкин Василий Кузьмич зачисляются во второе пехотное отделение, а Губарев Алексей Алексеевич – в артиллерийский взвод.

Так я стал курсантом Первых Московских военно-инструкторских курсов Красной армии.

– Это Питер, революционный Питер, подготовил тебя к такому шагу, – сказал Илья, увидя меня в новой военной форме. – Ты должен стать настоящим командиром.

Да, теперь, спустя много лет, я с чувством искренней признательности вспоминаю революционный Петроград, товарищей, их боевой дух. Город на Неве – первая значительная веха на моем жизненном пути. Я всегда думаю о нем с благоговением.

Тревожная весть о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз застала меня в Китае, в Чунцине. Там, в Чунцине, находился в то время главнокомандующий всех китайских вооруженных сил Чан Кайши и при нем я – главный военный советник и советский военный атташе.

Когда я уезжал в Китай, война уже в полную меру охватила всю Западную Европу. Пали Польша, Дания, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Франция. Ожидалось фашистское вторжение на Британские острова. Мужественные английские летчики отражали массированные удары фашистского воздушного флота по мирным городам. Горел Лондон, превращался в руины Ковентри.

После войны, когда стали доступны гитлеровские архивы, мы узнали, что уже осенью 1940 года Гитлер отказался от мысли форсировать Ла-Манш. В стратегические и тактические решения явно вмешивались соображения политического характера. Нам, людям военным, это стало ясно, как только форсирование Ла-Манша перенесено было гитлеровским командованием на весну 1941 года.

Критическое положение Англии после Дюнкерка, когда английскому экспедиционному корпусу с большим трудом удалось выскользнуть, заметно выправлялось. Воздушные налеты на Англию не поставили английский народ на колени. Выравнивалось и соотношение сил в воздухе. Из США в Англию шли караваны судов с самолетами. Промышленность Америки пока еще медленно, но переводилась на производство вооружения всех видов.

На Дальнем Востоке милитаристская Япония ждала момента, чтобы вступить в борьбу за источники сырья, рынки сбыта и сферы влияния.

Тогда я работал в Китае. В мои задачи входило: помочь китайскому народу в организации борьбы с японской армией, которая уже захватила главные промышленные центры и морские порты Китая, попутно выяснить позицию Японии по тихоокеанской проблеме. Проводя по-прежнему милитаристскую политику, она должна была расширить границы своей агрессии. Куда? – вот в чем вопрос.

Советское правительство и советская дипломатия делали все возможное, чтобы избежать войны. Это было главной задачей советской внешней политики.

Нам необходимо было выиграть год, два года, чтобы завершить перевооружение армии.