Отшельник

Андрей загорелся было желанием извлечь из конвертов еще несколько пластинок, чтоб послушать почти забытые теперь уже голоса Руслановой, Петрусенко, Лемешева, Козловского, Вадима Козина, Виноградова, но потом поостыл. Сегодня не время. Отец заводил эти пластинки лишь на веселых вечерах-праздниках, которые часто устраивал здесь же, в горнице, созывая на них иногда полсела. А у Андрея какой нынче праздник? Да и кого он позовет в гости в заброшенных, омертвевших Кувшинках? Разве что перелетных аистов-черногузов, Товарища и Подругу. Но у них свои песни, свой семейный клекот, Андрею пока недоступный.

Не рискуя больше испытывать и понапрасну изводить самого себя, Андрей закрыл патефон и поставил его высоко ни шифоньер. Пусть дожидается лучших времен. Глядишь, и в отшельнической жизни Андрея случится какой-нибудь праздник, веселье, тогда патефон и пригодится ему как нельзя кстати.

Ружейный ящик не в пример патефону легко Андрею не поддался. На нем запретно и тяжело висел замочек, а где был ключ – неведомо. То ли отец запрятал его в каком-нибудь потаенном месте, подальше от любопытных случайных глаз, то ли забрал с собой навечно: всё память о земной счастливой жизни. Пришлось Андрею над замочком долго помучиться, приспосабливая всевозможные отмычки и кузнечные мелкие инструменты. Но замочек держался стойко, не выдавал секретов, верно храня преданность единственному своему хозяину – отцу. Пришлось Андрею отпилить ножовкой по металлу проушину и тем самым сберечь замочек, оставить его непобежденным. Конечно, портить ящик тоже было жалко, но уж лучше ящик: теперь его все равно запирать не от кого, на всю округу, кроме Андрея, ни одного живого человека (отец о том и помыслить не мог), а замочек, да еще такой редкостный, кованой дедовской работы, глядишь, и пригодится, надо только получше поискать ключик.

Ружье было тщательно, по-фронтовому, почищено, смазано ружейным маслом и завернуто в мешковину. Прежде отец этого никогда не делал. Ружье всегда содержалось у него под рукой, было в ходу: открыл замочек и – вот оно уже готово к стрельбе-охоте, к чему тут чехлы и мешковина да еще и туго, на зашморг, повязанная конопляной бечевкой. Скорее всего, отец так тщательно смазал и упаковал ружье в расчете именно на Андрея. Мол, отвоюется, вернется в Кувшинки – и самое время будет ему заняться мирной охотой, вдоволь побродить с игрушечным ружьецом на плече, выслеживая пугливого зверя и птицу по лесным урочищам и болотным топям.

Сам отец к охоте особой страсти не испытывал, за весь год, может быть, и выходил на нее всего раза два-три: по осени на перелетную птицу да зимою по первой пороше на пушного зверя – зайца и лису. Стрелком, правда, был отменным, удачливым, снайперски, с одного выстрела, снимал на лету утку-чирка или беспечно выскочившего из мелколесья в поле зайца.

Лет с десяти-двенадцати отец всегда брал с собой на охоту Андрея, приучал к ружью и стрельбе. Мать, случалось, пробовала останавливать его, удерживала Андрея дома, по-женски пророчески говорила: «Еще успеет настреляться». Но отец просьбам ее не внимал,. был, к радости Андрея, непреклонен: «Мужчина должен уметь все». Своего ружья в детстве у Андрея не было. Отец обещал купить к совершеннолетию и, наверное, купил бы, не поступи Андрей раньше этого совершеннолетия в военное училище. А там пришлось ему осваивать уже совсем иное оружие (автоматы, пулеметы, пушки), предназначенное для охоты за людьми и от этого особо точное, скорострельное, все-таки человек не зверь, может схитрить, спрятаться, да и сам вооружен против тебя не хуже.

Но и без ружья на детскую свою охоту Андрей никогда не ходил. Отец одалживался у деда Кузьмы, брал одноствольное его старинной тульской работы ружьецо. Вид оно имело действительно почти игрушечный, но было хорошо пристреляно и в охоте безотказно, сколько помнит Андрей, у ружьеца этого ни разу не случилось осечки. Конечно, Андрею хотелось пострелять из отцовой двустволки (и отец это часто позволял ему), но и дедовским ружьецом Андрей очень гордился, после охоты под присмотром отца с прилежанием чистил его и относил деду, иногда вместе с трофеем – собственноручно подстреленной уткой.

На охоту они всегда брали с собой домашнего их неизвестной какой-то полусторожевой, полуохотничьей породы пса Королька. К охоте он действительно приспособлен не был, хотя Андрей не раз и пытался его натаскать: не вовремя лаял или не к месту и не ко времени мчался за зайцем, только мешая стрельбе. Зато с Корольком в лесу и на болотах было всегда по-ребячьи весело.

Но однажды у Андрея с отцом случилась настоящая, необходимая охота. В округе объявился одинокий какой-то и от этого особо злой и кровожадный волк. Из колхозной отары он унес нескольких ягнят, в ночном до смерти поранил жеребенка, пробовал даже забираться в жилые подворья, умело выбирая те из них, где не было собак. Да и что могли сделать все эти дворняжки – Корольки, Валеты и Тузики – против такого матерого зверя? При его появлении они сами поспешно прятались в будки и сараи, а то и просились в дом. И не зря – двух или трех их собратьев, привязанных на цепи, волк разорвал.

Кувшинковские мужики-охотники несколько раз устраивали на волка облаву (ходил даже дед Кузьма со своим ружьецом-одностволкой), обкладывали его по всем правилам красными флажками, но все мимо – волк неизменно уходил по своим тайным тропам в дальние белорусские леса и после этого становился еще более злым и кровожадным.

Отец волчьей звериной наглости не стерпел и перед Новым годом, когда зима уже легла прочно и безоттепельно, решил с волком поквитаться за все его обиды и разбои. Правда, ни матери, ни поначалу даже Андрею он о своем замысле говорить не стал, собрался вроде бы как на обычную свою прогулочную охоту. Подозрительно было лишь то, что отец не взял с собой в лес Королька, хотя тот и рвался и ластился к нему. Поступил отец совершенно правильно. Какой из Королька волкодав: заполошно и визгливо, словно ночью в саду при виде ребятишек-озорников, залает и испортит все дело.

Захватив побольше патронов (после оказалось, что половина из них заряжена волчьими убойными жаканами), отец с Андреем встали на лыжи и ушли к Егорьевскому кордону, где, по подозрениям, и находилось логово волка.

И все-таки они его взяли. Не в логове, конечно, и даже не на подступах к нему. Такой опытный и хитрый зверь учуял, должно быть, охотников, человеческий их дух много раньше, чем они приблизились к его схрону, и стал уходить через речку в недосягаемые свои дальние леса. Но отец оказался хитрее. Обманывая волка, он вначале повел Андрея якобы совсем в иную сторону, а потом вдруг спустился на лыжах по затяжному склону прямо наперерез волку и двумя выстрелами уложил его наповал. Андрей тоже выстрелил, и хотя попал, но уже запоздало, волк и без его жакана был мертв.

Вдвоем с отцом они смастерили из поваленной буреломом молодой березы подобие саней и притащили на них волка домой. Мать прямо обмерла, только теперь догадавшись, куда и на какую охоту они так тщательно еще с вечера собирались и почему не взяли с собой Королька. Но дело было сделано. Мать еще немного поволновалась, оглядела со всех сторон Андрея, не поранен ли где, не поцарапан ли, напоила липовым противопростудным чаем и успокоилась. Королек обижался дольше: на ласки Андрея не отвечал, к поверженному волку даже не подошел, словно говоря тем самым, что если бы его взяли на охоту, то не понадобилось бы никаких жаканов – серого этого разбойного волка он достал бы в гону на топких незамерзающих болотах. Но когда отец начал снимать с волка шкуру, Королек примирился и уже был неотлучно рядом, снисходительно посматривал на неопасного теперь лесного хозяина и даже потрогал лапой ощерившуюся его морду.

Из волчьей шкуры отец пошил матери на зингеровской машинке телогрейку-безрукавку и, сколько помнит Андрей, мать всю зиму ходила в ней, управлялась по дому и по двору.

Опыт волчьей охоты совсем неожиданно пригодился Андрею на войне. Примерно таким же способом взял он в Файзабаде Абдулло. Обманом ушел от него в сторону, затаился, а потом, спустившись наперерез с крутого горного склона, прижал к скале и при желании мог взять живым. Но не пожелал. Живым после Сашиной смерти он ему нужен не был.

Кроме ружья, в ящике обнаружилось вдоволь патронов: и россыпью, и в аккуратных сложенных штабельком пачках. Этому охотничьему запасу Андрей обрадовался больше всего. Ружье без патронов хотя и заманчивая, но все-таки игрушка. А теперь он настоящий охотник и следопыт: никакой зверь ему в лесу не страшен, никакая промысловая птица, утка-чирок, вальдшнеп или болотный кулик, от него не уйдут. По осени можно будет настрелять и заготовить на зиму: посолить в погребе в огуречных бочках или накоптить в яме-коптильне, которую отец, помнится, всегда устраивал рядом с обжиговою гончарной печью.

Охотничья страсть так обуяла Андрея, что он не сдержался, насухо протер ружье ветошью и, примеряясь к будущим своим осенним походам, забросил его на плечо. Ремень лег точно посередине ключицы и словно влип в камуфляжную несносимую форму. Андрей от неожиданности даже вздрогнул: не автомат ли Калашникова, снаряженный двумя связанными воедино рожками, оказался у него за спиной и не взвод ли солдат, построенный сержантом вон там на улице за сосной и палисадником, дожидается своего командира, чтоб отправиться в горы и «зеленки» навстречу душманам и «чехам» и, может быть, навстречу чьей-то верной смерти?

Андрею послышались негромкие, настороженные переговоры солдат, окрик строгого сержанта (скорее всего, Глебова), и он заторопился, зная, как томительны для бойцов эти последние минуты перед походом, перед расставанием с частью, с базой, с налаженной размеренной жизнью, где все так мирно, надежно защищено и неопасно. Но куда-то запропастился видавший виды голубой его офицерский берет с эмблемой десантника у левого виска, а без головного убора Андрей перед строем никогда не позволял себе появляться. В поисках не ко времени исчезнувшего берета Андрей метнул взгляд со стороны в сторону и только тут опомнился и почувствовал, что на плече у него все же не тяжелый армейский автомат Калашникова, а мирное охотничье ружье, завещанное ему отцом.

Снимать ружье с плеча не хотелось, и Андрей, окончательно успокаивая себя, сделал даже несколько шагов по горнице, словно опять-таки примеряясь к будущему своему охотничьему походу. И вдруг надумал вот что: а чего, собственно, откладывать этот поход на будущее, на осень, если можно уйти и сейчас, немедленно, ведь весенняя утиная охота небось уже объявлена, да дело тут и не столько в охоте, сколько в самом походе по лесным чащобам и луговым поймам. Жаль, нет Королька, а то вдвоем они бы за день обошли все окрестные леса, урочища и луговины. Королек на ногу и бег был всегда быстр и настойчив, только умей за ним поспевать. Впрочем, у Андрея есть другой верный и надежный товарищ – школьный его безотказный велосипед. С ним можно безбоязненно отправляться в любую дорогу. Велосипед не подведет ни на лесных просеках, ни на торфяных топких болотах – это не раз проверено и испытано.

Загоревшись новым своим неожиданным замыслом, Андрей отложил на время в сторону ружье и пошел в сарай за велосипедом. Он выкатил его во двор к повети, где всегда прежде и ремонтировал, разбирал и собирал заново, смазывал солидолом и машинным маслом, подкачивал шины, исправлял на колесах «восьмерки». К радости и удивлению Андрея, велосипед особого ремонта, разборки и сборки не требовал, он был на ходу, перебранный и тщательно смазанный отцом, как будто тот предвидел, что Андрей, вернувшись, непременно захочет прокатиться по лесным и луговым тропкам. На осях были даже заменены очистительные резинки, необходимое самодельное приспособление у любого деревенского обладателя велосипеда. Во время движения тоненькие эти, чаще всего сделанные из велосипедной же старой камеры резинки весело вращаются на осях и очищают их от дорожной пыли и грязи. Отец и здесь позаботился об Андрее. Сам он в последние свои годы вряд ли уже ездил на велосипеде.

Андрею оставалось лишь подкачать блескучим алюминиевым насосом опавшие, но, оказывается, целым-целехонькие, почти не бывшие в употреблении шины (отец добыл их, наверное, где-нибудь в местечке или даже в самом Брянске и заменил старые, вконец изношенные). Они поддались ему без особого труда, сразу вздулись, напружинились, стоило только присоединиться к ним шлангом и сделать несколько движений во всем исправным, туго качающим воздух насосом.

Оживший, готовый к дальнему походу велосипед Андрей вывел через калитку на улицу и прислонил возле штакетника на привычном облюбованном еще в школьные годы месте. Здесь он всегда терпеливо дожидался строгого своего хозяина перед поездкой в лес за грибами, на болота за ягодами или в местечко, в интернат.

Ружье Андрей по-походному забросил через голову на плечо, рассовал по карманам с десяток патронов (коль есть ружье, то должны быть к нему и заряды, иначе какой смысл и брать его с собой). Потом он завернул в обрывок газеты ломоть хлеба, а фронтовую свою фляжку наполнил свежей колодезной водой. Теперь можно было отправляться в самую дальнюю и неизведанную дорогу. Но на несколько минут Андрей все-таки еще задержался в доме. Он никак не мог решить: брать с собой пистолет Макарова или оставить его где-нибудь в потаенном месте. Наконец решил взять и вообще решил, что пока он живет в Кувшинках отшельником и партизаном, пистолет всегда должен быть при нем. Стрелять из него Андрею вряд ли придется (для стрельбы ему за глаза хватит и ружья), но пусть будет. Во-первых, так надежнее и спокойнее, и, во-вторых, не годится боевому офицеру прятать боевое оружие по чуланам и чердакам, оно его, личное, и всегда должно быть под рукой. От офицерского звания Андрея пока никто не освобождал. Тем более что пистолет Сашин, памятный, а память ни в каком чулане не спрячешь.

Дверь в доме Андрей по-хозяйски закрыл на внутренний ребристый замок-засов, а калитку на клямку и щеколду. Так у них в Кувшинках было принято. Если отлучаешься куда надолго, на полдня или на целый день, то все двери, калитки и ворота закрываешь на замки и крючки, и не столько для защиты от воров и других злоумышленников, сколько для предупреждения односельчан: мол, я в отъезде, в лесу, на реке или в местечке на базаре-рынке, приходите вечером, когда вернется с пастбища стадо, позже этого времени не задержусь – корову на ночь надо доить, обихаживать.

При появлении Андрея аисты на сосне заволновались, склонили даже вниз головы, словно спрашивая, куда это он собрался с утра пораньше (да еще с ружьем и на велосипеде), когда на дворе и на огороде столько весенней неотложной работы: день упустишь, после за год не наверстаешь.

Андрей беспокойство их понял: только-только начали привыкать к человеку, и вот – на тебе – бросает их в одиночестве, едет неведомо куда и зачем. Винясь перед аистами, он сокрушенно вздохнул, мол, ничего не поделаешь – надо. Но потом построжал и как меньшим своим, подчиненным братьям наказал:

– Остаетесь на хозяйстве! Я скоро!

Аисты – делать нечего – согласно взмахнули крыльями, оглядели с высоты дом и подворье: все ли в ладу и порядке, не забыл ли Андрей, спешно собираясь в дорогу, сделать чего самого важного? Осмотром своим они остались довольны: ничего новый хозяин не забыл, не упустил из виду, все заперто и прибрано, так что пусть едет, коль так ему срочно надо, а они за домом присмотрят.

На том они с аистами и поладили. Андрей без всякого разбега, с одного шага (что значит привычка и тренировка!) вскочил на велосипед и стал выруливать на едва приметную тропинку между молодым сосняком, а аисты вдруг зашлись во взаимном клекоте-провожании. Андрей приветно помахал им рукой и посильнее нажал на педали. Но когда уже подъезжал к школе и церкви, то вдруг увидел, что Товарищ поднялся на крыло, в два-три взмаха догнал Андрея и теперь охранно парил над ним. Так во время боевых афганских и чеченских походов зависали над его взводом и ротой вертолеты-вертушки, внушая бойцам уверенность в счастливом возвращении.

Отстал Товарищ от Андрея лишь при повороте в сосновый бор. Дороги их тут расходились. Андрей все больше и больше стал забирать вправо, чтоб, пробившись сквозь бор, выехать в верховье реки, где когда-то были лесные склады и сплавная пристань, а Товарищ ушел резко влево на пойменные болота и ольшаники, откуда уже изредка доносилось кваканье неосторожных весенних лягушек.

Еще только собираясь в поход. Андрей наметил себе, что поедет именно на лесосклады и пристань, любимое когда-то место сбора всех деревенских мальчишек. В годы раннего Андреева детства добытый в окрестных борах лес свозили вначале на лесосклад, а потом связывали в плоты и сплавляли в понизовье (а дальше в Десну и Днепр) иногда самотеком, доверяясь лишь одному течению, а иногда на буксирах, трудолюбивых и юрких катерах, глиссерах и полуглиссерах.

Так он и ехал километр за километром, предаваясь воспоминаниям, предвкушая встречу с лесными, пусть теперь и мертво-запущенными складами, с пристанью, где когда-то случалось у него столько веселых, отрадных минут (чего, например, стоят одни лишь потаенные мальчишеские плаванья на туго связанных и спущенных по течению плотах!). И вдруг при очередном повороте-изгибе тропинки он замер и резко затормозил: на влажной, еще заиленной талым снегом земле отчетливо были видны человеческие следы. Андрей спешился, прислонил велосипед к сосне и, присев на корточки, начал внимательно, с прилежанием опытного следопыта изучать их. Следы были от обыкновенных, расхожих кирзовых сапог и принадлежали, судя по всему, человеку не очень высокого роста и не очень тяжелого веса: старику, подростку или даже, может быть, женщине. Шел человек размеренно и неспешно, но по-лесному, по-охотничьи осторожно, с пятки на носок. След был явно вчерашний: ночная и утренняя роса, словно паутиной, затянула в нем все неровности и шероховатости, а в нескольких местах по следу, вдоль него и поперек, проползли пробудившиеся уже после зимней спячки муравьи и другие мелкие лесные обитатели, божьи коровки, жучки-солдатики, неустанные короеды. Обнаружил Андрей на следах и свежеопавшие, не вдавленные в землю сосновые иголки и два-три занесенных ветром прошлогодних желто-бледных листочка лесной ежевики-ожины, которой здесь, в боровых низинах, всегда было вдосталь.

Много еще чего мог сказать Андрей об этих следах и о человеке, их оставившем. Но он сохранил это на потом, а пока, повнимательней оглядевшись вокруг, сошел с тропинки шагов на десять-пятнадцать в одну и в другую сторону в надежде обнаружить следы встречные, ведущие в Кувшинки. Но их не было. Значит, человек либо вообще не заходил в село, которое нисколько его не занимало, либо шел откуда-то издалека все время в одном и одном направлении, метя на пристань и реку.

Андрей решил проверить, так ли это. Ведя велосипед за руль, словно оседланного коня в поводу, он двинулся пешим ходом вдоль тропинки, опасаясь порушить неожиданно возникшие эти следы или потерять их из виду.

Собираясь в отшельничество, Андрей ни разу не подумал о том, что в Кувшинках и окрест их могут обретаться еще какие-нибудь люди. Если бы подумал, то, может быть, и не забрался бы сюда, в опасную, безжизненную зону. Уж кого-кого, а людей, человеков он хотел видеть меньше всего, поэтому и бежал. Ему хорошо и покойно одному в родительском наследном доме, где есть все необходимое для жизни: ключевая вода в колодце, семенное просо в амбаре, сад, кузница, баня, омшаник, обжигная гончарная яма – только приложи как следует руки, и все сразу оживет, наполнится великим смыслом. В доме есть родовые иконы с серебряной печальной лампадкой перед ними, библиотека, патефон, лучшие из лучших собеседников, отрада Андреева и вера. Есть и живые души – два аиста перед домом, Товарищ и Подруга, которые денно и нощно несут охрану на высокой вековой сосне, видят все далеко окрест и, если случится там какая опасность, немедленно донесут о том Андрею встревоженным сторожевым клекотом.

А подумать о людях, оказывается, стоило. Ведь бродит же здесь какой-то неведомый человек, чего-то ищет, куда-то стремится. Может, кто из старых кувшинковских жителей пришел, истомясь донельзя в разлуке, посмотреть на родной свой дом и подворье, поплакать, погоревать об утерянной здесь жизни, заглянуть и на кладбище к родовым отцовским и дедовским могилам. Это дело совсем уж святое и необходимое и для него нет никаких преград, запретных зон и колючих ограждений. Да те же Постовые (отец или мать) могли прийти на Сережину безвременную могилу, чтоб убрать ее, обиходить, а после, сидя на лавочке, помянуть со слезами и отчаянием погибшего сына.

Мог появиться в окрестностях Кувшинок и какой-нибудь посторонний, нездешний человек, беглец от роковых превратностей жизни или отшельник наподобие Андрея. Не один же он, поди, такой умник, что спрятался подальше от людей в чернобыльскую зону, чтоб дожить здесь в покое остаток жизни.

Но кто бы ни был этот человек, а встречаться Андрею с ним не хотелось. Тут уж каждый живи и доживай по-своему, в чужую душу не лезь и в свою никого не пускай.

И все-таки любопытство в Андрее взяло верх, и он, словно Робинзон по следу Пятницы, пошел вдоль тропинки, устало ведя по хвойному насту совсем ненужный ему теперь велосипед.

Следы вывели его к лесоскладу и пристани, а потом вдруг оборвались, никуда не сворачивая, возле речного пойменного берега. Из этого. Андрей заключил, что здесь человека ждала лодка, и он уплыл на ней, скорее всего, в верховья реки по направлению к местечку, ничуть не забоявшись быстрого встречного течения. Стало быть, человек опытный и храбрый.

Лесосклад и пристань, как того и следовало ожидать, были разорены и порушены временем. Разъехавшиеся в разные стороны штабеля бревен потемнели от дождей и стуж, покрылись зеленым древесным мхом, а местами так и погнили. Сваи и настил, по которым бревна спускались на воду, тоже погнили, хотя и были дубовыми, неподвластными, казалось, никакому времени.

Конечно, не случись Андрею обнаружить на тропинке человеческие следы, он все равно был бы рад встрече с лесоскладом и пристанью, нашел бы здесь множество памятных мест, посидел бы на бревнах, вспоминая разные веселые случаи из своего детства, а то, глядишь, и подстрелил бы на реке какого-нибудь зазевавшегося чирка, все трофей, птичий, утиный суп на вечерю. А так – праздник испорчен, и Андрею здесь делать, в общем-то, нечего, С досады и расстройства он перекурил, а потом вскочил на велосипед и сколько было сил помчался домой, намеренно стараясь попасть передним колесом на ненавистные ему следы, разрушить их и намертво втоптать в землю. У него было предчувствие, что дома непременно случилось что-нибудь нехорошее: пожар от оброненного еще вчера с вечера возле лежанки уголька; или наводнение от поднявшейся выше всяких отметин и разлившейся до самого подворья реки (впрочем, так она никогда на Андреевой памяти не разливалась и вплотную к дому не подступала); или обрушилась, упала в палисаднике сосна, которая, оказывается, давным-давно иструхлявилась и помертвела в корнях; или случилось еще что-нибудь совсем уж непредвиденное и опасное, до основания разрушившее так хорошо начавшую было складываться у Андрея в Кувшинках жизнь.

Но, слава Богу, ничего не случилось. Все было на месте, цело и нетронуто: и дом, и сосна с далеко видимым гнездом аистов на вершине, и сами аисты, мирно стоявшие в нем. Ничего не случилось и с рекой. Голубым чистым разливом она плескалась в конце огородов и, казалось, за день даже чуть отступила от грядок, стараясь как можно скорее войти в берега, чтоб освободить и эти грядки, которые Андрею надо будет, конечно, вскопать и возделать, и заливные луга, где уже пробивается подводная трава-овсяница, и топкие ольшаники, готовые принять возвращающихся из чужих, временных стран перелетных звонкоголосых птиц-соловьев.

До вечера времени у Андрея было еще вдоволь, с большим запасом, и он попусту терять его не стал, хотя и был соблазн после дороги и неожиданных переживаний завалиться на диван да и скоротать на нем остаток дня. Но что тогда Андрей будет делать ночью: сон уйдет, переломится и никакими силами его не вернешь.

Поспешно заведя ни в чем не повинный перед ним велосипед в сарай, в темноту и прежнее заточение, Андрей вышел на огород. Первым движением у него было поджечь многолетний ненавистный бурьян, чтоб он полыхнул высоким чернобыльным огнем, наподобие змеи убегая все дальше и дальше от жилых построек к грядкам и реке. Но потом Андрей это движение удержал, спрятал наготовленную уже было зажигалку назад в карман. Во-первых, еще неизвестно, в какую сторону полыхнет огонь: весенний ветер переменчив, нестоек, только что дул в одну сторону, а через мгновение, глядишь, развернулся и уже мчится в другую, как раз и погонит по-змеиному ползущее пожарище к дому. А во-вторых, жалко вдруг Андрею стало землю, из которой понизу бурьяна уже пробивались первые раннеапрельские травинки: крапива, вездесущий пырей, полынь. И хотя были они травами тоже сорными, бесполезными, но все равно жалко было губить живые их побеги беспощадным огнем. Тем более, что на многих травинках, листочках их и стебельках Андрей заметил полевых проснувшихся к весне букашек: ярко-оранжевую пятнистую божью коровку, крошечного, размером с просяное зернышко паучка, а в одном месте так и греющегося на солнышке шмеля. Эти-то в чем повинны?!