- -
- 100%
- +
Прощай любовь
Дед, старый, древний, поросший мхом и зелёной седой бородой проводил своих любимых козочек, через подвесной мостик.
Мост, на тросах, был таким, парковым, домашним и ходили вечерами часто влюблённые, а утром шли, спешили на работу в центр, проходя мимо Тургеневского музея в центр города.
Это шаткое, но романтическое сооружение соединяло центр города с поселением Пушкарёвской слободы. Место было заросшее кустами, осокой, хотя совсем рядом стояли лодочки и тренировались спортсмены.
… Рассказывали, как ночной порой, когда и луна не сияла, и фонарей не было слышались всплески, – плескалась русалка. Молодых, когда проходили по мостику – холодком обдавало, а по спине бегали противные мураши. Русалки – это вам не тискотека.
Дед был скорее похож на водяного, а может и на забытого сказочного лесовика, который водит и блудит грибников. Шутит с гостями в лесу, но уж совсем не скажешь, что это житель областного города.
Рядом у его ног бодро бежала, накидывая круги, собачка той же бесценной породы и возраста, как дед, хозяин, со слегка украшенной плесенью и мхом, его макушкой.
Козы прошли уже шаткий мостик, а во главе этого домашнего мини стада чеканил шаг хозяин, – юный козёл – годовичёк, красавец Борька.
Они дружно, забегают друг перед другом, спешат, потрескивая и пощёлкивая копытцами. А настил мостика, щедро посыпали своими орешками и, казалось, что только и шли сюда, что бы усыпать ими, эти шаткие дощечки мостика – сонную артерию, которая соединяет и сближает их с городом.
Этот мост назывался Тургеневским. Там, на горке, над высоким обрывом, почти скалы Крыма, беседка смотрела на все стороны света, откуда сам Иван Сергеевич взирал на эту красоту, где, чуть подальше, Орлик соединяется с Окой.
– Катькя, Катькя, куды пошла, назад, мы туды сегодня не пойдем, не пойдеем, на гору! Куды ты, безрогая!
А Катька и не знала, не ведала, что таам, на горе, домик музей, но не для такого общества с рогами и безрогих, ей было не до того, как и до молодых писателей, которые вечерами собирались там, что бы прослушать и услышать новые стихи, рассказы, молодых начинающих и радоваться этому уютному, тёплому для творчества месту.
Комолая коза, Катька, повернула свою безрогую, но симпатичную головку, посмотрела в затуманенные очи хозяина и, остановилась. Её почти мудрая козья голова, знала, – если хозяин шумит, значит что – то тут не так. И, когда он поравнялся с козой, остановилась и пристроилась за ним, в кильватер, как боевые корабли в Чёрном море. И тихо – мирно процессия торжественно направилась, а точнее взяла курс на гору.
Красавец Борька, с пышным кучерявым чубчиком, на крутом лбу, красивыми серёжками, козлиной, но красивой вьющейся бородой, хвостиком игривым, думал совсем, по – своему… рвануть налево, в кусты. Там трава, там вкусная лоза, а ещё, щемящий запах мяты. И даже сейчас поют, заливаются соловьи.
А вчера, вчера, там, таам бегали, молодые козочки, чужого стада. Он было приухлестнул, за белой юной козочкой, игривой и весёлой. И, было, уже решился спасать демографическую проблему, – увеличения и улучшения породы соседского стада, но злая бабка, похожая на деда, с усами, с дуру двадцать, кинула. Швырнула злобно палкой. Попасть она, конечно, не смогла, силёнки не те. На самом, можно сказать, интересном месте, перечеркнула, наплевала на его светлые мысли государственного значения и стремлений. И, ему стало очень стыдно, даже признать самому себе, своё бегство. Но он твёрдо знал, дело ещё ждёт продолжения этой романтической встречи. Он встал, он стоял, он, на горке уже как памятник, в Кисловодске, на высокой скале, и смотрел в ту сторону, где так было им хорошо, с этой шалуньей козочкой. Ну а бабка?
Да пусть у неё ещё и усы будёновские вырастут и борода, на лбу, до самых, до колен, пожелал ей Борька.
Щедрый Борька. Добрый Борька.
– Вот дурак, а не козёл…
– Ну, куды же ты?! Пропел дед.
Но красавец с бородкой, кучерявым чубчиком и серёжками, рванул в густую поросль.
Всё стадо, старая комолая коза, и остальные туда же, в кусты, за своим вожаком.
Породистая своей беспородностью собачка, стояла и преданно смотрела в затуманенные, но так ясно, вдруг, просиявшие, как эхо молодости, в глаза, в глаза своего хозяина.
Она подумала. Сказала. Выдала. Как приговор, и,… как песню…
– Дааа.
– Мы с тобой остарели…
– А ты запамятовал.
– Забыыл?
– Забыл, как ты, тогда молодой, получал тумаков от ревнивцев, но ходил, бегал, в соседнюю деревню, за десять вёрст?!
Бежаал, бежал к ней, Настеньке, Настасье.
– А помнишь ли ты, хозяин, как весной запирал меня, тогда молодого в сарай.
… А весной у нас, собак и волков свадьбы…
– Э, эх, и как же давно это было.
Но ведь было…
Было же.
А?!
Ох.
Как же это было давно.
Да и было ли…
Две свадьбы
Кис-Кис, мяу, брысь
Ох, и трудно же рассказывать о свадьбах. И не потому, что бывал много, много, много раз и был не свадебным генералом но, вот.
Поставим в один ряд всех участников.
Первый, конечно, жених. Ну, какая же свадьба без жениха и невесты?
Но и чудеса бывали, свадебка без жениха, вторая половина такого торжества и, без законного новоиспечённого жениха, ой, нет, мужа. Ну, погоди. Будет и такое.
Я почти всегда стоял в строю героев этого события, направляющим и вперёдсмотрящим как на военном фрегате, – я, Гармонист.
Да, правильно, гармонист с большой буквы.Так всегда говорили в конце, когда поднимали стопки …на коня. Играл до последнего. Награждали хорошими словами, почти песней, и сыт и пьян и нос в табаке.
Всем ясно, без гармошки, в те времена, не туды и не сюды. Патифоны почти все ушли на бессрочную пенсию.
Сейчас расскажу о собачках, их свадьбах, обычаях, традициях, посмотрим, назовём это этюды с натуры…
… А может и картины.
… Все, конечно любят картину Репина, в Третьковке она, пишут запорожцы письмо турецкому султану, образы, лица, вещь великая, но когда я в Харькове в студенческие годы в музее прочитал и, запомнил. Вот частица, фрагмент послания.
… – Якый же ты в чёрта хан, як не можешь своею сракою раздавыты ежа?… А копия эта висела на стенке в проходе, почти коридоре, что б не очень многие читали, такое сладкое обращёние к хану.
Там конечно, не свадьба, но такие лица и образы, как у моих героев.
У меня будут свадебки, – колорит, настроение, ух! Их прищлось увидеть и пережить, много, – пять не меньше.
Даже такая была, свадьба волков, и, они волки, пляшут на спине моего дорогого отчима.
И
… Вот это веселье.
… Зима, мороз, а он лежит, ещё и живой, на снегу, лицом, конечно вниз, а волчица, – невеста и двенадцать волков,– женихов, пляшут у него на спине. Он, скромно лежал, не мешал им, не пытался даже поздравить главного героя. Волчьи законы,– не то, что у нас.
*
И вот первые натурные съёмки, первой свадьбы, почти документальный фильм.
Привередливая невеста.
Первая, но не свадебка, а скорее прелюдия, о нашем страже, цуцыке, по кличке «Любчик».
История, грустная и весёлая до слёз. А вот вторая… слёзы, и без всякой грусти. Но это потом, не зряже говорят, что хорошая мысля, приходит опосля.
И поживём и увидим.
Прелюдия.
Хорошо, хоть не так как у людей – пьянка, гулянка, девушки, соблазн, хотя мудрец говорит – кому вершки, а кому и корешки. Правда, такое было давно. Сейчас не так.
У Любчика более благородно и по делу. У него инстинкт, а не похоть, греховная, как удвуногих, человеков. У нашего пёсика, благородная, даже патриотическая, – забота, забота государственной важности – демография рода, друзей человеческих.
Это не так как, как у нас, у людей, недавно было, смертность превышала рождаемость, а теперь с народонаселением порядок. Рождаемость превысила смертность на полтора человека. А по-че-му? Да ларчик, ларчик просто открывался – продукты, сур-ро-гат. Я бы сказал-сурло гад их выпускает. Как раньше говорили сурло, это морда, мурло, а не лицо, а гад он и есть гад. Вот тебе и расшифровка. Это то, чем и кто нас кормят. А жаль, пружина натягивается… Потому, что все продукты с добавками, заменители, консерванты,красители и заместители, как у начальства раньше были, их называли парторги-ничего не делает, а зарплату подавай. По – нашему, зряплату, получал. Были эти духовные учителя, скорее сорняки, а не помощники. Правда продукты тогда были натуральные, а что и почему, боялись. Сталин из гроба явится… И тогда этим алхимикам продовольственным, подарят реквием композитора…Берия. А сейчас добавки, вместо продуктов… собаки не едят. Вот это бизнес… Скоро люди отвыкнут от натурального мяса, рыбы,да и хлеб как труха, с опилками что ли? А люд- человек, привыкает и привыкнет, если не уйдут в мир иной к своим пра, прародителям… Досрочно.
Нашцуцык, правда, успешно решает обе проблемы в нашем посёлке. Продовольственую, он не берётся, ест то, что и мы. Правда, не всегда принимает, мордочку воротит от своей миски, иш ты, чует, стервец, где брачёк. Ароматизаторы-амортизаторы нашим желудкам, химию, отличает своим далеко не свинным рылом, нос у него лучше нашего. Понимает и отличает отраву, от приправы, укропа и лаврового, от фигового, но не листочка, того, натурального.
Я его вожу на прогулку, чтоб дома не устраивал мастер – класс, не травите вы нас – туалет. Так он на прогулках пасётся как коза. Грызёт, неет, жуёт травку. Советовался с ветеринаром, он ничего не определил, но знатоки служебных собачек поставили диагноз… Отравление. Собачий инстинкт самосохранения срабатывает, а люди?
Ну да ладно об этом. Лучше о свадебках. Братьев наших меньших.
Так вот, благодаря его стараниям, трудолюбию, до седьмого пота-по всей деревне от Кладбищенской улицы и до самых до окраин, бегают цуцынята с усами и, бородой. Все в своего родителя, папу, «Любчика». О нём я уже говорил – герой и стахановец. Может трудиться в две и три смены, ну почти Геракл, в своём тринадцатом подвиге, совершил, правда, один раз, а мой пёсик-негеракл регулярно, без прогулов-отпусков. Он трудолюбивый, не альфонс, как у людей бывает, артистами их называют. Раньше, так говорили, комик в жизни, злодей на сцене, а у этих наоборот. А ну их, к такой-нибудь матери. Наш не такой. Он только по любви и от всего сердца, строит фундаменты для будущих поколений собачьекобелиного царства. В папу своего. Они все усатые, мордашки лохматые и брови как у деда мороза были-красотааа. В цирковой школе, рады были бы, таким абитуриентам. Уж очень у них портреты фотогиеничны, хоть сейчас в кино, на главные роли.
Один мужичёк, дай ему Бог здоровье, за точное предсказание нашему беспородному, он тогда ещё был цуцынёночек,– от горшка не было даже и одного вершка. Этот мужик говорил, ох, и породаа, гулять будет, замучает вас. Но с женой мы решили, а чегонас мучить? Он будет, скорее радовать, а не мучить и не нас, но своих невест, их, правда, называют девочками, а мужики девочек человеческого происхождения величают сучками. Путают ребята, понятия человеческое и собачье, а мы – то рассудили по – своему.
… Сучка, тоесть, пардон, девочка, она ведь мало того, что собирает свору,– без разбору,– всех подряд, и сортировки, не смотрит на образование, должность, зарплату, марку машин. У них природа регулирует – самый сильный – это главный жених. Слабые и дохленькие, стоят в сторонке, стоят… как девчёнки, платочки-хвостики, в руках теребят,слёзки, горемычные утирают лапками, как поётся в песне про них, но чуть – чуть левее.
Млеют и глотают слюнки… завидуют, а почему не я? Вот тут точно работает мудрость о худом семени и племени. Им не нужны пробирочки и доноры. А эти слабаки, теперь рычат, воют, гавкают и дерутся до полного кровепускания со всех частей своего, пока ещё прекрасного тела,которого ещё не касались острые зубы и клыки их драгоценных родственников собачье-волчьего царства…
После завершения ритуала, вязки, жди – поджидай, весёлой развязки, когда она, твоя теперьуже, не девочка, а все-таки собачка, принесет тебе пяток, а то и десяток маленьких, слепых щеночков, всех мастей…Они, собачки, хоть,девочки, пока были, до сегодняшнего дня,а могут даже после первой брачной встречи, а не ночи, как у двуногих… принять на плечо, точнее – спину и одного и двух,а то и больше желающих участвовать в этой вязке, или как у нас в народе говорят о такой неразберихе, привязки, но она-то будущая мама знает.
У неё хоть и нет глаз на затылке, она хорошо различает, где кобелино…не-Лоретти, а где просто цуцык-почти дворняга.И, кажется,уже поошшлааа руда и фундамент началрасти, во чреве будущей мамы. Не по дням, а по часам. Мой тесть, кацап, говорит в таких случаях:
– «Ну, ето, а хозяевам то чаво? А ничаво. Нет яго, так прогоняй яго» если нет от него пользы, есть фундамент и много – много маленьких будут бегать у тебя во дворе и пищать:дай пожрать! Прокорми их. Да что голову морочить «в вядроих, с водой и усё», как говорила и делала моя любимая теща…
Я их топить не собираюсь.
Во дворе, бегают почти десяток, все разной породы и расцветки, сразу видно шустрая мама, приняла, на борт, ой не на борт, а на свою красивую гибкую, как у юной гимнасточки, спинку, и не успела включить стоп сигнал, как у её кильватера…ой, точнее пи-пикильватера…вырос ещё почти Геракл-овчарского звания.
Это не жаргон матюкальный, просто разговорная речь студента, точнее ученика ремесленного училища пятидесятых годов, где я проходил и изучал, точные науки будущего судосборщика-корпусника в том числе, тонкости русской словесности, и, полную программу, жаргон высшего света-ремеслухи, как тогда величали нашу академию работяги, но так и несостоявшегося судосборщика-корпусника, третьего разряда.
*
Ну, вот и вся разминка.
Дальше, сложнее, – почти небывальшина, о свадьбах и свадебках.
… Бедный Робин Крузо,
Куда ты попал.
– Куда, куда.
– На свадьбу.
Реанимированный
Ах, и ох.
Парень этот живёт, не считая подъёма на гору, недалеко. Он, сын моего однокашника по академии, как мы с ним называли наше ремесленное училище, номер семь, в городе Керчь! И заканчивали в те далёкие пятидесятые годы.
У этого парня была овчарка. Это очень важный аргумент в этой красивой и душевной повести, точнее – исповеди… Он, хозяин, этой самой не жучки, овчарка, чистой породы. И, вот, каждую весенне – летнее – осеннее – зимнюю пору она, без соблюдения народных традиций, обычаев и законности, устраивала себе приём кобелиного состава. Ей неважна порода, в каком веке и кем они были, в каком воплощении и культуры. Просто, одно требование – сложение атлетическое, что бы не портить породу этой овчарки, уже давным давно, не девочки. Он, правда, прятал ото всех её возраст, предпенсионноперезревшей,… молодухи. Хозяину, надоедало это звериное рычание, прогрызание и проникновение в будку чужеродных элементов. А, им, страдальцам, нужно пробраться к предмету воздыхания. И, тогда он брал ружьё и периодически отстреливал, очень наглых претендентов на звание отца семейства. Таким образом, за каких-то несколько не долгих лет, желающих заметно поубавилось, а в лесу, который был совсем рядом, люди стали замечать убиенных, невинно загубленных бывших воздыхателей его прекрасной невесты. Вот тут-то и появился мой, драгоценный кобелино, не Лоретти, к этой, досрочно помолодевшей красавицы овчарки.
По весовой борцовской категории, он, конечно, немного, совсем чуть- чуть не дотягивал, процентов эдак на семьдесят до веса своей избранницы и, как выразился сам хозяин, мог только дотянуться носом до предполагаемой точки прикосновения, а не проникновения, и то, дотянуться, если встанет на задние лапки и не упадёт позорным образом, пластом у её задних, милых лапок, как говорят мудрецы, упадёт, псу под хвост.
Сосед, долго плевался, когда нечаянно увидел эту позорную сцену, и не смог поднять руки, на этого недоноска, как он, хозяин, обозвал, этого приблудного, пока не узнал, что это моё сокровище.
И, когда встречал меня и ругался, грозился, но не трогал потому, что мы были почти родственниками. Он, этот парень, ещё поведал мне, наградил моего, таким…
– Твой ублюдок, залез в будку и сожрал её собственный ужин. И, что это? Ухаживание? Знакомство? Сватовство? Жених хренов!!
Это был уже предел терпимости, а может и терпения, благородной сучки-девочки… и её хозяина. В сердцах он схватил ружьё и уже готов был угостить моего наглеца, дробью, правда, хорошо хоть не картечью, для вепря.
А.
А, там, у самой будки, на месте преступления, у её законного жилища, с горным целебным воздухом, сплошной озон, оказались ещё три собачки. Хорошо бы собачки, а то ведь собацюги, размером среднего тигра. Третий, был даже с поперечными полосками, одна половина смахивала на тигра, а другая, задняя часть… ну совсем зебра… И, даже у хвоста, как у зебры разводы с завитушками, как будто художник, который расписывал ей предхвостье, когда её только лепили в натуре, ну натуральный размер, около её выхлопной трубы и хвоста, дрогнула рука с кисточкой и он, декоратор по росписи, скорее фарфора, творец, художник, нарисовал там кокетливую запятую. И смех и грех. И вот эти тройка борзых…они, правда, рычали не как борзые,– орали и рычали как львы, когда сражаются с гладиаторами. Почти гавкают перед решающим смертельным боем. Все трое, а зебротигрица – ошибка генной инженерии, заходила, иззаду, как говорил мой дед, о шакалах, не видевши никогда этих красавчиков. Вот, цирк, который стоило отснять всеми видами аппаратуры, такого уникального сражения.
***
Молниеносно, каким-то образом, подкинули, моего страдальца вверх, чуть не до макушки тополя. Тот летел сальтомортальто, как пропеллер на кукурузнике, когда этой летающей этажерке, заводили руками, пропеллером, мотор…
И, недолетая до земли двух с половиной метров они в воздухе, уцепились за него. С двух сторон. Один, за заднюю часть, где ещё был пока хвост, а другой за голову. Правда, мне показалось, сказал хозяин, почти наблюдатель О. О. Н. – голова твоего урода, была уже у второго кобеля, в желудке… Потом они разбежались в разные стороны и, этот, упал на траву.
Они, правда, пытались его разделить пополам, по братски, поровну, тебе половина и мне…половина, и тут, твоего, выкидыша – подкидыша, одолела медвежья болезнь, он дал такую, такую, короткую, а потом и длиннууюю, очередь трассирующую, как скунс, зверёк такой, живёт – поживает и нас поучает, не суй нос, а то нападёт понос.
А, другой, ну, тот, великан, подавился, голова не прошла в его, казённую глотку, а твой, валялся, как беспризорный, на траве, бездыханный, хуже, чем оплёванный. Мокрый, фу ты, гадость, а душа его пела… и забыт и заброшен, нет, не заброшен, выброшен.
… Они, эти рвачи, правда, подкидывали несколько раз этот летающий шашлык, хотя аппетит не нагоняло отсутствие присутствия костра и жареного мяса.
И как только они смогли, умудрились, без репетиции циркачей-дрессировщиков, такоее протворять, я так и не понял. Высший пилотаж!
Прошло время. И, спасибо телевидению, хоть иногда показывают дело. Оказывается и эти красавчики Киты, совсем без репетиции, забавляются так своими деликатесами, кажется тюленями, перед тем как принять их в своё чрево на постоянное место жительства, хоть они и не очень рвутся на это новоселье.
Мой, вчерашний ещё красавец, валялся на нейтральной полосе, всеми покинутый, и никто из бывших рвачей, не позарился на такой уникальный шашлык или блюдо ХЕ, которое любят в стране Узбекистан.
И, снова полетели дни за днями, а мы, да и он сам, не знали, где же страж нашего жилища.
Потом, после того аттракциона циркачей, по точному описанию, какое он, парень, нам выдал, нашего неудавшегося быка осеменителя, не видел, хотя в тот день, он, кое – как, граблями оттащил за свой участок, за нейтральную полосу, в лес, благо он был рядом.
Вот куда нужно желающим приходить за адриналином…
Тот парень рассказал, что у нашего бывшего жениха, всё было, как говорят грузины после драки, не осталось ни фигур, не мускулатур… сплошная рана, особенно там, где ещё совсем недавно, были его мужские половые различия. Это всё исчезло и, даже шубка его красивая, была как декольте, после рук живодёра…
А мы с женой, искали нашего недоеденного огрызка во всех его точках, где он уже бывал и гостевал раньше.
Спрашивали у женщин, звали их теперь тёщами его бывших когда-то пассий. Тишина, как в Красных пещерах Крыма…
Дни шли за днями, и мы уже подумывали пора искать себе нового защитника нашего дома и отечества.
Виктор, почти сосед подарил нам это сокровище, когда он был совсем еще малыш и поселили его в летней кухне, со всеми как потом мы увидели, вытекающими и выходившими из него… последствиями. Он, конечно, не был приучен к нормальному бытию по человеческим законам и правилам. Был и мал и глуп…и, не видал своих халуп, значит будки… Жил, и все свои дела и нужду, справлял там, где захочется.
Прошли те времена. Пережили мы их. А теперь… Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело.
Так сердечно мы переживали потерю ближнего своего.
И пел я эту трагическую песню свою… И страдал по своему, играл на гармошке грустные песни, разбавлял их переборами Семёновной и частушками, но в душе эхом отзывалась мелодия сорок седьмого года, когда мы с братом прозябали в детском доме и она эта грустная песня уже долго, очень долго звучала в моём сознании. Хотя и не всегда был ей рад…
Старикам нужно чем-то заниматься, вот пошли прогулки для здоровья, поняли, что без собачки и прогулка морока, это же безделье, бродить просто так, без цели и пользы. Так хорошо было с ним. Видеть, как он, живое существо, радуется и мы с ним. Без цепочки отпускать опасно, топчет грядки, и любой хозяин будет не рад, но угостит его палкой или камешком за грядки и цветочки, – вытаптывают красоту и будущий урожай всякие тут.
Праздники. Что такое праздник. Не всегда скажешь, что это такое. Так и мы, гуляли, и, у знакомых и незнакомых спрашивали. Выпрашивали, не видели такого красавчика. Иногда рассказывали о его терзаниях души и тела – великомученика. Нас утешали единственной планетарной фразой, мудрой во все времена и эпохи. Ничего. Не переживайте так. Заживёт как на собаке, если что. И, дождались.
У жены уже… симптом. Заработала. Часто я слышал, как она, не видя никого, ни собаки, ни кошки, да и рысь дальневосточную или Брянскую, здесь не встречали. А она, громко и с сердечным вздохом пела, но громко, как в лесу, когда поют ауу! Композиторы, когда пишут ноты своим шедеврам музыкальным, ставят знак, дольче, это значит исполнять нежно, с чувством. Вот и она, не зная, не ведая, что такое нотная грамота, исполняла свои арии цуцыка, как в большом театре нашей родной Москвы, страдает сам Отелло.
И… вдруг, однажды…далеко далече от столицы и театров, услышала, какой- то пёсик ответил ей лаем. Она подбежала к колючей проволоке заросшего бурьяном и травой сада, это последний, крайний дом, на улице Кладбищенской… и стала ещё и ещё петь его прекрасную песню – Люб чиик… Люююбчик!!! Звук, сила его звучания – крещендо, как на военном параде, только литавров, ещё не хватало, для полноты чувств, не было, а жаль. И, снова лай. Я думал, она порвёт и проволоку колючую, что бы убедиться, правда ли это он? Неужели какие-то гады, привязали его. А может, и хорошие люди – вылечили…
И, и, он жив здоров и не кашляет. Не может быть! А я ей всегда говорил и говорю, пропел голосом, ну почти дедушки Крылова. Верь, и тогда может быть, даже то, чего никогда не может быть. Может быть!!! Тем более с таким любимым, как наш, кобелино не Лоретти.
И повторил, как присягу, как клятву Горациев. Своими, почти, тоже сердечными словами.
Верь и вера твоя спасёт тебя, ой, нет, твоего пёсика!
Три раза в году, я вижу свою половину такой счастливой. Всего три раза. Правда, она теперь уже никак не подходила к такой оценке, своей стати, гордое и красивое, мудрое и радостное… Моя половина. Это уже было чуть покрупнее, чем, чем, половиночка ты, моя драгоценная. Так, только по праздникам, три раза, в високосный год, пою ей эту песенку – день её рождения, на новый год, и на майские деньки, радостной весной. И вот, это моё драгоценное, хотя и чуть большее, чем половинка, покатилось, рвануло, через колючую проволоку, не разбирая и не замечая преград, которой огорожен был «садок вишнёвый, коло хаты», а красавец наш, как мы, уже поняли, почуял своими рецепторами недогрызенными. Только моей, почти половине, было, наплявать, надоело воявать.
А хозяйка, приютившая страдальца, уже двигалась по своему обширному саду-огороду выяснять.
…А чаво, ды ничаво… А ты, чаво, ды ничаво, и я ничаво, ну и дуй туды, откель пришёл, и куда царь – батюшка сам, пешком ходить…