- -
- 100%
- +
Не, для…а, из любви к ближнему…
… Ну как немцев, в сорок пятом, военнопленных проводили по нашим сёлам, к месту назначения, для ремонтных работ, дорогу строили Симферополь,– Москва…и автомат в руках. Охрана…
… Теперь им нужно было работать в поте лица и взирать на автоматы, которыми солдаты оберегали от заслуженного возмездия. Понятно, и в те годы, было, кто камни бросал, а кто и хлебушка. Люди, всё-таки. Вот и я, то ли Ангел мой, то ли ногу передёрнуло от любви к брату меньшему.
А может, вспомнил те времена, далёкие, как мы подкармливали собачку, нашего кумира – Раечку, хлебушком, хотя сами крохи собирали, послевоенное время, а ему, собаке Раечки, мы давали. Гладили, гладили его, почти русые, пшеничного цвета, как её косы. Она нас отмахнула, как ветер сдувает одуванчики. А мы страдали. Всё равно ходили, смотрели издалека на неё и, и гладили эту красоту своими взглядами.
И, когда она нас, опозорила при всех, как страдателей, – мы, то были почитатели – поэты красоты, а не базарной девчёнки. И, тогда обозлились на него, лохматого и такого же русоволосого шерстяного, крупной вязки – свитер, пса. Пытались пинать. Но.
Он оказался умнее нас.
Сразу почувствовал наше зло и уходил. Да. Собаки боольшие телепаты, чем мы,– нее телепаты – полуслепцы.
И вот, как на Божьем Суде, у меня в голове пролетело и Раечка и хлеб, и мы с другом Юлием, почти Цезарем, шурум – бурум в голове, спасибо. Спасибо Ангелам – вразумили.
Нога моя, с ботинком сорок два. Заикнулась. Повисла. И, погладила этого проглотита, по спине. Правда, против шерсти. Слава Богу, удара не получилось. А он, кобелино – мальчик, как говорят собаководы – кинологи, – лежит и лапки к верху.
Ну, думаю, не матёрый же волк, в Брянских дебрях, где мы студенты ходили партизанскими тропами, в походы,… пришёл дегустировать меня самого.
Я, припустил страху на своём лице, и спросил человеческим, чистым, нежным, ласковым голосом.
– Что родственничек, хренов, жраать, пришёл?!
А Кузя наш, поумнел – сам схряпал, свой завтрак, обед и ужин. Всё в этом царском ужине спрятал подальше, в недосягаемое для гостей, – в своё чрево. Но Кубик лежал на спине, и, сделал вид, что ему плохо. Голос подал, но мне показался, каким – то не радостным, и не было у него той восторженной визготни, песни, как раньше. Немая сцена длилась не долго. Вышла жена, махнула веником, сказала.
– Во, гость хренов. Припёрся. Думали, улетит от веника, этот жулик – проглот нашего рациона и ужин Кузи.
– Дудки!
– Явился, не запылился…
А Кубик лежит, как морская волна, в штиль, но стонет и плачет. Ну, прямо плач Ярославны.
– Нет, братцы, это уже криминал для души – не услышать страдания брата меньшего, пусть бы даже он приполз из стана диких врагов кочевников…– А, тут, родственнички, да ещё какиие.
… Вот она интуиция и третий глаз, и, свои пока глазки, ещё без очков, катаракты, глаукомы, и, и, куриноиндюшиной слепоты…
Чего бы, это, его, вот так, закрутило?
Потёр я руки – ладошки, протянул их на восток. И, пропел мантру – молитву.
– Господи, дай мне и моим рукам целительную силу, что б помогать себе и людям.
Ведь ещё недавно мы занимались экстрасенсорикой, опыт был. Потом, правда, поняли, что опасно. Бросили эти целительные сеансы. А теперь.
– Чувствую, пошла энергия. Надо помогать.
– А, он, – проглотит, Кубик, затих, лежит и вроде бы даже улыбается. Ну, я понял, его били и не мягкими, как мы в Р.У, подушками, в общежитии, после отбоя -1953год.
– Генерили все выступающие части, его лохматого тела.
– Я его спросил.
– Тебя били, твёрдым, явно не ладонями гладили. А?
– Признавайся…
Он только вздохнул, наверное, подумал, что и я могу добавить, вздохнул глубоко, но мудро промолчал.
Прошли минуты.
Энергия остановилась. Всё. Больше нельзя. Это уже будет во вред.
– Я то понял, и, он, стервец, уже плохо, но, по, ступенькам, прошёл, прокандылял, вниз. Его грациозные движения, походили, но скромно, какие бывают на просмотре девушек, когда их подбирают для главных ролей режиссёры кино.
*
… Кубик приходил пунктуально, в те же часы и минуты, ещё три дня.
Но.
Кто ответит на такое чудо.
Кто, научил, нашептал ему такое,
Иди, полечат, не побьют и не покалечат.
Наверное, и у них, как и у нас,– Ангелы Хранители.
Мы теперь и не могли и, уже не хотели думать, сопроводить, как тогда в первый раз, проводить его туда, куда и трамваи не ходят.
… Не смогли и не хотели, отправить его ни к ядрёной, ни к своей, ни к какой другой матери, ни к своей, ни другой бабушке, или, или ещё подальше, – к, прабабушке.
Собака – тоже, как человек.
П о н я т л и в а я…
А человек – собака?
Лает, кусает.
А кого?
Самого себя.
Саа мооо ед.
– Вот такое, пропел нам Кубик.
И велел всем нам помнить до конца дней своих.
Серебряная ложка
Киносценарий
… Эта ложка, лежала на солнышке, будто грелась, сверкая зайчиками, а рядом дед, тоже, пригрелся, жмурил глаза, потом открывал и гладил своего беспородного, почти дворнягу. Приговаривал.
– Ааа, что, рад, ну давай. И брал маленький топор, рубил осторожно кость, в которой он пёсик, не мог добраться до сладкой сердцевины внутри косточки, которую, ну никак, не мог разобрать своими, хоть и крепкими клыками.
А.
Я.
Любчик. Так его звали хозяева, доказывал, и не единственный раз, Я, просто предупреждаю, гав, гав. И очень громко, а пришельцы, наши, деревенские, не из космоса, конечно в тарелочках прилетают,
Гав, могу и тяпнуть, а и не только за ноги, чуть повыше, но в зоне досягаемости моих клыков. Они хоть и поменьше, чем у дикого вепря, но, при случае, контакта, удачи охотника, могу очень, даже оочень, смогуу, потревожить твоё драгоценное де – де. Это не то, что на бороде. Ниже…
Дед взял ложку в руки и рассматривал на ней гравировку. Стояли цифры, 1963 г. – дааа. Гооды…
Своими руками гравировал, – память первой получки. Хранил её, знал, что серебро приносит пользу здоровью, а теперь.
Она была мельхиоровая, хорошо, в сталинские времена покрыта слоем серебра. Он, металл, уже местами протёрся, но, как знал и радовался дед, ещё работал и кормил его своими ионами.
На донышке, с внутренней стороны, отметины. Это следы ударов косточек о ложку, он, как тогда, в далёком детстве, выколачивал осторожненько содержимое, и оно ему напоминало, то время, когда было так недоступно, редко, и почти праздником.
*
Шакалята
… Голодовка. Сорок седьмой год.
Косточки, сами добывали, а рыбий жир в детдоме давали всем. И гороховый суп – кашку. Мы, детдомовские, рассуждал дед, выжили все, а домошняки, как их называли, часто умирали с голоду и дети и старики.
Дед это помнил.
Ах, ох, и уух, такие воспоминания…
… Из доходяги, так их звали и величали в те годы, потом, не скоро, он стал крепким, стройным. Хорошо танцевал и гонял на коньках.
А это? Ах, это, эти,– косточки. Да, кости. Помню.
Поомню…
… Они с братом, когда ещё жили дома, любили грызть кости. Мама варила борщи, а отчим работал зоотехником, трудно жили в те послевоенные годы, перепадало и такое. Иногда даже спорили, кому какая, когда попадалась сахарная, и такая там, внутри прелесть была.
Повзрослев, после получки, первой, он купил и долбал косточки, стучал по ложке, собирая сладкую, вкусную сердцевину. Тогда даже в столовых и ресторанах готовили такое вкусное и полезное блюдо.
И вот теперь он дразнил и баловал своего стража – барбоса – собачку. Домашние относились с юмором и никак не могли догадаться, что он своему сторожу делал праздник. И всегда сам смеялся и радовался, когда его пёсик рычал, на дедову дразнилку, он будто отбирал у него.
… А вот и детство. Раннее. Сорок седьмой. Голодовка по всей Украине. Братья оказались в детском доме.
… Они просто стояли и плакали. Детские слёзки – святая водица. Но тогда этого не знали и не хотели знать. Им было жалко маму, папу, а больше всего себя. Их светлые головки не хотели понимать как это мама, их мама, оставила, своих детей, совсем малых в детдоме, а сама уехала неизвестно куда и зачем.
Война закончилась. Мы победили, это они уже точно знали своими маленькими макушками, но, никак не могли понять, почему не приезжает за ними мама. Даже немецкие матери, забирали их, немчурят, совсем. Было ведь и такое И, в тот день, когда кого – то увозили домой, все детдомовские разбредались по кустам и, развалкам, чтоб никто не видел их слёз.
… Развалками называли разбитые войной дома, которые ещё долго смотрели пустыми глазницами разбитых окон, без стекол, рам, да и стены, без крыш, чернели гарью порохом и кровью пропитанные, слезами заживо погребённых, и завоевателей и защитников освободителей.
Но шкетам, их тогда так и называли в детдоме, было горько, почему к ним не едут и не забирают домой…
Время шло ,– часы, минуты проходили медленно, но, прозвучал голос воспитателя, на обед, и все, сломя голову, неслись, бежали к своему корпусу, что бы стать в строй и шагать в столовку, желудок уже давно просил хоть что – ни будь, ну хоть корочку сухую от пайки, пососать как макуху, которая тогда казалось и была слаще довоенной халвы, тогда, папа покупал им в буфете и запивали ситром.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.