Сказания о недосказанном. Том III

Глава

7

Палитра пуантилистов

Стрекозлиный ликбез

Урок стрекозе

Великие умники муравьи тащили в свои склады подземные, огромного динозаврика. Правда, это они так думали. А это просто был дождевой червячёк.

От его бренного тела успел уже кто – то отхватить добрую половину его прекрасной сардельки – и унести в неведомые края, может до самой вершины горы Бойко, это рядышком села Соколиное. Теперь там птенцы пируют, ой, нет, пробуют-дегустируют. А муравьям и этот огрызок с царского стола, большой улов. Заготовителям продовольствия этой, почти туша кита, или, правда, динозаврика.

Муравьям, тоже была известна истина – к себе домой, – много не бывает. Тружеников не пугал тот факт, что их – всего двое. Вот у людей проще, они если и соображают что-то дельное так только на троих. А тут такой размер! Ничего. Сообразим. И решили своими маленькими, но умными головушками.

Где хвост, а где голова непонятно, но он, ведущий, был впереди. И где был хвост или голова ему всё равно, и труженик своими тисками – зубами, спаренными, как железные клещи у людей, которыми гвозди выдирают, держал и тащил на пятой скорости – задними лапками загребал землю и двигался вперёд хвостиком своим. Иногда и буксовал.

На том втором конце, для них, далеко не Геркулесов, этой километровой колбаски со следами гильотины и капелькой крови, второй лапкой, толкал как бульдозер. Трудно, очень трудно было помогать своему собрату… потому, что он, этот крокодил динозавровый был ещё при полном сознании и памяти. Он знал, чувствовал, что его буксируют не в военный госпиталь после тяжёлой ампутации, доброй его живой половины, без наркоза.

И вот остаток, огрызок червячка сопротивлялся, напрягал, изгибал все свои остатки могучего когда – то тела. Становился на две опоры- мостик, сворачивался в кольцо и тот обрубок, после ампутации, так некстати, поднимался вверх до самого неба и, и, тогда муравей взлетал на этом обрубке высоко, высоко, как в цирке и без страховки, но держался и снова приземлялся, когда обессиленный динозавр лежал ровной сарделькой. А вперёдсмотрящий, всё-таки продвигал эту цирковую группу невесёлой программы, без страховки, вперёд и только вперёд.

Трио продвинулось ещё на несколько, точнее на три четыре сантиметра, конечно по дикому бездорожью, без воздушной подушки. Но, самое главное, во всём этом переходе через Альпы – бездорожья,было как они, мудрые умники, менялись ролями в этом циклопическом труде. Тот, ведущий, у которого работала пятая скорость, и он шёл, держал за хвост этого бронтозавра, а циркач-акробат, тащил эту сардельку, за то место где совсем ещё недавно, было живое, присутствие окончания его тела, а может и голова.

Как они решали эту дилемму и превращали в программу, строительства коммунизма, общались и договаривались между собой? Нам не дано понять. …И, как говорил Г. Гейне, навек осталось тайной…

И вот новое, страшной силы испытание… на их пути дорожке…огромная пропасть, овраг и водичка капает, ну Ниагары. Не поверите. Это перекрыло их путь.

И.

И, тогда один из них, вперёдсмотрящий, побежал, рванул во все лопатки, и, скорее, скорее, бегом, без оглядки, мне не показалось, видел сам. Неет, не шёл, побежал в разведку.

Он, разведчик переднего края, как наш дед, Андреич, тесть, на фронте, и вперёдсмотрящий, как на флоте, и ещё что-то посерьёзнее, не просто бегал, носился, летал на своих тоненьких лапках крючёчках, он не носился вокруг да около, как мы часто по свету, он то слева, потом справа, изучал маршрут на местности. Как попасть на ту сторону этого новоиспечённого водопада.

… Обследовал, овраг – трещину, которая так нежданно и не гадано, появилась на их многотрудном пути. Ах, умники. Они так определили свой единственно правильный, разумный, по всем правилам стратегии, – маршрут, ну как, ну как, как Суворов через Альпы. Единственный пример всем народам, Сувооров. И он оказался самым разумным, для таких богатырей, далеко не с лошадиными силами – оказался самым коротким и верным, хоть и нелёгким. Сошлись в малую, но группу. Посовещались, как будто нюхали друг друга. Руками и ногами не размахивали, доказывая свою правоту на профсоюзном собрании, и двинулись дальше. Червячёк-динозаврик, вернее его половинка, уже не так сопротивлялась… Она вставала на мостик и муравей снова показывал мастер класс без страховки, но высота его акробатических этюдов, уже была чуть – чуть пониже, поменьше, высоты на Ай Петри, наших крымских гор.

Двигались они теперь спокойно, уверенно.

А вперёдсмотрящий запел, запел хорошую песенку частушку на, на нашем русском наречии – тралляля, тралляляаа… не теряйте время зря.

А потом, ну как читают наши поэты своё творение, и песни поют так, и ритм и рифма, громко, чётко…

Со смыслом…

– Не бери чёрта в попутчики…всё будет зря…траляляаа, тра ля ля…

– Люд и!

– Учитесь у муравьёв видеть вашу пару – дуэт.

Ищите.

И.

Находите свою дорогу жизни.

Оттепель

Ранняя весна.

Морозы ведут уже тихий спор с тёплыми днями.

Оттепель.

Снег просел, почернел. Зазвенела первая капель, засверкали сосульки от первых тёплых лучей.

После долгой лютой зимы соседи вышли погреться. Сидят на лавке, около большого деревянного почерневшего от долгой череды годов, дома, коммуналки, судачат, тихо – мирно, как будто не отошли от зимнего анабиоза.

Через оживающий яблоневый сад прыгает Толстая – Претолстая, с задранным подолом: одной рукой она тянет юбку, тянет потянет к своему лицу, где, когда-то была лебединая шея, а теперь красовался тройной подбородок.

Другой рукой уцепилась за рейтузы.

– Сама садик, а, я а а, садила, сама буду, поливаать…

– Сама милого, любила, а, саама буду забывааать…

– Мать твою ети! Резинка лопнула.

А затем гомерический…

– Гы гы – резинка лопнула!! Гы гы. Резинка.

– А!!!

Соседи, как по команде затихли.

Их головы, моментально, как на боевом корабле, на пра – во!!

А она, Толстая – Претолстая, прыгает от общественного трёхместного, без перенгородок, туалета, так,

Прыг- прыг. Прыг- прыг. Шлёп – шлёп башмаками. Прыг – прыг.

Как жаба – кенгура.

– Резинка – стерва!

И хохочет, смеётся.

Прыгнула жаба – на деревянные ступеньки двухэтажного почерневшего от времени и снегов, деревянного дома – общежития, потопала, потопала ногами – прыгалками. Подрыгала поочерёдно каждой, в воздухе, проделывая немыслимые антраша – отряхивая мокрый       прилипший снег.

Выдохнула, вытолкнула из пышных, – когда то, казалось совсем ещё недавно, аппетитных для мужланов… грудей. И, последнее, как вздох горы, – живого мамонта: … Оооххх, уууххх…И, шипение, как у большого паровоза пары сжатого воздуха с паром, иии … пошлёпала по ступенькам домой.

Соседи дружно. Хором, на разные голоса.

Как слаженный профессиональный хор акапельного исполнения – хохочут.

Потом всё стихло.

Забулькал, зазвенел, первый радостный весенний ручеёк. Как тот, теперь далёкий крымский, – * Серебряные струи* – ручей, водопад, в селе Соколиное.

Солнышко грело, но не так ласково, как на юге.

Грело.

Как

И тысячи

Лет назад.

Суп без курицы

Утро. Ясно светит солнце. Тепло. Поляна Кавказа.

Двое моих попутчиков варят завтрак. Я проверил мотоциклы, и пошёл к горной реке. Бегают куры. А у нас, почему то, пустой котелок – мяса нет. Бегаю за курицей, расставив руки, как грабли. Догоняю. Выщипываю перья. Но она убегает. Снова ловлю, но бесполезно.

Лёг на травку, греюсь на солнышке. Булькает прозрачная вода. Куры разбежались. Перешёл к костру. И с радостью думаю, что в десять тронемся в путь. Виражи, повороты, всё-таки Кавказ! Гуниб, – крепость за облаками… Радостно. Хочется скорее в путь! Но дремота сковывает глаза. Пригрелся на солнышке.

И… видятся… синие горы, дикие ущелья, бурные ручьи и грохочущие реки. Водопады. Тунели, горные аулы. А мы едем, трудно, радостно. Потом перекуры, остановки, костёр.

Вскакиваю, делаю разминку. Кручу кулаки, чтобы не было растяжения от руля, поворотов бесконечных.

И тут только соображаю, что…

Я в Орле, у себя в комнате, за окном сугробы, снег, пурга.

Трещит мороз…

И.

Никуда…

Никуда.

Я сегодня не поеду.

Юнная Пикассо

Во дворце пионеров, занимались дошколята, – семь и не полных семь лет. Все, и. даже родители были довольны результатами занятий. Сказывалось их умение, они не боялись и пластилина и кисточки с акварелью, даже тематические задания приносили всегда неожиданные результаты. Смелость и свобода действий давали результат.

И вот сегодня, тема: Медведь на пасеке.

Рассказал, что там нужно изобразить. Спросил. Поняли дети или нет. И снова долго внятно объяснял.

Конец урока. Собирает работы у тех, кто уже закончил свои рисунки. И вдруг у маленькой пушистой Ниночки, рисунок без медведя. Учитель сказал, что медведя нужно обязательно нарисовать. Это главный герой… Центр композиции ваших шедевров.

Ниночка скривила губы, заныла. Брызнули, упали, засверкали светлячками от такого горя слёзки…

Утёрла рукавом лицо.

С трудом.

Сказала.

– Медведь на пасеке есть.

– Вот он.

– Здесь.

И она показала пальчиком на бочку.

Булькнула носом, вытерла ещё раз слёзы и сказала.

– Вот, смотрите,

– Медведь залез в бочку и ест мёд.

Шмыгнула носом и,

– Боится, мы его напугали.

– Он согнулся там и лижет лапу – потому его и не очень хорошо видно…

Дорожные

Пассажирский скорый стоит на станции города Хмельницкий. На перроне стоит девочка. Смуглая. Очень смуглая.

– Мама, мама, смотри какая девочка. Почему она такая чёрная – чёрная?

– У них, доченька, в деревне нет удобств, как у нас, и колодец далеко. Они умываются в луже потому и чёрные. Вот ты. Умываешься и, почти не хнычешь. Молодец.

*

Он шёл по шпалам. Он шёл верным путём. Его качало, вело то влево, то вправо. И тогда он останавливался, очумело смотрел на шпалы, потом на небо, и, снова шёл, спотыкаясь то о левую рельсу, то о правую.

Не ходите по шпалам!

*

Поезд с Винницы опаздывал на две минуты. Выбегаю третьим по шпалам, двое попутчиков рядом. Через рельсы. Справочное. Скорее.

– Ребята, разрешите без очереди. У меня через одну минуту уходит.

– Низзя. Видийды.

Дыхнули на меня, два красносиненосых парня, крепким перегаром.

Но отошли.

– Спасибо.

– Скорее, идите к справочной вокзала.

– Это Симферопольский?

– Не знаю.

– Где пригородное справочное? Он уже на посадке стоит?

В справочной ни одной души. Посмотрела.

– Первый путь, скорее, опаздываете.

Бегу на третий путь. Попал. Пропал. Нужно первый. Под вагонами не пролезть. Бегу через верх. Переход. Наконец.

– Девушка, х, х, я туда попал?

– Двадцатое место. Проходите.

– Слава, Тебе…Господи.

С меня валит пар – дым, и ещё кое-что, но я в вагоне.

– А мимо бегут такие же опаздывающие…

*

Идёт красивая девочка. Очень красивая. С комнатным лохматым цуцыком. Он тянет поводок. И пятится задом к колонне. Девочка поняла, он хочет. Взяла его на руки. Бросила в сквер, через низкий забор. Но собачка бегала и радовалась жизни. Потом присела…

Прыгнула обратно к девочке и, бежит себе, рядышком.

Люди стоят и хохочут. Около столба появилось и лежало то серенькое, что выпало из него на лету.

… Девочка увидела, поняла, покраснела и, быстро – быстро, мелкими шажками, побежала вдоль перрона, в свой вагон.

Заиграли бравурный марш.

Поезд медленно тронулся.

*

Подъезжаем к большой станции. Читаю:

– Била Церква.

– Дядя, вы украин?

Спрашивает шестилетняя Оля.

– Нет, я русский, но говорить и читать могу.

– А я украинка.

– Так ты же по русски говоришь?

– Нет, не так. У меня есть кофточка, блузка и юбочка украинская, я её одеваю, вот я и украинка.

*

От Винницы до Киева, совершенно прямая дорога. Ехали четыре часа. Солнце светило прямо в купе. Половина диванчика – в тени, половина – солнышко. И так четыре часа – ровная дорога, как у нас между двумя столицами.

*

Он не был министром, но одет строго. Руки прятал под мышки своей отутюженной тройки, энергично ходил по проходу. Садился. Вздыхал. Делал глубокие вздохи, расслаблялся, выполнял пассы, снимая головную боль. Видно, что он знает все системы релаксации и йогу тоже.

Подтянутый. Чёткий.

– Ах, голова. Ах. Гоооловаа. Побери его леший, этого металлурга.

Потом он рассказывал о делах министерства, зарплате, планах, соревнованиях, об аренде – всё толково и чётко.

– Неет, я не министр. Работаю в министерстве. Ох, голова. Ой, болит. Вот уже неделю. Сейчас Киев. Потом Москва, инспекционные поездки.

– И он снова ходил по вагону, проходу между купе. Дышал в открытое окно в тамбуре.

– Ох, этот металлург, подери его мама родная.

Снова делал пассы, снимая головную боль и расслабляясь прямо в купе.

– Вы знаете, приехали. Нас просили зайти в зал. Металлургический огромный завод. Подводили итоги соцсоревнования… И. И сразу в зал. За стол. Сидят все. Сижу и я. Налил. Чёкнулись. Выпили. Я пол стопочки. Слышу, кто – то стоит за спиной. Оглянулся. Парень – великан, косая сажень.

– Ты чого, цэ не пьешь?! Хворый, чи шо?!

– А як хворый, то якого чорта ихав сюды. Прыпэрся, зараза. Сыдыть. Лупае глазамы, як сучка в паслёни…

– Ой, ох моя голова. И так три дня.

– Ой, и принесла же его нелёгкая.

– Товарищи. Приехали!

– Киев. Кассы. Билет на Севастополь.

Домой. Скорее домой.

Ёлка

Отшумели, отплясались новогодние вечера и карнавалы. Прошли зимние каникулы. Дворец пионеров пуст. Всё пусто. Содраны все декорации.

В глухом дворе валяется ёлка.

Лежит. Ветер шелестит хвоей.

Стонут от вьюги веточки.

Так хорошо было в лесу… хорошо. Потом её срубили. Остался лес, остались подружки – ёлочки, зайчата, белочки. Малыши – ёлки разрастутся, им теперь много места, света и воздуха.

Когда её рубили, она радовалась. Смеялась. Счастье. Она самая красивая, её, самую стройную выбрали. Потом её привезли во Дворец. Одели. Нарядили, и сам Дед Мороз, зажёг огни – фонарики, на глазах у всей восторженной, счастливой ребятни. И все радовались. Плясали. Пели…

Потом все ушли.

Все.

Одна.

Одна…

Совсем одна…

Пробегают мимо маленькие человечки. Некоторые останавливаются. Как – то странно, не помальчишески умолкают. Трогают осторожно веточки. И, прижав покрепче портфели – убегают.

… Она видела, как сверкали глаза ребятишек. Как они светились тогда…

Дети ещё долго будут помнить её.

*

Подошла девочка.

Сияют радостью её глаза.

Она гладила, колючие веточки ёлки, своей пушистой красной варежкой.

Они ещё долго будут жить этим…

Может быть всю жизнь.

Неужели это и есть счастье?

Искусствоеды

Почти молодые, видимо муж и жена. Одеты ультра. Одеты вызывающе дорого и безвкусно. Музей, имени Пушкина. Москва. В зале голландского искусства, выставка. Живопись. Восемнадцатый век. Зрителей много.

Эти, почти ряженые, стоят. Щурятся. Отходят. Делают кулачками бинокли, сжимая трубочкой ладони. Смотрят как в театре сквозь свои почти театральные бинокли.

Смотрят многозначительно…

М мм – дааа…

Между собой творческое обсуждение…Он ей.

– Айвазовский?!

– Нет.

– Шишкин?

– Нет.

Подходит ближе. Наклоняется. Нюхает. Читает этикетку…

– Какие – то непонятные, не русские фамилии.

– Смотри. Потрескался…

– Пойдём лучше в ГУМ…

Там вкусные пирожки с капустой.

Кукушкины слёзки

Мой урок начинается ровно в восемь, а первачки в восемь пятьдесят. Их приводят мамы, папы. Оставляют в огромном зале, а сами быстро-быстро – мультипликационно, убегают на работу.

Первачки сначала пускают по полу портфели. Те юзом едут – сунутся в другой конец зала. Потом таскают друг друга за руки, за ноги, – и пол блестит от их штанишек. Потом борьба, и так целый час.

Урок скульптуры, в нашем филиале. Возня в коридоре. Тишина. Потом кто-то завыл. Мои оживились, повеселели. Выхожу. Стоит в другом конце зала первачёк – Сазонов. Орёт, задрав голову, сунув палец в рот. И как это у него только получается?

– Говорю, что это ты, голубчик так кричишь?

Кричит самозабвенно и отчаянно.

– Что кричишь, говорю?

Открыл глаза. По щекам текут ручьи.

– Что плачешь?

Он сунул палец в рот. Показал недостающий зуб. Повозил там пальцем и, сквозь рыдания сказал, что выбили. И…снова закричал с чувством, с чувством и упоением…

– Аааа…

А

Рядом стояли его друзья с кислыми опущенными носами.

Виноватые.

Нахохлились, как воробьи в большой мороз…

Я его потряс за плечи.

– Покажи.

Открыл рот.

– Во, здесь… и, и снова заорал…

– Да ничего там нет.

– Этого зуба у тебя давно уже не было.

– Д а а, больно.

– А больно, по губе кто-то дал, а зубы целые.

– Да?

… Вытер рукавом слёзы, потом рукав об штанишки…

Рассмеялся…

Умолк.

И пошёл в класс.

Маленький

В горную крымскую деревушку приехали гости. Гостям всегда рады, но помнят мудрость грузин, которые говорят – чтоб к тебе приехали все твои родственники, друзья и знакомые, на всё лето. Но приехали всего трое. И на одну ночь. Их ждали. Им были рады. Сидели в саду под огромной красной черешней, а ягоды свисали целыми гирляндами.

Маленький Дима рассказывал, как он не любит детский сад. Там ему не интересно, скучно и много сопливых малышей. Дома всегда ему лучше. А папа его считает ещё маленьким и рвёт ему самые, самые спелые черешенки.

А девочки, гости рассказывали, как им трудно было участвовать первый раз на конкурсе красоты. Как с ними сейчас будут работать. Аэробика, гимнастика, зарядка, режим, ох трудно.

Потом папа рассказал, как они ехали с аэродрома и бабуся в троллейбусе охала…

– Божественная красота! Все три одна лучше другой. Ох – ох.

А третья была его, Димки сестра. Десятиклассница. Тоже попала в красавицы. Ему, младшему братику, было смешно, как это просто, его сестра и вдруг красавица. Правда говорят, что хорошее видится на расстоянии… Может и правда…

Потом они все и папа, трудно полезли на крышу. И ели самые спелые ягодки.

Ну, конечно, москвичи на лестнице. Это нужно было видеть. Они приготовились загорать…

А тут, Крым. Солнышко. Долой драпировки и модную, дорогую одежду. Купальники, или отсутствие, таковых, мы не поняли, что было или ничего этого не было. Они одеты были в красоту…

… Глаза дымились, как от электросварки в первый день практики, на заводе, когда он учился в ремесленном училище, здесь, в Крыму, потом болели глаза… Целую неделю……

На балконах москвичи умудряются даже дома загорать, а тут, грех прятать такое сокровище – Красоту.

Прилунились на крыше, почти плоской, с малым наклоном шифера. Дима демонстрировал свою ловкость и внимание. Срывал, самые, самые спелые и угощал Дашу. И, вот, – Пер Гюнт,– и, она – Жалоба Ингрид, – он Дима, говорил, говорил, что зря папа его считает маленьким, таким маленьким, и добавил, что он, и сейчас, сегодня, находил крупные ягоды и несёт ему, маленькому сыночку… Помолчал, спросил у неё, Даши.

– Правда, я уже большой?

Она провела своей ладошкой по его голове, по самой макушке, посмотрела внимательно, и ему показалось это, таак, таинственно…

Потом.

А потом рассказала о своей будущей специальности – журналистки, сейчас она студентка М.Г.У.

… Все верхолазы – верхоглазы на твёрдой земле, внизу, на ветках тоже ягодки – черешенки хороши, такие, ну такие красивые и сочные, как эти губки красавиц.

Но Диме это было всё таинственно. Он стал рядом с девочками, обвёл их меедленным взглядом, с ног до головы, обошёл вокруг этих живых памятников красоты. Остановился около Даши. Голова его была как раз около её красивых коленей. Глаза смотрели почти на её коленные чашечки, не тронутые крымским солнышком… Потом, поднял свои и пытался посмотреть поближе в её сияющие глаза.

… Высоковаато…

И, сказал…

– Я только сейчас понял, какой же я маленький.

– А жаль.

Мелодии дятла

Стакатто дятла

– Ты знаешь, Эдик, всякие трели, песенки, щебет, уханья слушал и слышал. А туут, какого красавчика. Сам удивился.

Слышу, стучит.

– Тук тук. Потом опять тук тук, тук тук, и снова беспрерывно туктуктук.

– И всё бы ничего, но звук не тот, понятно, что это песня дятла, его трудный хлеб – долбить дерево, добывая пропитание.

– Всегда радостно слушать и видеть его парадный красный костюм, всегда жалеть его, что отпел свою последнюю песню. А точнее, не до окончания, своей песни.

Его песни, дроби барабанной, и потом, когда он громко, отрывисто щебечет, как будто ругается, вижу, улетел – значит ещё будет петь, щёлкать и барабанить.

Подхожу ближе, ближе, но звук странный какой-то, звонкий, а по ритму слышу, он, красавец.

… Он. Не мог я ошибиться, говорили же мне, ещё в студенческие годы, что слух абсолютный.

– Ещё ближе, ещё. Ааа. Вот ты где, красавчик. Вижу парадный его наряд алый.

– И снова барабанный перестук, нет, скорее перезвон. Потом тишина. И опять его песня – дробь, звенит. Подхожу ближе, ближе, не боится, – не улетает.

Да и высоко, он меня не видит, похоже, и не желает…Он занят. Музицирует. Но странно, на обычном телеграфном столбе. Ну ладно. Я видел, как они долбают телеграфные столбы, деревянные в городе такое бывает, а тут обычный, бетонный, но, правда круглый, Может у него, как и у людей бывает старческий маразм, или дальтонизм, только от сотрясения. Так они обычно от сотрясения и погибают. Падают замертво сразу под это дерево, где добывал себе пропитание. А тут, перепутать бетон с деревом. Но вот после очередной музыкальной паузы он снова забарабанил, защебетал и зазвенел. Так сразу в два коленца.

Смотрю ещё ближе…Он, красавчик, сидит на столбе, но играет не на деревянном ксилофоне, а на металлофоне. Вот потому то и звук, пел с подголосками, как в хорошем храме – орган. А он – музыкант, без школы и консерватории, играл не на привычном инструменте – дереве. Потом мой солист, почти первая скрипка в оркестре, посидел, повертел головкой влево, вправо и, снова тишина. Как будто слушает. Может он, оригинал, подругу себе песней завлекает. Есть же такие птахи, сидят рядышком, на большой длинной ветке, и по очереди выдают свои серенады. А она, будущая, выбирает. Это вам не козлы, которые рогами лоб в лоб, потом и сил не остаётся после такого, соревнования, конкурса на почётное – право господина, – обновления семейства.

И так повторялось несколько раз. Но интервалы и мелодии ритмично повторялись, как будто кто- то дирижировал.

– Эдик, что это? Сотрясение, контузия, или что другое?

– А ты сам как думаешь? Вот ты заметил, но не до конца досмотрел и не дослушал. Ну, подумай, зачем он голову наклонял и паузы эти?

– Знаешь, мне кажется, он, что- то изучал или анализировал. Они, конечно не люди, но всё – таки.

– Ты прав вообще и в частности. Я за этим дятлом наблюдаю уже второй год. Весной он всегда занимается экспериментами. Думаю и у них есть – В.П.Ш. Ну как у нас, в Орле – Высшая Партийная Школа- повышение певческой квалификации. А может весенняя настройка инструмента. Но как бы там не было весной, обычно весной, в лесу они выбирают обломанные сучки на хвойных деревьях, ты знаешь почему. Резал ты из них ковшики на пленере, они так пропитываются смолой, что становятся полупрозрачными, но главное звук какой! Да ты сам мне говорил на пленере, когда были, помнишь? Так вот и дятлы, весной ищут, как ты говоришь, свой ксилофон, не металлофон, – деревянный инструмент. А, этот оригинал, ищет свою песню, на своём -оригинальном выдаёт. А в городе, где такие сучки смолистые? Вот он и выбрал себе камертон. И сам радуется, ты заметил, услышал, как он радуется этой импровизации, на этом железном козырьке, над лампочкой, паркового фонаря.

Я – то в Крыму замечал, что дятел долбал – играл, сначала на телеграфном столбе, потом на грецком орехе, затем на тополь садился, снова на телеграфный столб, не знал, не ведал, что он музицирует, у них тоже, не только от добычи хлеба насущного голова болит. Видишь, какое дело.