- -
- 100%
- +
Глава первая. Старый друг
– Марин! Ну ты скоро? Что ты там возишься? Капуша!
– Гонишь меня, Макс?
Из ванной комнаты выглянула женская головка с коротко остриженными волосами и с капельками воды на лице.
– У меня на одиннадцать встреча запланирована, – ушел от ответа на вопрос хозяин квартиры, молодой человек, лет двадцати пяти, с курчавой бородкой и усами. – И ты об этом прекрасно знаешь. Я тебя еще вчера вечером предупреждал.
– И что же это за встреча такая, что мое присутствие тебе мешает?
– Не твоего ума дело!
– Фу, как грубо! – обиделась девушка.
– Пошевеливайся, кулема! – Максим сопроводил свои слова нетерпеливым жестом.
Марина метнула в развалившегося на диване парня короткий злобный взгляд и хлопнула дверью.
– Обиделась, – констатировал молодой человек и, надев тренировочный костюм, убрал в шкаф постель, собрал диван и накрыл его китайским пледом с крупными алыми розами. Затем он включил старенький советский телевизор с таким отвратительным изображением, что по нему можно было смотреть разве только передачу „Угадай мелодию“. Максим вперил глаза в сей агрегат и закурил. Но не успел он сосредоточиться на каком-то фильме, как экран заслонила женская фигура. Эта живая преграда быстро затараторила, сопровождая свою экспрессивную речь резкими всплесками рук:
– Избавляешься от меня?! Выставляешь за порог?! Ну-ну. Впрочем, этого следовало ожидать. Такие мужики пошли! Но запомни, Макс, и намотай на свой тараканий ус! Я тебе не одноразовое изделие! Понял?!
– Ты что, кипятком в ванной ошпарилась? – поднял глаза на подругу парень.
Не удовлетворив любопытства приятеля, Марина продолжала упражняться в красноречии:
– Нет, подумать только! Вот они – современные мужчины! Общечеловеческие ценности для вас – звук пустой! Но я не намерена терпеть подобное обращение!
– Да ты белены объелась! – воскликнул молодой человек. Тирада явно произвела на него впечатление. – Тебе самое место в Госдуме или в кресле председателя движения „Женщины России“!
– Позолоти ручку, гусар без шпор, палаша и мундира! – потребовала Марина. – Хочу добраться до дома на такси.
– Откуда у меня излишки? – пожал плечами Максим. – Разве я похож на спонсора?
– Да, – согласилась девушка. – На мецената ты не тянешь. А вот на альфонса – вполне! Даже сигарет своих нет, мои куришь!
Резким движением она схватила табачную пачку и стала яростно запихивать ее в сумочку.
Максим, выпустив изо рта струю дыма, с силой расплющил окурок в пепельнице и угрожающе процедил сквозь зубы:
– Не буди во мне зверя! Выбирай выражения.
– Ой-ой-ой! Мы, оказывается, очень ранимые! – Гостья рассмеялась и направилась в коридор обуваться. – Что же, придется ехать на перекладных, – произнесла девушка, надевая туфли, – на горячо любимом и всеми обожаемом муниципальном транспорте.
Щелкнув замком, она повернула голову и бросила через плечо, четко выговаривая каждую букву:
– Аста ла виста, мучачо!* – После чего скрылась, весьма театрально хлопнув дверью.
Максим подскочил на месте, словно почтенный педагог на подложенной благодарными учениками кнопке, и пулей вылетел на лестничную площадку.
– Не лямзай дверью, дура! – крикнул он.
– Закрой скворечник, горло простудишь! – донеслось снизу.
Парень хотел разразиться отборной бранью, но в последний момент передумал и решил ограничиться серией испепеляющих взглядов. Впрочем, сравняться в их поражающей силе с Юпитером-громовержцем Максиму не удалось. Потенциальная жертва благополучно покинула сектор обстрела, а несостоявшийся мститель вернулся в свою резиденцию. Выведенному из душевного равновесия молодому человеку захотелось успокоить свои нервы известным и доступным способом – закурить. Однако сигарет не оказалось, их унесла с собой Марина. Выругавшись, Максим стал подыскивать в куче окурков достойный его персоны и годный к употреблению экземпляр. Проявив гордое пренебрежение к солидным чинарикам, фильтры которых были испачканы темно-красной губной помадой, неисправимый курильщик остановил свой выбор на вполне приличном бычке, чиркнул одноразовой зажигалкой и прикурил от казавшегося в освещенной майским солнцем комнате бесцветным крохотного пламени. Едва он сделал первую глубокую жадную затяжку, как раздалась приглушённая соловьиная трель, заменившая в свое время противный, разрывающий барабанные перепонки звонок. Хозяин квартиры поднялся с дивана и пошел открывать дверь. Распахнув ее, он увидел того, кого и ожидал увидеть. Перед ним стоял его давний школьный товарищ Валентин Решетников, с которым он вчера по телефону и договаривался встретиться. Максиму было интересно узнать, что же заставило однокашника посетить его после трех лет взаимного естественного забвения. С годами они потеряли друг друга из виду и даже не пытались возобновить дружбу, не видя в этом острой потребности. Каково же было удивление Максима, когда впервые за столько лет он услышал в трубке знакомый голос приятеля, пожелавшего увидеться с ним. Он немедленно согласился, и вот Решетников стоял на пороге его жилплощади – высокий, красивый, жизнерадостный, гладко выбритый, аккуратно подстриженный, хорошо одетый и благоухающий дорогим одеколоном.
– Максим Николаевич Веригин? – словно не узнавая товарища, спросил гость. – Я не ошибся?
– Заходи, старик! – Максим втолкнул друга в квартиру. – Здорово!
Приятели обнялись.
– Ты, я смотрю, пунктуален, – кинув взгляд на часы, заметил Веригин. – Прямо как Цезарь из рекламы.
– Понимаю, – закивал головой Решетников. – С точностью до секунды.
– Именно! – засмеялся Максим. – Небось ходил под окнами, считал минуты, чтобы аккурат в одиннадцать нажать кнопку звонка! Так?
– Не было такого.
– Мне можно не врать и говорить все начистоту без китайских церемоний. – Веригин, держа за плечи товарища, окинул его долгим взглядом. – Прикид на тебе недурен, должен я тебя проинформировать. Упакован ты не слабо!
Пришедший скромно улыбнулся:
– Обычная одежда без наворотов и прибамбасов. На-ка, возьми. – Он протянул Максиму пакет.
– Чего это ты тут притаранил? – Веригин принял цветной пластиковый мешочек и заглянул в него. – О-о! – восторженно воскликнул он. – Вот это подарочки!
– Ничего особенного, – вяло отреагировал на бурную реакцию друга Валентин. – Обычные продукты.
– Ну не скажи! – прищурившись, Веригин погрозил Решетникову пальцем. – Я такого отродясь не пробовал!
– Значит, сейчас попробуешь. За чем же дело стало?
– А чего же не попробовать? Попробую! – заверил Максим. – А ты сильно изменился. – Он сделал шаг назад и еще раз окинул Валентина взглядом.
– Да и ты тоже, – признался Решетников. – Столкнулся бы с тобой на улице, вряд ли признал бы тебя. Борода, усы, патлы…
Гость и хозяин сильно отличались один от другого. Несмотря на почти одинаковый высокий рост, хорошо скроенные крепкие фигуры и общее прошлое, характер, внешний облик и общественное положение у каждого разительно отличались. Максим был бесхитростным, прямым, откровенным и бескомпромиссным парнем, презирающим хорошие манеры, что порой выливалось в откровенную грубость. В выборе одежды он был непритязателен и отдавал предпочтение джинсам, футболкам, кроссовкам, которые покупал очень редко, по дешевке и с тайной надеждой на их неснашиваемость. А его шевелюра просто кричала о глубоком презрении ее хозяина к ремеслу цирюльника.
– Ты чего себя так запустил? – задал однокласснику вопрос Решетников. – Эксперименты на себе какие ставишь или бросаешь вызов обществу? Вроде как хиппи? Или там постнигилизм, панкренессанс?
– Мудрено выражаешься. Проблема, как говорится, лежит на поверхности. Во-первых, лень, а во-вторых, дорого стричься. Эта услуга нонче бешенного бабла стоит.
– Если тебе денег жалко, то попросил бы кого-нибудь из друзей, чтобы тебе придали божеский вид бесплатно, – посоветовал Валентин.
– Вот я тебя и попрошу!
– Нет уж, Макс. Специальностью парикмахера я не владею. Я лучше буду спонсором или найму тебе стилиста-визажиста.
– Чтобы меня пед лапал?! – вскричал Веригин. – Ни за что!
– Чего ты их так боишься? – усмехнулся Решетников. – Не все они голубые.
– Все! – убежденно заявил Максим.
– Хорошо! Подберем тебе мастера-женщину.
– Отстань ты от меня со своими мастерицами! Да и с детства не люблю я эти салоны!
– На тебя не угодишь! – развел руками гость. – Обычные парикмахерские ты не любишь, визажистов ненавидишь… Тогда тебя надо стричь на дому. Осталось подобрать кого-нибудь, кто сносно владеет ножницами или машинкой. И у меня есть на примете подходящая кандидатура.
Молодые люди прошли на кухню, где Максим принялся выкладывать на стол дары товарища из пакета изобилия, а Валентин продолжил развивать теорию приведения в порядок внешнего вида однокашника.
– Смею предположить… – разглагольствовал Решетников, – что твои патлы, Макс, после их отсечения и тщательной обработки смогут послужить в качестве целебного средства для снятия боли в поясничной области. Для этого надо будет только приложить пояс с твоими волосами к спине, и ревматизм и люмбаги будут забыты больными напрочь. А кто займется твоей обкорнацией, я уже практически определил. Ты меня слушаешь?
– Слушаю, – кивнул головой Максим, которого больше увлекали яркие этикетки импортных бутылок, нежели слова товарища. – Валяй дальше!
– Так вот! – Валентин потер руки. – Опишу тебе основного претендента, а выражаясь точнее, претендентку на роль твоей придворной кудесницы ножниц и гребешка.
– Валентин, ты, случайно, не в политики метишь? – поинтересовался Веригин. – Говоришь, словно кандидат в президенты перед избирателями.
– Пока на высшую государственную должность я осознанно не стремлюсь. Возрастной ценз сдерживает, – ответил Решетников и поправил узел роскошного галстука.
– Да сними ты пиджак и свой ошейник! – посоветовал Максим. – Жарко ведь.
– Пожалуй, ты прав. – Решетников повесил пиджак на спинку стула, но с галстуком расставаться не стал, только ослабил его и расстегнул верхнюю пуговицу белой сорочки. – Итак! Дорогой мой компонент электората, говоря заскорузлым и раздвоенным змеиным языком политики, я пришел к тебе, чтобы сделать из тебя цивилизованного человека, в котором все должно быть прекрасно! Необходимую для этого прическу тебе будет инсталлировать некая особа с фигурой фотомодели, подпадающей, по моим визуальным расчетам, под стандартную формулу девяносто—шестьдесят—девяносто, с красивым лицом, большими серыми глазами. Кроме того, она, по-моему, красится стойкими качественными химикатами, что делает ее привлекательной блондинкой.
Веригин перестал изучать наклейки на бутылках и завороженно уставился на друга.
– Мы тебя, естественно, перекрашивать не будем, – продолжал живописать гость, – но отчасти общипем, как петуха, и тогда можно будет воскликнуть: „Макс! Ты великолепен!“ Ну, я опять отвлекся. Чтобы не раздражать тебя белым или какого прочего цвета рабочим халатом сотрудника службы быта или частной парикмахерской, девушка будет облачена в привычную для тебя униформу современной, независимой, полностью раскрепощенной, лишенной предрассудков и комплексов столичной урбанистки: черную куртку, канареечного колора футболку, короткую аляповатую юбчонку и туфли на высоких каблуках!
– Ты знаком с Мариной? – Веригин с вытянувшимся лицом встал и навис над обеденным столом.
– Не лямзай зубами и закрой скворешник! – невозмутимо процитировал Валентин и добавил: – А то горло застудишь!
Голая лампочка под низким потолком „хрущобы“ едва не разорвалась на тысячу осколков от дикого крика хозяина однокомнатной квартиры:
– A–аа! Ты подслушивал!!!
– Всего-навсего стал невольным свидетелем вашего молниеносного диалога, когда входил в подъезд. – Валентин слегка наклонил голову набок и развел руками: – Не успел уши заткнуть.
– Ну ты…
– Так будешь стричься у своей пассии?
– Довериться Маринке, вооруженной ножницами? Да это все равно что положить голову на плаху под топор палача! – Максим рубанул ребром ладони по шее и принялся доставать из навесного шкафчика посуду. – Сейчас „поланчуем“. Приятно, черт подери, в наше время принимать человека, пришедшего навестить старого друга со своим провиантом! Это плюс к твоему имиджу, Валентин.
– Ай, да брось ты!
– Ничего себе „брось“! – возразил Максим. – Я такую жрачку не могу себе позволить купить даже по праздникам! В магазине смотрю на все это, как в музее!
– Хлеб, надеюсь, у тебя есть? А то я не стал покупать.
– Хлеб да соль имеются, – обнадежил хозяин. – На этот счет можешь не волноваться.
– Мне, видимо, придется за тебя, а не за себя поволноваться, – медленно произнес Решетников. – Живешь, я погляжу, явно не на широкую ногу.
– Такова наша тяжелая боярская доля, – пошутил Веригин. – Но я не жалуюсь и плакаться тебе в жилетку не собираюсь.
– Зато женщины, смею предположить, тебя по-прежнему любят, – задумчиво сказал Валентин. – В школе ты у девчонок, помнится, был в большом почете. Они из-за тебя ссорились и даже тузили друг друга. Мне на этом фронте везло меньше.
– Ну а сейчас тебя уж никак не назовешь неудачником. Ты сейчас кто? „Новый русский“? Или „старый советский“?
– Выберем что-нибудь среднее, нейтральное. Пусть я буду неизменным москвичом. Устраивает такая формулировка?
– Мне в принципе все равно.
– Себя-то ты к какой прослойке общества причисляешь? – спросил в свою очередь Решетников.
– К обывательско-прозябающей, – ответил Веригин и тряхнул своей впечатляющей гривой. – Живу непонятно для чего. С тех пор как мать умерла, все вокруг стало каким-то отдаленным, запредельным… У меня такое впечатление, что я смотрю на все происходящее вокруг меня словно из иного мира, будто бы из четвертого измерения.
– У-у, браток, это симптоматично. Это психушкой попахивает.
– Нет, я серьезно, Валь, эта жизнь мне стала скучна. Я потерял к ней интерес.
– Ты, Максим, извини меня, что я не смог быть на похоронах твоей матери: меня в то время не было в городе.
– Да ладно, – махнул рукой Веригин. – С чего начнем? – Он указал пальцем на бутылки.
– А ты говорил, что потерял интерес к жизни! – усмехнулся Решетников. – Раз пить не бросил, значит, не все еще потеряно, Макс! Ты что предпочитаешь? Аперитив, джин, виски?
– Вообще-то водку, – признался Максим. – Не приучен к этой иностранной выпивке.
– Теперь я возьмусь за повышение твоей квалификации! – заверил одноклассника Валентин. – Пора приобщаться к цивилизации. Мы вошли в Совет Европы, а ты до сих пор не знаешь, что тебе больше нравится, – виски или джин.
– Плевал я на Европу с ее бурдой! Вот наша беленькая – это да!
– Прошу простить меня! Я не учел ваших вкусов! И все же осмелюсь предложить вам начать с „Дюбонне“.
– Это что же, кошкины слезки? – спросил Максим, уставившись в этикетку с изображением лежащей кошки.
– Ах, вот ты о чем? – догадался Валентин. – Нет, это не кошкины слезки. Вряд ли сюда, в эту посуду кот плакал. Просто хорошее французское вино. Сейчас сам в этом убедишься. – И Решетников разлил темно-красную жидкость в стаканы. – Ну, Макс, за встречу!
– За встречу, – поддержал тост приятеля Веригин, и старые друзья чокнулись.
– А компотик ничего, – оценил французский напиток Максим. – Я б такой каждый день потреблял перед обедом, для аппетита.
– А что тут у тебя из закуси? – Веригин выудил из кучи заморской снеди оригинально упакованный деликатес. – Что за покойник в этом гробике?
– Паштет, – коротко ответил Решетников.
– Так, так. Останки живности, которая когда-то крякала, хрюкала или блеяла. Куда смотрят гринписовцы? Тут фауну истребляют и брикетируют, а они как воды в рот набрали!
– Оставь, Макс! Не мудрствуй лукаво и намазывай паштет себе на хлеб. А я крабовый рулет порежу. Здесь только птица и дары моря. От животного мяса я пока воздерживаюсь и тебе не рекомендую его употреблять.
– А почему? – искренне удивился Максим.
– Ты что, телевизор не смотришь?
– Смотрю, но там мало что видно.
– Но звук-то у него есть?
– Есть, – кивнул Веригин.
– Значит, тогда ты должен был хотя бы слышать, что в Англии в мясе коров обнаружили какую-то гадость. Поешь – и готово разжижение мозгов.
– Ну, нам, русским, не грозит! – отмахнулся Максим. – В нашей стране давно разжижение мозгов и причиной тому вовсе не буренки!
– Да, дружище, с такой философией безразличия к самому себе, и в первую очередь к своему здоровью, ты долго не протянешь! У тебя крыша точно поедет! – И Решетников показал, каким образом едет с головы „крыша“.
– У меня она не сползет! – усмехнулся Максим. – По очень простой причине: ее просто нет! Я не бизнесмен и в услугах кровельщиков не нуждаюсь! А вот ты в ней, видимо, заинтересован, если сам не являешься таковой!
– С братвой не имею ничего общего. Я, как и ты, вольный казак, сам себе хозяин! Но скромничать не стану: в бытовом плане обустроился неплохо. Продал прежнюю квартиру и купил трехкомнатную в Крылатском. Фазенду приобрел по Рижской дороге, катаюсь туда периодически на собственной тачке.
– На шестисотом „мерсе“, – огласил гипотезу Веригин.
– „Девятка“, – поправил друга Решетников.
– А чего так?
– А зачем светиться?
– Понимаю… Конспирация. А то на мушку можно попасть или на мину напороться, а то и так могут, без ничего, с голыми руками наехать.
– Типун тебе на язык, Макс!
– Ага! – Максим громко расхохотался. – Все-таки побаиваешься стриженых ребят в спортивных костюмах! – Заметив, как приятель изменился в лице, Веригин смилостивился над Валентином. – Ладно, сменим тему. Как Надя?
– Да я развелся с ней полтора года назад.
– Да? – приподнял брови Максим.
– Угу, – жуя крабовый рулет, отозвался гость.
– Разошлись, значит, пути-дорожки?
– Угу, – опять буркнул Решетников, занятый пережевыванием пищи.
– Выходит, ты холостяк, как и я?
– Выходит. А Надюхе я купил двухкомнатную, и мы расстались полюбовно. А вот тебе следует задуматься над вариантом женитьбы на Мариночке, твоей боевой подруге. По-моему, она ничего. Такая сможет загнать тебя под каблук и навести порядок в твоих хоромах и твоих мыслях.
– И чтобы потом, после всего этого, развестись? Ха! К чему так усложнять? А она тебе что, сильно понравилась? – Максим поставил локоть на стол, положил на ладонь подбородок и пристально посмотрел в глаза однокашника.
Тот выдержал взгляд и невозмутимо ответил:
– Понравилась. Я же всегда говорил и, видимо, буду говорить, что тебе везет на девчонок.
– Ты мне завидуешь? С твоими-то средствами! Езжай в сауну с массажем – и ноу проблем!
– Это все не то, Макс. – Решетников тихо, сдержанно вздохнул. – Не то…
Глава вторая. О своём, о девичьем
Марина Лосева, сбегая по ступенькам последнего лестничного марша, чуть не наскочила на молодого человека в превосходном дорогом костюме и со вкусом подобранном галстуке. В руках он держал яркий полиэтиленовый пакет, который придерживал снизу, чтобы под тяжестью содержимого не оборвались ручки. Высокий, стройный, холеный незнакомец с тонкими чертами лица мог бы в свое время с успехом сойти за князя или графа, но, делая поправку на текущий момент, Марина зачислила красавчика в разряд „новых русских“.
Предполагаемый нувориш был близок к ее идеалу мужчины, но в его наружности что-то настораживало. Лишь потом девушка поняла, что виной тому глаза незнакомца. В них было что- то холодное, скользкое и безжизненное, как у замороженного окуня. От такого сравнения девушку передернуло. Все же молодой красавец на некоторое время отвлек Лосеву от мыслей о ссоре с Максимом Веригиным. Пройдя несколько метров по тротуару, Марина достала из сумочки сигареты, вовремя отобранные ею у своего приятеля. Остановившись, она закурила, выпустила несколько струек табачного дыма в тонкую щелочку между подкрашенными чувственными губами и прошествовала к станции метро „Площадь Ильича“.
На эскалаторе Марина крепко задумалась, куда же ей ехать. Домой ее не тянуло, шататься бесцельно по городу – не прельщало, слоняться по магазинам с пустым кошельком – удовольствие ниже среднего. И тогда она выбрала, как ей представилось, самый беспроигрышный вариант: навестить давнюю подругу Антонину Брускову, дочь друга отца. Их первое знакомство состоялось в далеком детстве, уж не вспомнить когда – память в раннем возрасте, как и в старости, отказывается фиксировать многие важные детали жизни. Дружба Марины и Антонины была явлением чрезвычайно редким в системе женских взаимоотношений.
Найдется немного представительниц прекрасной половины населения постсоветского государства, которая смогла бы сохранить к зрелому возрасту близкую ей по складу души и мировоззрению сверстницу. Ведь еще совсем девчонки начинают видеть в своих одноклассницах потенциальных соперниц в борьбе за благосклонные улыбки или хотя бы пустячные знаки внимания со стороны ребят из старших классов. Зарождающийся флер романтической любви толкает девочек на очищение пространства вокруг себя, дабы быть более заметной для юношей. В условиях подобной высокой конкуренции подруги перерождаются в соперниц.
С вытравленным напрочь жестокими и грубыми мужчинами матриархатом исчезло и понятие женской дружбы. Подобное словосочетание кажется нелепым и противоестественным. В наши дни дружба может быть только мужской. Лишь фронтовые подруги могут пронести до скончания своих лет единение опаленных войною сердец. На войне исчезает все наносное. Даже посвящение себя Богу не сближает монашек, а, наоборот, подвигает на индивидуальное, единоличное, выраженное в вознесении молитв посреди узкой кельи. Сестры во Христе никогда не становятся подругами, они так и остаются сестрами. Возможно, из-за этого в великом и могучем русском языке нет женского эквивалента слов „мужская дружба и братство“. Женская дружба – корявое, щиплющее язык выражение. Сестерство? Сестричество? Это уже совсем неуклюже. И если в английском языке для монашеской обители подобрали выражение Систерхуд, а для студенток выдумали название Сорорити – для нашей страны оставлен рудимент социалистического прошлого – „женский коллектив“.
Подобные мысли не посещали голову Марины Лосевой, у нее было достаточно других забот. Сейчас же ей просто хотелось поболтать с Антониной Брусковой, в мягком кресле с чашечкой кофе в руке. Марина и Антонина были теми самыми подругами, о ком обычно говорят „не разлей вода“. Их многолетний альянс был из тех редких исключений, которые только подтверждают правила.
Выйдя из метро и добравшись до знакомого дома, девушка поднялась на лифте на восьмой этаж и нажала кнопку звонка. За массивной дверью послышались едва различимые шорохи.
– Тонь, открывай! – скомандовала Лосева, подставляя свое лицо к глазку, словно фотомодель перед объективом фотоаппарата, чья оптика должна пропустить сквозь себя тончайшую гамму рекламируемой косметики. – Это я! Протри свой окуляр!
Внутри квартиры тут же загремели ключи, замок несколько раз щелкнул, и дверь открылась наружу.
– Приветик, Тонь! – помахала рукой Лосева.
– Маринка! – радостно взвизгнула Брускова. – Заходи, заходи! – Она пропустила подругу, захлопнула дверь и лишь после этого поцеловалась с гостьей. – Чуяло мое сердце, что ты скоро заявишься! Представляешь, ты мне сегодня приснилась! Сон-то в руку!
– Вещий! – улыбнулась Марина. – Как дела?
– Нормально. С Сережей вот гуляли, только что вернулись.
– А я ему подарочек принесла. – Лосева достала из сумочки резиновую игрушку. – Вот. Крысенок. Нынче же год крысы. Пусть он ему удачу принесет! Ну? Где твой сынок?
– Заснул. Я его даже из коляски не вынимала. Если хочешь, иди в спальню и посмотри на него.
– Ладно, пусть спит, а то ненароком разбужу его. – Марина поставила сувенир на тумбочку в коридоре рядом с телефоном.
– Вы как вроде дверь новую поставили? – спросила она, повесив сумочку на крючок.
– Да. Прежняя на честном слове держалась. Эта надежнее, да и спокойнее как-то с ней.
– Точно, как в бункере, – согласилась Марина и прошла с Антониной в гостиную.
– Муж на работе?
– Дима-то? На работе. Где ж ему быть? Месяц назад устроился в одну фирму программистом. Оклад ему хороший назначили, премии посулили.
– Неплохо.
– Я тоже так считаю, – кивнула Антонина.
– Вот с первой его получки дверь и поставили.
– Молодцы ребята! – похвалила Марина. – А в твоем банке место за тобой держат?
– Обещали, по крайней мере. Сказали, как только выйду из декрета, так сразу же и посадят опять операционисткой.
– Ваш банк в числе надежных? – поинтересовалась Лосева. – А то в последнее время они стали дружно лопаться, как мыльные пузыри.