1982

Сон

Запах дыма. Лёгкий. Приятный. Из почти забытого детства, когда бабушка растапливала печь старыми газетами; в тишине робко звякали кастрюли и сковородки, и тонко звенела в воздухе морозная нота – раскрытая форточка, проветривающая едкий привкус сгоревшей бумаги.

Дышится легко. Воздух – чистая зимняя вода. Стоп! Зимняя вода?! Забыли закрыть окно?! Да-а… Тяжелы и беспощадны новогодние алкопомрачения! Две двадцатки на календаре, конечно, криптографичны, уникальны, даже эпичны, но окно, открытое в зимнюю январскую бездну, в продуваемой всеми ветрами угловой верхней квартире хрущевской пятиэтажки, нежно говоря, перебор!

Открываю глаза.

Или не сон?

Мозг – странная конструкция, но еще «страньше» рассуждать о мозге. Рассуждает кто? Правильно.

В какие миры проваливаемся по ночам? Почему возвращение в реальность бывает мучительно?

А вечные утренние вопросы: Где я? Что со мной? Кто я?

Вокруг дешевой пластиковой люстры “под хрусталь” – красивая лепнина. То ли плющ, то ли виноград замысловатым гипсовым узором оплетает потолочный стакан.

Но… нет в моей квартире такой лепнины. Обычный ровный, если не считать стыков плит, потолок.

Невозможно!

Ага, понимаю, было такое. Смотрел в зеркало на стене. Расчесывал густые каштановые волосы и… Дошло! Голова последние десять лет похожа на яйцо пингвина. Гладкостью. Два раза в неделю брею наголо. Чтоб сверкала на солнце. А тут – волосы. Сплю? Конечно! Проверил любимым способом – попробовал взлететь. И получилось. Легко. Воспарил.

Пробую снова. Напрягаю мышцы, устремляюсь к небу.

Ничего. От слова “вообще”. Тело покоится под теплом ватного одеяла и даже на миллиметр не оторвалось от подушек и простыней.

Вариант – не дома. Забыл где. И не первое января, а, скажем, второе или третье. Мы у Аброськиных или Говорухиных. Переночевали и вот… Надо вспомнить вчерашний вечер.

У стены – радиола. Большой антиквариат на ножках с надписью “Ригонда”, с огромной шкалой цифрового диапазона длинных, средних и коротких волн. Две белые круглые ручки: одна – перебор частот, вторая – регулировка громкости. Сверху, под распахнутой крышкой, резиновое ложе – крутить грампластинки.

У бабушки на улице Советской была похожая. И окна. И у кровати металлическая спинка. Под матрасом, сто процентов, стальная сетка.

Комната замедляет вращение. Останавливается. Мир входит в отчетливые формы.

Мы на Советской. У бабушки. Отмечали Новый год. С родителями. Они спят в соседней комнате. А рядом спит родной брат. Средний. А ноги брата младшего. Он тоже спал с нами, но валетом – головой в сторону радиолы. И год встречали вчера 1982-й, а не 2020-й. Вот двадцатый, точно, приснился. Какой длинный, правдоподобный сон! И не спешит растаять, потерять очертания, пропасть. Запомнился. В миллионах подробностей, как в жизни! Глупости. Сон это сон, а явь это явь. Тут каникул осталось всего ничего, каких-нибудь десять дней и снова в серость школы. Тоска. Отставить хандру! Наслаждаемся Новым годом!

Глаз ворона

Медленно, чтобы не разбудить дрыхнущих Геру и Максима, выползаю из-под одеяла и свешиваю ноги к полу. Далеко. Не достать. Тихо, как ниндзя, спрыгиваю на цветастый коврик. Откуда странное слово “ниндзя”? “Вокруг света”? “Наука и жизнь”? Не важно.

В зале у печи тихонько суетится бабушка Таня. Пирог на столе румянится, парит картошечно-мясным ароматом. В глубине черной духовки булькает в чугунке что-то вроде супа или соуса.

Бабушка улыбается:

– Проснувся? Колы писять трэба, там у колидоре ведро. Як вси встануть, сядемо йисты.

– Хорошо!

Коридор встречает холодом. Обуваюсь. Непривычно в ботинках. Вроде мои, но чужие и смешные. За следующей дверью – веранда. Почти мороз. И резкий запах. Ах да… Ведро. Ночное спасение желающих “по маленькому”. Натягиваю куртку, шапку. Выхожу наружу.

Дедушка чистит снег большой фанерной лопатой. Дымится парок над мордой собаки в будке. Солнце сверкает миллионами блесток на снегу, завалившем двор. Черные ветки старой груши широким зонтом разбили бесконечное небо на синие многоугольники.

– Доброго утречка! Выспався?

– Ага. Может, помочь?

Дед смотрит удивленно.

– Не. Не надо. Тут вже трохи осталось.

Пожимаю плечами и осторожно спускаюсь по каменным ступенькам. Обхожу веранду и по расчищенной дорожке растерянно бреду к огороду. Сарай? Уже и не помню, что он есть. И летняя кухня… Как можно столько забыть за ночь?

Заваленные снегом грядки, темнеющие сквозь белизну снега ветки винограда. Откуда виноградные ряды?

Все еще живу сном? Не верю в реальность с бабушкой, дедушкой, в кроликов за решетками, дергающихся и жующих бледно-зеленую траву?

Но вчера они были! Не сорок лет назад, а тридцать первого декабря 1981-го года.

Что с головой? Эй, нейроны, полегче! Какая химия поменяла раскладку коры?

Что за “нейроны”? Гуглил?

Хватаю горячими губами спасительный воздух.

Ветки черными изгибами вспарывают ips-синеву неба. Маленькая белая туманная взвесь замирает в вышине. Слова “облако” нет. База вербальных данных обнулена.

Коричневая воробьиная суета в кустах смородины. Веселые чирикания. Мерзлые красные капли ягод. Почти забытый привкус заледеневших детских варежек. На кромке крыши сверкнула чуть подтаявшая на солнце сосулька.

Мозг хватает ощущения, падает в ощущения, живет ощущениями, отбирает у мышления право включиться. Одеревенелость рук проходит.

Дежавю? Но это очень короткие замыкания в голове. Не больше пары секунд. За всю жизнь не наберется минута. А тут полчаса. Подряд!

Читал на нейрологическом сайте, что эпилептики впадают в дежавю чаще обычных людей. Но я не барахтаюсь в снегу, как девочки, селфящие ангелов, и пена у рта не вскипает… или вскипает? Только я в отключке и вижу то, что хочу видеть?

Лежит себе Константин в квартире на Гайдара, бьется в конвульсиях. Вокруг люди столпились, на бок переворачивают, карандаш в зубы вставили. А он в детство впал. Снежком любуется в огороде тридцатипятилетней давности. Счастливый! Инфантильность десятой степени. Регресс такого размаха, что Фрейд в ужасе лезет под стол.

Сознание возвращается в реальность январского утра 1982 года. Вангоговские круги распрямляются в сверкающие снежные линии. Большой черный ворон внимательно наблюдает с ветки старой вишни. Смотрит одним глазом. Интересно, куда направлен глаз с невидимой стороны клювастой головенки? В будущее? Может, в этом тайна древней птицы?

Шагаю вперед. Ворон всхлестывает огромными крыльями, шлепает ими по воздуху и, недовольно вскрикивая, поднимается в небо.

Был Костик простым батайским мальчиком, с милыми детскими тараканами в голове и вдруг… Поспал у бабушки на свою голову. Нет. На всю голову. Да, так точнее.

Хорош! Хватит! Глупо! Вот мир. Такой, каким был вчера и позавчера. Всё. Короткая, простая, ясная мысль. Достаточная для душевного спокойствия и радости.

Вчера было хорошо. Каникулы. Без домашних заданий, без тошнотворной тройки даунов из 8 «б». «Дауны»? Откуда такое слово? Странно.

Читал неделю назад в журнале «Наука и жизнь» о сновидениях. Четко помню: «сон – сумма пережитого, увиденного, услышанного. Ничего нового, чего не было в жизни, во сне не увидеть и не услышать». Читал, примерял на себя и, казалось, не поспоришь с фактом.

«Дауны», «ниндзи», «нейроны»… Яркие картинки невозможной жизни.

«Ниндзя», смешное слово. Был во сне хромой тип, считавший себя ниндзей. Рассказывал бредовые истории.

«Нейроны». На фотографии – под микроскопом маленький спрут. Щупальцеобразные аксоны и дендриты. И видеоролики по теме с пояснениями специалистов по магнитно-резонансной томографии головного мозга. О Боже! МРТ! Во сне сочинил? Или в больнице услышал, когда последний раз к стоматологу ходил?

Как больно старый врач, периодически встряхивавший длинными седыми как у индейского вождя волосами, пломбировал два передних зуба! Не было, видите ли, обезболивающих средств. Хочет, понимаете ли, драть нервы вживую. До слез. А вот у Димы, в частном кабинете… Какой Дима? Я еще зубы лечил во сне? Кошмар. Что за морок? Болею?! Шизофрения стучится в оба полушария?

Останавливаюсь, резко разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю к наверняка проснувшимся родственникам.

Машинка

В просторном зале, простите за штамп, “царит оживление”. Мама помогает бабушке сервировать стол. Отец беседует с дедом на диване, а братья выглядывают из соседней комнаты в ожидании завтрака.

На тумбочке здоровенный как сундук черно-белый телевизор. Щеки растягивает улыбка. Сверху на телевизоре вязаная белая салфетка, как на комоде или журнальном столике. На салфетке белый пластиковый параллелепипед. Барометр? Термометр? Два в одном?

– Чо лыбишься? – Герман стоит рядом и внимательно наблюдает.

– Да вот… – теряюсь. – Телевизор прикольный.

– Телек, что ли? Дык обычный. “Рас-свет”, – читает по слогам надпись у мощного тумблера переключения каналов. – Ты по-русски понимаешь?

– Немного, – пытаюсь отшутиться.

– Оно и заметно, – кивает и бросается в соседнюю комнату, где завизжал младший, успевший что-то натворить.

– Не орите! – бросает мама, отец недовольно смотрит в сторону шума.

Иду в спальню, вижу братьев, отчаянно сражающихся за пульт электрического автомобиля. Вырывают друг у друга электромагнитный символ власти над игрушечным счастьем. От пульта к машинке тянется провод, и то ли разжиревший феррари, то ли чахлый хаммер кувыркается, подпрыгивает, хаотично дергается под братскими ногами.

– Так техника долго не проживет, – замечаю громко, но никто не слышит, борьба нешуточная.

Всего два часа назад, во сне, верил, что оба драчуна военные врачи. Взрослые солидные мужики, пенсионеры. Герман полковник, прошел войну, награжден орденами, Максим подполковник, опытный хирург, преподаватель Военно-медицинской академии. И вот… Драка за машинку. В каком месте смеяться?

Окунаться в вещие сны забавно.

Присаживаюсь на стул, наблюдаю за баталией. Побеждает опыт. Гера торжествующе поднимает над головой трофейный пульт, Максим рыдает и бежит в зал, откуда слышны отрывистые всхлипы:

– Отобрал… Герка… Я… Хочу… Тоже… Машинку…

Неожиданные слова Германа обрывают приятную безмятежность:

– Нелепо, да? Зачем малыша обидел? Нужна мне эта игрушка, как собаке противогаз, ан нет, надо отобрать в жестокой борьбе. Может, я просто закаляю его характер?

Лицо брата печально. Смотрит на модельку, бросает пульт на кровать, идет к проигрывателю. Вытягивает черный диск из картонного конверта с фотографией Высоцкого.

– Зачем Максима обидели? – на пороге мама и пылающий щеками брат. – Почему машинку маленькому не даете?

Удивление на лице Геры такое естественное.

– Какая машинка?

Пластинка в руках подтверждает бессмысленность претензии.

– Ну, – мама обращается к Максу, – где твоя машинка?

Не веря переменам, и все еще пузырясь обидой, Максим бочком подходит к пульту. Игрушка взвизгивает, заходит в немыслимый вираж и переворачивается колесами вверх. Восторг переполняет младшего. Мама успокоенно удаляется к бабушке. Завтрак почти готов.

Я спросил тебя, зачем идете в горы вы?

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово!

Рассмеялась ты и взяла с собой.

Хрипит Высоцкий. Гера смотрит в окно на сыплющиеся хлопья снега. Макс с упоением гоняет модельку.

Подхожу к Герману. Смотрю на снег. Спрашиваю:

– Что тебе снилось сегодня?

– Ночью?

– Ну да, ночью.

– Ничего.

– Точно?

– Точно.

Показалось. Почудилось.

Ох, какая ты неблизкая, неласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя.

И с салом пироги

На круглом просторном столе дымятся вскрытые продольными разрезами пироги. Жирно белеют солёные кусочки сала на плоской тарелке. Квашеные помидоры и огурцы, моченые яблоки, горячее картофельное пюре, свиные котлетки. Упоительный аромат густейшего бабушкиного соуса.

– За все хорошее и доброе! – дедушка звонко чокается с бабушкой, отцом, матерью и нашими стаканами вишневого компота.

Отхлебываю прохладную темно-красную сладость. Вкус не такой. Но, именно таким должен быть. Изначально. А был другим. Не таким…

Я не путаюсь в словах. Так с фильмами. Допустим, полюбился лихой блокбастер в гнусавом переводе Володарского, посмотрели его сотню раз, привыкли, сроднились и вдруг Первый канал выпускает кинульку в идеальном дубляже голосами гениальных актеров. Что? Лучше? Естественно, нет. Не то!

Поэтому компот, соус и даже сало – великолепны. Соскучился! Сколько лет мечтал усладить тоскующий по былым вкусам язык неоспоримой аутентичностью! Холодный ядовитый голос в голове: “Уже часов десять мечтал, аутентичный ты мой!” Ходики на стене безжалостно показывают 9.45. Чёрт! Всё так. Встречали Новый год здесь. Стол того же диаметра. Цвет компота не поменялся.

Откидываюсь на спинку стула. Шут с ним, внутренним бардаком. Разве не весело поверить в фантазию, допустить нелепую идею: «я пророк», пусть не Мухаммед, но что-то в таком роде.

– Опять лыбишься? – Герман на соседнем стуле. – Странный ты.

– Я не странный… Просто умный. Очень.

– Ага. На горшке задумный, – брат теряет интерес, возвращается к куску пирога.

Максим насупил бровки, смотрит на маму. Та замечает.

– Чего тебе?

– Я наелся.

– Пирог ел?

– Да.

– Иди мой руки и гуляй.

Счастливое лицо младшенького исчезает за дверью в коридор.

– Я, кажется, тоже наелся, – заявляет Гера и, судя по тяжелым движениям, не врет.

– Когда кажется, креститься надо, – сурово шутит дед, разливая водку.

– Мой руки… – мама показывает рукой в сторону коридора.

Остаюсь за столом единственным представителем молодежи восьмидесятых, и в ужасе осознаю, что впервые за четырнадцать лет прислушиваюсь к разговору взрослых.

– Шо там у саду робыться? – интересуется бабушка.

– Да ничего нового, – отзывается мама. – Утренники провели. Отдыхаем.

– Им как бы ни работать, лишь бы не работать! – отец то ли шутит, то ли подстраивается под предполагаемый уровень юмора окружающих. Те улыбаются.

– Куда нам! – соглашается мама. – Бандитов и жуликов ловить не надо. Так, ерундой занимаемся.

– Ну яка ж цэ ерунда! – не соглашается дед. – Детишки, цэ ж важно!

– Ты фрухту кушав? – заботливая бабушка протягивает мне большую моченую желтую грушу.

– Спасибо! – с японским поклоном принимаю подарок и встаю из-за стола. – Я сыт. Все было очень вкусно. Иду в колидор мыть руки.

На слове “колидор” у отца включается улыбочка. Уловил.

А в “колидоре” братаны уже обуваются, Герман даже прислонил к стене санки.

– Вы чего, гулять?

– А ты шо, с нами не пойдешь? – Максим удивлен.

– Уболтал, чертяка языкастый!

– Кто языкастый? – смеется Герман.

– Чертяка.

– Сам придумал?

– Учительница по географии научила.

– Юморист!

– А то!

Дознание

Следую за радостными братьями по расчищенному бетону к зеленой металлической калитке. Мимо сосулек с подоконника, мимо дремлющего пса, мимо чирикания воробья откуда-то сверху, с крыши… И невидимым никому тревожным ветром врывается в голову мысль: “Точно уверен, что видел сон о будущем? А вдруг сон – то, что видишь здесь? Детство. Маленькие братья. Живые дедушка и бабушка. Живой отец. Вдруг они только кажутся? Оттого реальность двухтысячных мутна, как темно-оранжевые силуэты морковных кусков на дне чашки с холодцом. Ведь во сне самый лютый бред, ну, стрельба из домашнего тапочка или разговор с фиолетовой двухголовой коровой о тщете эмоционального восприятия, кажется реальней и отчетливее вчерашней кассирши в “Магните”, вбившей в чек два пакета вместо одного, принесенного домой.

Что, если приятное во многих отношениях советское утро эпохи Леонида Брежнева – ностальгическая картинка, вытянутая из глубин памяти забавляющимся мозгом? Спишь, а киномеханик нейронной коммуны крутит чудесную мелодраму о добром детстве.

– Рот закрой, а то ворона залетит! – Герман, распахнув калитку, смотрит насмешливо. – Ты гулять идешь? Или будешь стоять как дурак?

Допустим, сплю. И хорошо. Близко к жизни. Не выхожу же из двора дедовского дома в подворотню Парижа, не начинаю разговор с Герой, заканчивая с президентом России, как сплошь и рядом в сновидениях.

– Сам ты дурак! – достойно отвечаю и проскакиваю мимо растерянного брата на улицу.

Дедушка еще вчера сгреб снег в горку и залил склон водой. Схватился лед и с небольшой высоты можно ехать долго, далеко. Макс, кстати, уже несется. Перевернулся в сугроб. Довольный. Отплевывается, отряхивается. Гера подхватил санки, взбегает на горку.

Осматриваюсь. Улица Советская нелюбима чиновниками. Ни здесь, во сне, выдержанном в стиле восьмидесятых, ни там, в реальности, где новых хозяев бесит само название, на Советской не было и не будет асфальта. Поставят высоченные столбы с фонарями, но электричество так и не доберется до ламп. Забавно, что по муниципальным документам улица будет асфальтирована, электрифицирована и так благоустроена, судя по освоенным суммам, что впору приглашать иностранных туристов на экскурсию “Райский уголок российской провинции”.

Получается, стою в самом начале пути к раю. Снег скрывает грязь дороги и тротуаров. Щекочет ноздри приятный дым местных угольных печей, приход газа ожидается лет через десять. Братья визжат в радостном восторге.

Хорошо так на сердце. Тепло. Мороз кусает за нос. Местные минус десять похожи на челябинские минус тридцать. Вроде сплю, а щиплет по-взрослому. Но не холодно. И слезы на щеках, думаю, не от резкого ветра.

Виталька Белоусов идет! Пацан совсем. Хоть и поболя меня, молодого, покрепче, но в сравнении с собой из девяностых – мальчик мальчиком. С книжкой?

– Привет, Виталя!

– О, Костян! Здорова! У бабы Тани Новый год встречали?

– Ага. А ты чего с книгой?

– Да вон, – Виталя кивает в сторону соседнего нашему дома, – у Наташки взял. Батя послал. По литературе задали, а у меня нету. Читать не буду, конечно, но прогулялся, чтоб отстал.

– А что это? Куприн? Ничего себе! Ну-ка, дай гляну.

– Ты шо, серьезно?

– Да, прикольно.

– Ну на… глянь.

Распахиваю розовую книгу, пролистываю вводные слова и останавливаюсь на первой то ли повести, то ли рассказе – “Дознание”.

“Подпоручик Козловский задумчиво чертил на белой клеенке стола тонкий профиль женского лица со взбитой кверху гривкой и с воротником a la Мария Стюарт”.

Странно. Никогда не читал Куприна, избегая школьного бремени, но ощущения, что сам придумываю текст, как бывает во сне, нет. И странные имена на ровно и безошибочно оформленной странице вряд ли выдумал бы так походя лихо: Мухамет Байгузин и Венедикт Есипака. Мухамета бы точно написал с двумя “м” и буквой “д” в конце. А что, если полистать? Несколько раз в книгах из снов обнаруживались чистые страницы, как в денежной кукле. Не успевает мозг так быстро заполнить толстый том адекватным содержанием.

– Ты прям зачитался! – усмехается Виталий.

– Да, сейчас…

Распахиваю наугад, где-то ближе к центру и вижу оформленные убористым четким шрифтом страницы 300 и 301. Под римской цифрой IV:

«Славянов-Райский с утра не покидал “Капернаума”. Стоя у прилавка, он держал рюмку двумя пальцами, оттопырив мизинец, и жирным актерским баритоном благосклонно и веско беседовал с хозяином о том, как идут дела ресторана».

Нет. Невозможно. Или мой мозг получил нереальный апгрейд или… Понял, что стою на морозе и на руках нет варежек. Пальцы одеревенело удерживают книгу, но вот-вот уронят.

– Возьми, – голос хриплый, непослушный.

Виталий не замечает перемены.

– Я ж тебе говорю, ерунда какая-то, – смеется он.

– Что за ерунда? – Гера изучает обложку. – Интересная книжка?

Я пожимаю плечами.

– Школьная, – презрительно бросает Виталий, и по лицу брата становится понятно, что такая литература недостойна его внимания.

– Пока, пацаны!

С книгой подмышкой Виталя уходит на ту сторону улицы к своему дому. И только сейчас доходит, что не сказал другу детства самого главного. В девяностые Виталий возмужает, станет внушительным атлетом и вступит в одну из батайских бригад. За что будет убит. Застрелен во дворе собственного дома. Двое детей останутся без отца.

А должен говорить? Книга пошатнула уверенность, что сплю, но не разрушила окончательно. Поэтому сомнения.

– Ребята! – у калитки родители, дедушка с бабушкой. Мама смотрит на нас. – Погуляли и хватит! Пора домой!

Советская-Гайдара

Всей семьей, с сумками, переполненными овощными закрутками и праздничной едой, бредем по улице в сторону микрорайона Гайдара. Там наш пятиэтажный дом. Мы с Герой и отцом тащим сумки, мама тянет санки с Максимом. Макс не сачкует, на коленях пара авосек.

До 1973-го мы жили на Советской, вместе с родителями отца, но родился третий сын – Максим, наш младшенький, и МВД выделило капитану Кизявка четырехкомнатную квартиру в новом районе города. Квартира на верхнем этаже, угловая, прожигаемая солнцем летом и продуваемая суровыми батайскими ветрами зимой, с крохотной, стандартной по тем временам кухонькой, зато просторная и удобная для комфортного размещения нашего внушительного табора.

С тревогой осматриваюсь. Как и книга Куприна, улица полна маленьких деталей. Вряд ли спящий мозг способен сшить из немыслимо живых кусочков бытия то, что вижу.

Странная геометрия трещин, напоминающая дельту Амазонки, на асфальте Клары Цеткин, пересекающей Советскую. Не женщины, разумеется, а улицы. Мотоцикл с коляской забитой синими пластиковыми бидонами. Мужик в фуфайке (так у нас называют серые ватники) и мальчонка в красной дутой куртке качают из уличной колонки через длинный черный шланг в бидоны воду. В студеном воздухе легкая кислинка привкуса борща – кто-то готовит обед. Истерика собаки за забором. Жужалка на дороге (сгоревший в печи уголь тут принято выбрасывать прямо на проезжую часть). Ни одной машины, кроме “копейки” в узком дворе под навесом из серого шифера. Нет двухэтажных особнячков, таких частых в Батайске двухтысячных, только одноэтажные шалеванные и кирпичные домики за одинаково зелеными заборами.

На перекрестке с Орджоникидзе мама с папой впяливают нам сумки и ключи от квартиры.

– Мы к Шевцовым, на Белинского! – торжественно объявляет папа. – Чтоб дома был порядок! Приду проверю! И сумки с банками несите в руках. Остальное можете везти на санках. Но не банки. Поразбиваете!

И уходят по Орджоникидзе на юг. А нам идти дальше по Советской до Гайдара. Расстроен Максим. Мама больше не повезет на саночках. Братья не согласятся тащить, наоборот, еще пару сумок на санки поставят, дерзай, молодой.

Белинского?! Плеснул батя кипяточку на нервы. Там дом будущей бывшей. Сколько ей сейчас? Года четыре? Может, и не приехала еще в Батайск из Краснодарского края. А может, уже здесь. Никакого желания увидеть и умилиться не ощущаю. Холодная, ледяная злость. Хорошо, что нам с братьями не надо на Белинского. Сон сном, а чувства мощные. Штормит. Вспоминаю, как в мае самого тяжелого года жизни, 2017-го, поседел, борода стала практически белой.

Поседел? Борода? Смешно! Мне четырнадцать! И если четырнадцать реальны, а будущее лишь сон, то ха-ха-ха и еще десять раз ха! Мало ли что приснится. Подумаешь, в нелепой фантазии меня бросила воображаемая женщина, с которой прожил двадцать два года. Променяла на молоденького наркодилера и возможность улететь с ним на Филиппины. Наркодилер? Филиппины? Нелепый сюжет! История из дешевого голливудского боевика. Пошлая фантазия! И ноги у меня не отнимались, и в груди не жгло так, что хотелось убить себя. Просто видел сон. Теперь вот – воспоминания. Фальшивые, естественно. Хоть и очень болезненные.

– Ты сегодня жутко задумчивый! – заботливо замечает Гера. – Сейчас врежешься в дерево или в столб. Давай быстрее. Там фильм будет классный, ты же сам вчера говорил. Охлоухинские музыканты.

– Немухинские музыканты, – машинально поправляю. – Хорошее кино. По Каверину.

– Мультик? – с надеждой уточняет Макс.

– Нет, – отвечаю, – фильм.

– Жалко…

Странное чувство. Хочу заботиться о них. Молодые, неопытные, беззащитные. Братья. И до сна было так. Многим обидчикам по чердаку настучал бы. Против того, кому не настучал, тоже бы поднялся. Потом, конечно, упал, но снова и снова вставал бы, пока мог. Теперь по-другому. Будто не просто старший брат, а «очень старший».