Ошибка волхва

Предисловие. Ссора

В это утро Перун поссорился с женой, приревновав её к Велесу.

Прекрасная Дива-Додола, богиня благодатного дождя, плодородия и молодости, по своей натуре была своенравной. Не случайно она покровительствовала девушкам, их забавам, песням, играм, гаданиям и тайнам. И потому она частенько забывала о том, что Перуна страшатся все остальные боги, считая его лишь своим мужем, которому когда-то пришлось добиваться её расположения и согласия выйти за него замуж. Она не стала оправдываться перед ним, и Перун ушёл от неё, будучи вне себя от ярости.

Как всегда, когда он был зол, по всей земле оглушительно гремел гром, сверкали молнии, поджигая леса, бурные реки выходили из берегов, затопляя равнины и смывая человеческие жилища. Но всего этого ему было мало. Он должен был на кого-то излить своё раздражение.

Однако Перун не знал, кого выбрать в жертву. Поэтому он призвал Индру, которого считал не только своим помощником, но и соратником после того, как тот помог ему одолеть Скипер-Змея, ужасное чудовище, порождённое самой тьмой и лишённое живой души.

- Меня перестали уважать, - пожаловался Перун. – Жена дерзит, Велес крадёт мой скот, люди всё реже приносят мне жертвы и почти не курят фимиам. Я предвижу, что скоро даже милая старушка Дрёма начнёт исподтишка смеяться надо мной. И будет нашёптывать засыпающим людям на ухо, что я уже не воин, а пастух. И что тогда делать?

Иссечённое шрамами лицо Индры оставалось невозмутимым. Старый воин был мудр и хладнокровен, не случайно другие боги доверяли ему своё священное оружие, чтобы Индра прятал его в одному ему известном тайнике. Иногда боги бывали импульсивны и вспыльчивы, не могли совладать с собой. И эта предосторожность уберегла многих из них от безрассудных поступков, в которых они позже могли раскаяться. Но сейчас Индра знал, что если начать возражать Перуну, то будет только хуже. Поэтому он молчал, выжидая, когда Перун выплеснет свой гнев и успокоится. Так всегда было прежде.

Однако сегодня невозмутимость и молчание Индры только сильнее распаляли Перуна. Метнув молнию в заснеженную верхушку горы, зябко кутающуюся в облака, бог-громовержец прогрохотал:

- Мне нужна война, Индра! А лучше сразу несколько. Пусть потоками льётся кровь, гибнут армии, исчезают с лица земли государства и народы. Только это может унять мою досаду.

И уже намного тише, едва слышно, он с горечью вымолвил:

- И примирить с мыслью, что Дива-Додола любит меня уже не так сильно, как прежде.

- Как скажешь, повелитель, - покорно сказал Индра, который и сам всегда был не прочь повоевать при случае. – То, что ты желаешь, легко осуществить.

- Вот как? – не смог скрыть удивления Перун, в отличие от своего помощника редко общавшийся с людьми. – Ты в этом уверен?

Индра кивнул.

- Люди предпочитают войны переговорам, - убеждённо проговорил он. - Убивать им проще, чем мирно беседовать. Надо только подкинуть в их головы мысль, что война – это единственное средство, которое у них осталось для достижения своих целей.

- Это нелепо, - буркнул Перун. – Но мне по душе.

- И в этом нам как раз может помочь старая перечница Дрёма, - жёстко проговорил Индра, который недолюбливал добрую старушку с мягкими, ласковыми руками, воплощавшую в себе умиротворение ночи. – Своё сновидение человек примет за волю богов, и не станет ему противиться. Или он решит, что это его собственная идея, порождённая долгими раздумьями. Но результат один.

- Хорошо, - нетерпеливо махнул рукой Перун. – Мне всё равно, как ты это сделаешь. Но учти – я долго ждать не буду. Война мне нужна немедленно!

- Война начнётся быстрее, чем ты успеешь глазом моргнуть, - сказал Индра. – И не одна, как ты того желал, повелитель.

Он почтительно поклонился и ушёл.

Индра не солгал и безукоризненно исполнил приказание. В одно мгновение, если считать по небесному времени, люди прервали свои мирные дела и, к вящей радости Перуна, начали воевать между собой, славя его и призывая себе на помощь. И вскоре бог-громовержец начал думать, что уже к концу этого дня его раздражение уймётся, и он даже сможет простить свою строптивую, но обожаемую жену, красавицу Дива-Додолу…

Но небесное время отличается от земного. Для богов прошлое, настоящее и будущее человечества заключено в моменте. Один их день или час или минута для людей длится тысячу лет, а, быть может, и дольше…

Глава 1. От отчаяния к надежде

После того как княжеская дружина выступила в военный поход на Новгород, городище заметно обезлюдело. Как следствие, захирела торговля. Теперь мало кто заходил в лавки купца Доброжира, где он продавал пушнину, включая наиболее ценные меха куницы и белки, а также не менее дорогой воск, из которого делали свечи для освещения теремов. Иссяк главный источник его доходов. Намного реже горожане стали покупать кожу и льняные ткани, не говоря уже об оружии и кольчугах. Даже экзотические заморские товары – шёлковые ткани, доставляемые из самой Византии, восточные приправы и пряности, вино в дивных амфорах, - не пользовались спросом.

И только отец Неждан, представлявший в своём лице Православную церковь, покровительствующую русским купцам, а заодно контролирующую их честность, заходил, как прежде, несколько раз на дню, дотошно проверяя правильность весов и мер. Уходил он, как правило, не с пустыми руками. Доброжир щедро оделял его мёдом и воском, не столько жертвуя на нужды церкви, сколько оплачивая аренду подвальных помещений храма, в которых он хранил свой товар, а заодно и всю торговую документацию. Несмотря на то, что по вере своей он был язычником, купец хорошо понимал, что лояльность церкви дорогого стоит, особенно когда ведёшь торговые дела не только с Киевом и Новгородом, крупнейшими центрами международной торговли, но и напрямую с Европой, Скандинавией, Средней Азией и арабскими странами.

Каждый вечер Доброжир подсчитывал убытки, к которым он, тяжко вздыхая, относил и неполученную прибыль с продажи товаров. И только мысль о том, что рано или поздно княжеская дружина, захватив и разграбив Новгород, вернётся с богатой добычей, и всё возвратится на круги своя, помогала ему преодолевать уныние и подпитывала надежду на будущее. Немалую роль в этом играло и предвкушение скорой трапезы.

Возвращаясь домой из торговых рядов, где он проводил весь день, купец Доброжир любил вдосыть, до отвала, поесть. Он был высок ростом и дороден телом, даже немного тучен, но своё пристрастие к обильным трапезам оправдывал не этим, а неустанными трудами и заботами. Поглаживая себя по объёмистому животу, Доброжир часто благодушно приговаривал: «Кто усердно трудится, тот и сыт по заслугам». Желающих оспорить это утверждение на вид могучего, сродни былинным богатырям, купца, как правило, не находилось.

И в этот вечер, как обычно, стол в его тереме ломился от яств. В большой серебряной чаше дымилась каша из сарацинского пшена с мясом, щедро приправленная конопляным маслом. Добавленный в кашу мёд придавал ей особенный аромат. Вокруг чаши, словно малые суда, обступившие флагманское судно, теснились многочисленные металлические блюда, полные дичи, запечённых кур, разной рыбы, икры, красной и чёрной, пирогов с мясной начинкой, расстегаев и кулебяк. В высокие оловянные кубки был налит медовый взвар с добавлением корицы и мускатного ореха. Всё свидетельствовало о том, что домочадцы хозяина ждали и постарались на славу, чтобы угодить ему. Казалось, самый притязательный вкус не смог бы найти к чему придраться. Однако Доброжир, войдя в горницу и окинув взглядом украшенный искусной резьбой массивный дубовый стол, заставленный блюдами и чашами, нахмурился.

- Яромила! – крикнул он так зычно, что в окнах задрожали слюдяные пластины, скреплённые металлическими плашками.

Однако ему пришлось подождать, прежде чем в горницу вошла дебелая чернавка с красными, как спелое яблоко, тугими щеками. Приглядевшись, можно было заметить, что покрасневшими были и белки её глаз и даже кончик носа. Судя по этим признакам, а также по припухшим векам, женщина только что плакала, вытирая глаза концами наброшенного на голову платка. Вероятно, именно поэтому она не сразу откликнулась на зов хозяина, испытывая его терпение, а сейчас стояла, опустив голову, и молчала из опасения, что её может выдать предательски дрожащий голос. Однако разгневанный Доброжир не заметил ничего этого и сурово спросил, показывая на стол:

- А где овсяный кисель?

Овсяный кисель был любимым напитком его дочери, которая после смерти жены стала для купца единственной в жизни радостью и отрадой. Обычно и сама Добродея встречала отца уже на пороге горницы и неизменно трапезничала с ним, заботливо подкладывая ему на тарелку самые лакомые кусочки и слушая его обстоятельный пересказ событий минувшего дня. Но сейчас её не было, как и кубка с киселём. И это так поразило Доброжира, что он растерялся и только потом спросил о том, что его волновало по-настоящему:

- И почему я не вижу самой Добродеюшки, моей обожаемой дщери?

Некоторое время в просторной комнате, украшенной цветастыми плетёными ковриками на полу и искусно вырезанными по стенам картинами, сюжетами которым служили различные звери и птицы, царило гнетущее молчание. Потом чернавка глухо ответила:

- Она занята.

- И каким же таким важным делом занята Добродея, что не может выйти к своему тятеньке? – спросил до крайности изумлённый купец, не зная, как ему реагировать на подобное известие.

Яромила протяжно всхлипнула, не сдержавшись, и горестно проговорила:

- Шьёт погребальную одежду.

Услышав это, Доброжир почувствовал, что ноги отказываются служить ему, и, чтобы не упасть, он опустился на деревянную лавку, едва не переломив её своей тяжестью. Переведя дух, он только и смог вымолвить:

- Для кого?

- Для кого же ещё? – с удивлением посмотрела на него чернавка. – Знамо, что для себя. Аль позабыл ты, батюшка, что на днях потеряла она свово суженого, славного витязя Ратибора?

Как мог Доброжир забыть о том, что принесло его любимой дочери великое, неиссякаемое горе! Не только он, но все в городище знали, что Ратибор, пренебрегая старинными преданиями и суеверием, вошёл в пещеру в горе, называемую Перст Чернобога, тем самым прогневав мстительного языческого бога. Разозлившись, Чернобог сотряс гору, вызвав каменную лавину. И Ратибор оказался погребённым навеки в ужасной гробнице. Об этом поведал старый ратник Тишило, посланный княжеским воеводой Гостомыслом на поиски пропавшего Ратибора. Сам Гостомысл сообщил эту печальную весть его дочери перед тем, как уйти со своей дружиной в поход на Новгород, оказав ей невиданную честь. Но если бы Доброжир мог, он отказался бы от этой чести и вычеркнул бы из летописи жизни тот злосчастный день, когда его невинная Добродеюшка встретила Ратибора и полюбила добра молодца на свою беду…

- Так ведь не были они венчаны, - обескураженно проговорил Доброжир. – Не жена она Ратибору, чтобы носить по нему траур.

- Вот сам и скажи ей это, батюшка, - посоветовала, сморкаясь в кончик платка, Яромила. – Меня она и слушать не хочет. Я ей уж и то говорила, что сорок дней родственники покойного носят то платье, в котором их застало известие о его смерти, и только потом одеваются в траурные одежды. А она немедля потребовала домотканую материю, чтобы сшить рубаху с длинными рукавами и сарафан белее снега. Похоронить же себя велела в наряде невесты…

Голос чернавки пресёкся, и она, перестав сдерживать себя, зарыдала в голос, при этом жалобно причитая, словно Добродея уже лежала в могиле.

- Ай-ай, и пошто ты нас покидаешь, зоренька красная! Открой свои ясные глазоньки, взгляни на батюшку, горем убитого, на меня, горемычную…

Доброжир подскочил с лавки так резво, словно та вдруг превратилась в огнедышащую раскалённую печь.

- Цыть, дурища! – гаркнул он, погрозив чернавке огромным кулаком. – Вот я тебя ужо!

Перепуганная Яромила перестала причитать, но продолжала громко всхлипывать, глядя на купца бессмысленными и покорными коровьими глазами, из которых нескончаемым потоком лились слёзы.

- Где Добродеюшка? - спросил купец уже совсем не грозно, устыдившись своего беспричинного гнева. Яромила прислуживала его дочери с малолетства, заменив ей мать, умершую при родах. И её горе было неподдельным и не менее сильным, чем если бы она и в самом деле сама родила Добродею. Доброжир знал это и примирительным тоном попытался загладить свою невольную гневную вспышку, вызванную страхом за дочь. Самолюбие не позволяло ему просить прощения в открытую.

- Знамо, в светлице своей, - ответила чернавка, горестно вздыхая. И напутствовала его: – Иди, батюшка, вразуми кровиночку нашу своим отеческим словом!

Доброжир вышел из горницы и по лестнице, ступени которой скрипуче прогибались под его ногами, поднялся на второй этаж терема, где находилась комната Добродеи. Оказавшись перед дверью, он немного помешкал, а потом тихонько приоткрыл её. Картина, которую он увидел, поразила его сильнее, чем слова чернавки.

По желанию Добродеи в стенах комнаты было прорублено много окон, и обычно в ней было очень светло. Поэтому её и называли светлицей. Но сейчас ставни на всех окнах были закрыты, и горела всего одна восковая свеча, едва рассеивающая мрак. Сама Добродея сидела на полу с кусками домотканой материи серо-коричневого цвета на коленях, которые она сшивала большой иглой с продетой в ушко льняной ниткой, превращая в траурный наряд. Работа была не такой простой, как могло показаться несведущему человеку. Традиции предписывали, чтобы нить не делала узлов, а саму ткань не разрезали ножницами, а разрывали. Это требовало непомерных усилий от девицы, непривычной к тяжёлой физической работе, которую до этого за неё всегда делала услужливая чернавка. Но Добродея старалась изо всех сил, не взывая о помощи. Это была пышнотелая девушка небольшого роста, чью внешность исказило горе, набросив мрачную уродующую тень на обычно миловидное личико. Заплетённые в косы светлые волосы девицы скрывал тёмный платок, старивший её.

Доброжир едва узнал свою дочь и, поражённый её новым обликом, тихонько простонал, не сдержавшись. Услышав его стон, Добродея подняла голову от шитья и впервые в своей жизни не улыбнулась, увидев отца. На мгновение Доброжиру показалось, что из глубины её глаз на него смотрит сама Мара, богиня смерти и покровительница ткачества. Он содрогнулся от ужаса, прошептал: «Храни меня Перун!» - и жуткое видение исчезло.

- Что ты делаешь, доченька? – робко спросил Доброжир, чувствуя непривычное смущение и не решаясь обнять и поцеловать дочь, как он это делал всегда раньше.

- Шью себе обнову, тятенька, - безжизненным голосом ответила Добродея и снова склонила голову над тканью.

- Какая же это обнова? – недоумённо возразил Доброжир. – Это скорее погребальный саван.

- Скоро он мне пригодится, - спокойно сказала девица. – И тебе не надо будет ни о чём беспокоиться.

На мясистом лице купца выступили крупные капли пота. А из глаз потекли невольные слёзы.

- Не говори так, доченька, - попросил он почти жалобно. – Тебе ещё жить да жить.

- А зачем? – равнодушно произнесла она. – В Нави мне будет лучше. Ведь ты же хочешь, тятенька, чтобы твоя дщерь была счастлива?

- Но живой! – запротестовал Доброжир. – Я не хочу, чтобы ты переселилась в Навь. Зачем тебе это?

- Ведь там, в загробном мире, я встречусь со своим суженым и снова обрету счастье, - пояснила Добродея, и впервые тень улыбки тронула её губы.

- А если не встретишь? – спросил Доброжир, содрогнувшись от мертвящей улыбки дочери.

- Тогда я попрошу тамошних обитателей указать мне дорогу в блаженную страну Ирий, где произрастает Мировое древо, исполняющее желания. И умолю его свести меня с Ратибором, где бы он ни находился. А после мы, взявшись за руки, будем вместе ждать перерождения в новых телах, чтобы осуществить то, что нам не удалось - соединить свои судьбы в мире живых.

Добродея говорила, и её бледные щёки окрашивались в бледно-розоватый цвет, а мясистое лицо Доброжира, наоборот, приобретало землистый оттенок. Он видел, что его дочь уже всё решила для себя и отговаривать её бесполезно. Если только он сам не придумает такого, что развернёт её мысли и желания в противоположную сторону…

- Но я не это имел в виду, когда спрашивал, - сказал он. – А вдруг Ратибора совсем нет в Нави, и он всё ещё находится в нашем мире? В мире живых, в Яви.

- Но как такое может быть? – поразилась Добродея. – Ведь ты сам, тятенька, слышал, что говорил княжеский воевода!

- Мало ли что баял Гостомысл! – пренебрежительно отмахнулся купец. – Он и передавал-то это со слов старого болтуна Тишило. А разве тому можно верить? Старик уж из ума давно выжил. Лепечет что ни попадя. Сам-то он мёртвого Ратибора не видал. Видел только засыпанный камнями вход в пещеру.

- Так ты думаешь…, - недоверчиво спросила Добродея, но свет надежды уже вспыхнул в глубине её глаз. – Что Ратибор мог выжить?

- Да запросто, - беспечно заявил Доброжир. – Такой удалой молодец нигде и никогда не пропадёт! Надо только подождать, пока он найдёт другой выход из пещеры и вернётся в городище.

- А если нет другого выхода? – горестно вздохнула Добродея, и её глаза снова потухли. – И Ратибор оказался замурован в пещере, где его ждёт неминуемая гибель от голода и жажды. Нет уж, лучше сразу...

Доброжир не знал, что на это сказать. Ему не приходило в голову никакого разумного возражения. Он был согласен с дочерью – если суждена смерть, то лучше мгновенная, чем долгая и мучительная. Однако он не хотел, чтобы Добродея укрепилась в этой мысли. Еще этого не хватало! Начнёт с Ратибора, а закончит собой…

Неожиданно сама Добродея пришла ему на помощь.

- А если обратиться за помощью к богам? – спросила она с таким видом, будто эта только что пришедшая ей в голову мысль поразила её саму. – Яромила мне говорила, что Бог отца Неждана милостив к людям, и если к Нему обратиться с просьбой, то Он исполнит её, и для этого вовсе не надо переселяться в Ирий. А что, тятенька, если я попрошу Его вывести Ратибора из пещеры в горе? Как ты думаешь, Он снизойдёт к моей молитве?

- Бог отца Неждана? – уничижительно произнёс купец. – Это тот, который себя-то не смог спасти, и его распяли на кресте? Где уж ему спасать других! Нет уж, если понадеяться на богов, то надо обращаться к самому могущественному из них. А более могучего, чем Перун, никого нет. Во всяком случае, я не знаю такого. Но мне ведомо, что если кто и может совладать с Чернобогом, то лишь он.

- Тятенька! – почти взмолилась Добродея, откладывая материю в сторону и вставая. – Давай обратимся к Перуну! А вдруг он спасёт Ратибора?

Доброжир слишком поздно понял, куда его завела собственная бездумная словоохотливость. Он хотел увести дочь от мыслей о смерти, а привёл её, возможно, к более худшему. Если боги и исполняют желания людей, то требуют за это непомерно большую плату. В прошлом он сам, отчаявшись, обратился к богине Мокоши с просьбой. И та позволила его жене зачать ребёнка, но взамен взяла жизнь самой роженицы, и с тех пор он вдовствует. Чем придётся расплатиться Добродее? Купец содрогнулся при этой мысли.

Однако, когда дочь подошла к Доброжиру и с трогательной мольбой посмотрела в его глаза, он понял, что не сможет ей отказать. То плохое, что могло случиться, находилось в отдалённом будущем, а спасать Добродею нужно было сейчас, или он навсегда её потеряет. И потом всю оставшуюся жизнь будет корить себя за то, что испугался и даже не попытался уберечь свою дщерь от смерти. А что может быть ужаснее смертных объятий Морены? Он готов пожертвовать собой, чтобы его дочь избежала их…

- Будь по-твоему, доченька, - сказал купец с тяжким вздохом. – Но для этого нам нужен жрец Перуна. – И он с затаённой надеждой спросил: - Быть может, я встречусь с ним без тебя?

- Нет, я с тобой, тятенька, - решительно заявила Добродея. – Ты не можешь мне это запретить. А если жрецу нужно будет что-то узнать о Ратиборе, а ты этого не ведаешь?

- Тогда переоденься для верховой езды и спускайся во двор, - сказал Доброжир, поняв, что ему не удастся отговорить дочь, незачем даже и пытаться, теряя время. Если Ратибор действительно ещё жив, то каждая минута была на счету. Слишком много времени прошло с того дня, когда он стал жертвой гнева Чернобога. И если Ратибор умер от голода и жажды, то вернуть его из Нави в Явь не в силах будет сам Перун…

Добродея не заставила себя ждать, быстро сменив рубаху из дорогой ткани на платье из льна с широким подолом, который не сковывал движения при езде верхом. Волосы она скрыла под повойником, а поверх полотняной шапочки надела вышитый жемчугом шёлковый платок, называемый убрус, длинные концы которого спускались на её спину. На ноги она надела сапоги без каблуков и с невысокими голенищами из цветной кожи, также украшенные жемчугом. Доброжир, уже сидевший на гнедой лошади, а другую, серебристо-вороную, державший в поводу, с затаённой гордостью оглядел дочь. Этот наряд был одновременно и практичным, и богатым, не позволяя спутать её с простой крестьянкой.

Купец не узнавал свою дочь. Это была уже не та привычная ему Добродея, что не ходила, а плыла, как лебёдушка по воде, и с посторонними говорила тихо, не поднимая глаз. В одночасье она будто переродилась или, что было вернее, превратилась из девочки в женщину. Это и забавляло, и пугало его, и вызывало щемящую грусть. Доброжир вдруг понял, что при любом исходе этой экспедиции в прошлое возврата больше нет. У его дочери есть только будущее, которое неотделимо от её суженого Ратибора. Или смерть, которой она сама предпочтёт безрадостную жизнь без любимого человека.

Легко вскочив в седло, Добродея звонко крикнула:

- Я готова, тятенька!

И они понеслись вскачь по узким улочкам городища по направлению к городским воротам, поднимая за собой густые клубы пыли. Когда пыль оседала на землю, то всадников уже не было видно, словно они были призраками.

Глава 2. Перунов день

Два коня, один красновато-рыжей масти с чёрными хвостом и гривой, а второй ослепительно чёрный, с гривой и хвостом светло-пепельного цвета, вихрем спустились с холма, на котором теснились простые избы и расписные терема городища, окружённого высокой бревенчатой стеной. Они поскакали, высекая подковами искры о придорожные камни, по просёлочной дороге, словно стремясь доскакать до слепящего глаза багрового шара прежде, чем тот скроется за лазурной кромкой горизонта, погрузив мир во тьму и превратив все надежды в несбыточные иллюзии.

Дорога, пролегавшая вдоль реки, своими прихотливыми изгибами напоминавшей ползущую в траве змею, вела к горе, вершина которой была похожа на каменный палец. И чем ближе была гора, тем медленнее скакал гнедой конь, то ли изнемогая под тяжестью своего тучного всадника, то ли потому, что тот помимо своей воли натягивал поводья, сдерживая бег. И когда серебристо-вороной конь, несущий на себе крошечную юную женщину, поравнялся с ними, мужчина, показывая на гору, прокричал, чтобы быть услышанным:

- Это и есть Перст Чернобога, проклятое место! Ещё не поздно повернуть назад, Добродея!

Но девушка, упрямо склонив голову к развевающейся по ветру гриве коня, проскакала мимо, ничего не ответив. И её спутник, прежде бывший проводником, тяжко вздохнув, в сердцах ударил своего коня плёткой, словно тот в чём-то провинился, и последовал за ней. Вскоре они поравнялись, и дальше уже скакали рядом, не отставая, но и не опережая друг друга, будто ведомые одной судьбой.

Гору окружал дремучий лес. Дорога, вильнув от реки, начала огибать его, словно не решаясь войти в чащу, где запросто можно было заблудиться и пропасть. Только самый отчаянный или отчаявшийся человек рискнул бы пойти напрямик через кишащие дикими зверями заросли, где царил вечный сумрак. Однако всадники не вняли голосу благоразумия и не последовали дальше по проторенному пути. Натянув поводья, они остановили коней и спешились.

- Дальше мы пойдём пешком, - сказал Доброжир. И, опережая вопрос дочери, слегка раздражённо пояснил: – Лошади сквозь заросли не пройдут, только шкуру попортят.

- Хорошо, тятенька, - ласково ответила Добродея, словно пытаясь покорным видом и тоном загладить свою недавнюю вину непослушания. Она ещё не привыкла к тому, что безграничная до этого дня власть отца над ней закончилась, и тот сам признал это, когда уступил настоянию дочери и позволил ей сопровождать его в путешествии к горе, одно упоминание о которой вызывало суеверную дрожь у жителей городища.

Они привязали коней, чтобы те не убежали, к одиноко растущей на опушке лиственнице, и вошли в лес. Почти тотчас кроны деревьев сомкнулись над их головами, превратив ясный вечер в непроглядную ночь, которую освещали только пульсирующие жуки-светляки и фосфоресцирующие грибы, кучно облепившие гнилые пни. Казалось, нельзя было и шага ступить, чтобы не напороться на торчащий сук, или не споткнуться о поваленное дерево, или не упасть в овраг. Однако Доброжир шагал уверенно, словно он уже не раз бывал здесь прежде, и эта местность была ему хорошо знакома. Добродея шла, цепко держась за его руку, ни о чём не спрашивая и ни на что не жалуясь. Ей было страшно и одновременно любопытно, эти два противоположных чувства соперничали между собой в её душе, то беря верх, то уступая противнику. Сама же она во всём доверилась отцу и положилась на Мокошь, богиню судьбы, которая до недавнего времени была к ней всегда благосклонна.