Видения волхва

Пролог. Кровавая луна

Чёткие, будто вырезанные на камне, очертания деревьев расплылись, а затем растворились в подступивших сумерках. Бледно-жёлтая луна на фоне низко нависшего над землёй хмурого неба стала ярче и, словно обретя недостающую ей прежде силу, прочертила трепещущую серебристую дорожку по зеркальной глади небольшого лесного озера. Чёрная, как смоль, вода дрогнула, разошлась расширяющимися кругами, и из глубины на поверхность без единого всплеска выплыла молодая женщина.

Изгибаясь всем телом, словно она была не человеком, а рыбой, женщина доплыла до огромного валуна, который, наполовину уходя в воду, лежал на берегу озера. Забралась на него. Села, обхватив колени руками, будто пытаясь согреться либо скрыть свою наготу. И в этой позе застыла, незряче глядя на луну в небе. Её глаза были подёрнуты, словно болотной ряской, бледно-зеленой поволокой, а лицо, обрамлённое волосами зеленоватого оттенка, казалось неестественно бледным. Её тело не имело ни малейшего изъяна и могло быть названо сторонним наблюдателем произведением искусства, сотворённым в минуту творческого вдохновения самой природой. Но, вглядевшись внимательнее, этот самый наблюдатель сказал бы, что она обольстительна и отвратительна одновременно, если только эти два понятия совместимы, когда речь идёт о молодой и красивой женщине.

Однако никто не мог видеть её на берегу затерянного посреди дремучего леса озера, за исключением диких зверей и ночных птиц. А самой женщине было, очевидно, совершенно безразлично, какое впечатление она производит на окружающих. Она не сводила глаз с луны и тихо то ли произносила, то ли напевала слова, полные тоски и отчаяния:

– Не надо, прошу, не надо,

Все впустую: слова и слезы.

Жизнь бесцельна и безотрадна,

В сорняки прорастают грезы…

Казалось, что даже звери затаились, а птицы примолкли, прислушиваясь к ней. Ветер уже не шелестел листвой деревьев. Вода не плескалась в озере. Только одинокий дрожащий голос тоскующего живого существа поднимался к небу, тревожа тишину и пробуждая печаль.

Будто поддавшись меланхолическому настроению, желтоватая луна начала темнеть, постепенно приобретая красноватый оттенок. Она словно медленно наливалась кровью. Менялся цвет и лунной дорожки на озере, превращаясь из серебристого в бурый, как будто благородный металл на глазах ржавел, соприкасаясь с водой. Когда луна окончательно превратилась в кровавую рану, зияющую в небе, это произвело впечатление даже на саму женщину, которая до этого, казалось, не замечала изменений в природе. Её голос стих, оборвавшись на самой высокой ноте, будто оборвалась невидимая струна. В неподвижных чертах лица отразилось подобие страха, а болотная ряска в глазах запылала отражённым лунным пламенем. Молодая женщина соскользнула с камня и без всплеска ушла под воду, скрывшись в спасительной для неё глубине озера.

Весь подлунный мир затих и притаился. Только кровавая луна, его всевластная повелительница, безмолвно и угрожающе взирала с неба на землю, предвещая беды и несчастья своим подданным…

Глава 1. Знамение

сбывается

В комнате, служившей в Усадьбе волхва кабинетом хозяина и одновременно библиотекой, стоял крепкий, устоявшийся от времени, дух старых книг. Грубо выструганные из дерева самодельные полки заполняли массивные фолианты вперемешку с небольшими, в половину машинописного листа и даже меньше, изданиями, многие из которых, казалось, могли рассыпаться в прах при малейшем прикосновении. Встречались книги, написанные от руки. Буквы в них почти стёрлись от времени и плохо читались. Было невозможно понять, сколько веков назад их написали, а иногда даже и то, на каком языке. Некоторые из этих языков считались вымершими. По соседству стояли книги на иностранных языках – «Arbatel De Magia Veterum», «Pseudomonarchia Daedonum», «Liber Juratus Honorii», и с древнеславянской вязью – «Воронограй», «Куроглашенник», «Птичник», «Сновидец», «Мысленник», «Звездочетие». Было заметно, что одними часто пользовались, а другие покрывал густой слой пыли. Это выдавало предпочтение, которое оказывалось тем или иным книгам.

За таким же, как и книжные полки, самодельным столом сидел сам хозяин Усадьбы волхва, Олег Витальевич Засекин, он же – жрец Велеса по имени Горыня. Это был молодой ещё человек, которого старили густая окладистая борода и длинные, спадающие на плечи волосы, придававшие ему не по годам благообразный и степенный вид. Одет он был в простую посконную рубаху, сшитую из домотканого холста, без вышивки и с несколькими пуговицами на вороте. Ткань, изготовленная из конопли, была более грубой, чем льняная, но намного прочнее.

В этот вечер Олег читал «Волховник», старинный фолиант в кожаном переплете с медными, позеленевшими от времени уголками и такой же застежкой в виде медвежьей лапы. Расстегнув пряжку, скрепляющую переднюю и заднюю стороны кожаной обложки книги, он медленно перелистывал тяжелые страницы, покрытые витиеватой старославянской вязью и картинками. Буквы, соединяясь одна с другой, связывались в непрерывный орнамент, картинки были нарисованы от руки. Читая надписи, Олег безмолвно шевелил губами, а иногда повторял их вслух. Казалось, он что-то упорно искал и не мог найти. Его отвлекал громкий вороний гай, доносившийся со двора дома и проникавший в комнату даже сквозь закрытое окно. В светлых сумерках было видно, как вороны суматошно летают над домом. Обычно они сидели на крыше, наблюдая за окрестностями, и лишь изредка каркали, переговариваясь или окликая друг друга.

– Велес бы побрал этих неугомонных птиц! – произнёс Олег с досадой. – И чего они так сегодня раскричались? Вот наложу на них заклятие немоты, тогда будут знать, как мешать жрецу языческого бога!

Но он явно не собирался выполнять свою угрозу, поскольку даже не стал открывать главу «Воронограй», в которой описывались приметы и гадания по крику воронов и ворон, их язык и обычаи, а также то, как можно получить безграничную власть над этим беспокойным и свободолюбивым птичьим племенем. Вместо этого Олег закрыл книгу, скрепил её медной медвежьей лапой и поставил фолиант на привычное место на книжной полке. После этого он вышел из библиотеки, с порога на прощание бросив взгляд сожаления на книги, чтение которых было его любимым вечерним времяпрепровождением.

Выйдя, Олег остановился в замешательстве, не зная, куда пойти – в спальню, где давно уже безмятежно почивала его жена, или на кухню, где, в чём он не сомневался, находился единственный человек, который мог открыть ему причину непривычного вороньего переполоха, помешавшего в этот вечер его занятиям. Если, конечно, Тимофея можно было назвать человеком, в чём Олег иногда сильно сомневался. Подумав, он направился на кухню. Любопытство пересилило, тем более что спать ему всё равно ещё не хотелось.

Значительную часть кухни занимала русская печь, на которой независимо от времени года предпочитал спать Тимофей, устроив себе здесь уютную лежанку из одеял и подушек. Поэтому печь протапливали даже летом, в самые жаркие дни. Но Тимофею это было нипочём. Заросший с головы до ног густыми вьющимися волосами, так что даже крошечного личика его было невозможно рассмотреть из-за ниспадающего на плечи шелковистого водопада, он нежился в этом тепле, уверяя, что «жар костей не ломит, вон души не гонит», а вот от холода и сырости его старые косточки начинают «ныть» и не дают ему «ни житья, ни покоя». Всем домочадцам приходилось мириться с капризом старика, тем более что лето пролетало быстро, а зима с её холодами длилась долго. И не было ничего лучше на свете, чем горячая русская печь, когда за окнами трещат лютые морозы. Вечерами все собирались на кухне, а Тимофей, благодушествуя, попивал чай из большого серебряного самовара, который кипел на столе с утра до вечера, и рассказывал байки из своей прошлой жизни, зачастую казавшиеся фантастическими, но от этого не менее интересными.

Однако в этот вечер всё было иначе, в чём Олег с удивлением убедился, войдя в кухню. Самовар стоял на столе остывший, а Тимофей сидел, свесив ноги, на холодной печи, и весь его понурый вид выражал скорбь и даже страх. Это было так непохоже на старика, что Олег поразился до глубины души и сильно забеспокоился.

– Что с тобой, дружище? – воскликнул он. – Уж не заболел ли ты?

Тимофей с укоризной посмотрел на него и даже качнул косматой головой, будто осуждая за подобное предположение. Но промолчал, словно ему было тяжело говорить. Олег встревожился ещё сильнее. Обычно Тимофей был разговорчив, иногда даже слишком, и приходилось прибегать к разного рода невинным хитростям, чтобы прервать нескончаемую нить его повествования, при этом не обидев его. Болтливость старика даже вошла в поговорку между домочадцами, и до этой минуты Олег и подумать не мог, что внезапная молчаливость Тимофея может вызвать у него тревогу.

– Тогда в чём дело? – продолжал настойчиво расспрашивать он. – Я никогда тебя таким не видел!

– А ты в окно нынче зрил? – наконец нарушил молчание Тимофей. Голос у него был ещё более жалким, чем вид.

– А как же, – утвердительно кивнул Олег.

– Ничего не заметил?

– Всё как обычно, – подумав, ответил Олег. – Если не считать ворон. Какие-то они нынче беспокойные. Ты не знаешь, что с ними случилось?

– И верно, слеп человек, – сокрушённо произнёс старик. – Беду не узрит, пока об неё не спотыкнётся. Какой же ты жрец Велеса, если знамений его не видишь?

– Это вороны-то – знамение? – искренне удивился Олег. – Добро бы ещё библейский пылающий куст либо огненный столп от земли до неба наподобие того, который в тысяча сто каком-то там году видели монахи Печерского монастыря. Вот это я понимаю – знамение! Или тот же светящийся крест над Московским Кремлём, увиденный в январе одна тысяча пятьсот восемьдесят четвёртого года Иваном Грозным. Царь-батюшка так впечатлился, посчитав это видение предзнаменованием своей смерти, что вскорости действительно помер. А ты говоришь – вороны! Даже обидно. Мол, по Сеньке и шапка? Кому – огненный крест, а кому и ворон достаточно?

Олег шутил, чтобы приободрить старика. Но тот даже не улыбнулся, наоборот, стал еще более хмурым.

– Личное знамение желаешь? – язвительно спросил старик. – Для себя одного? Так ты ведь не венчанный царь всея Руси, и даже не князь, как твой предок Всеслав Полоцкий. Будь скромнее, спесивый отрок!

– Как сказал бы по этому поводу наш местный батюшка, отец Климент, «имеющий уши – да услышит, имеющий глаза – да увидит, имеющий разум – да осознает», – не обиделся Олег, радуясь тому, что ему удалось наконец разговорить старика и тем самым отвлечь его от тревожных мыслей. – Обещаю исправиться и впредь быть смиреннее. – Скрыв улыбку, он с самым серьёзным видом спросил: – Так что всё-таки с воронами не так? О каком знамении речь?

– Кровавая луна, – коротко произнёс Тимофей и смолк, выжидательно глядя на Олега, будто пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова.

– Так это ты о нынешнем лунном затмении? – с облегчением снова улыбнулся Олег. – Это оно тебя и наших ворон так встревожило?

– Жаль, что тебя оно оставило равнодушным, – обвиняющим тоном сказал Тимофей.

– Так ведь волноваться нет причины, – попытался успокоить его Олег. – Событие довольно заурядное и не такое уж редкое. Объясняется оно преломлением и рассеянием солнечного света атмосферой Земли. Проще говоря, наша планета пару часов назад встала между солнцем и луной. И тень, отбрасываемая Землёй, упала на её спутник. В результате лунный диск приобрёл необычный красноватый оттенок, который так пугает невежественных людей, мало сведущих в астрономии…

– Ты мне ещё скажи, что Луна в данный момент находится в созвездии Водолея, постепенно приближаясь к созвездию Рыб, – ехидно проговорил Тимофей. – А я, лапоть неучёный, послушаю. Может, и понаберусь от тебя уму-разуму на старости лет.

Олег поразился тому, что старик настолько хорошо разбирается в астрономии, и даже хотел похвалить его за это. А потом сообразил, что дело нечисто. Он сам собирался сказать то же самое, причём слово в слово, Тимофей опередил его всего на мгновение. В подобные совпадения Олег не верил. Тем более что он хорошо знал Тимофея.

– Опять ты мои мысли читаешь, – возмутился он. – А ведь обещал этого не делать! Велесом клялся.

Старик заметно смутился.

– Так ведь обстоятельства вынудили, – попытался он оправдаться. – Тебе сие не ведомо, а я хорошо помню, как без малого тыщу лет тому назад перед битвой на реке Немиге взошла кровавая луна. И твой предок, князь Всеслав Полоцкий, потерпел жестокое поражение от князя Святослава, так что ему даже пришлось бежать с поля боя. Но вскоре его схватили вороги, заковали в кандалы, доставили в Киев и бросили в поруб, выстроенный из брёвен в земляной яме, в котором не было даже дверей. В этой темнице князюшка провёл четырнадцать месяцев, не имея возможности ни стоять в полный рост, ни лежать вытянувшись. А еду и воду ему подавали сквозь узкое щелевидное оконце раз на дню. – Голос старика дрогнул. – Просто ужас! До сего дня как вспомню, так дрожу, словно лист на ветру.

– И за что ему была такая кара? – сочувственно спросил Олег. – Это как же надо провиниться, чтобы тебя обрекли на подобные муки!

– Незадолго перед этим Всеслав Полоцкий захватил Великий Новгород и разграбил новгородскую церковь Святой Софии, – невозмутимо ответил Тимофей. – Сие деяние и вызвало гнев сыновей Ярослава Мудрого – Святослава, Изяслава и Всеволода. Объединившись, они «пошли на вы». Силы были неравные. Хоть и был князь Полоцкий волхвом и находился под дланью Велеса, а победа досталась его злым ворогам, поклонявшимся Перуну.

– И поделом ему, – сказал Олег. Как Тимофей ни пытался его убедить, что он потомок старославянского князя Всеслава Полоцкого, имя которого упоминалось в древних русских летописях «Повесть временных лет» и «Слово о полку Игореве», до конца поверить в это Олег не мог. Потому и кара, некогда настигшая его возможного предка, оставила его равнодушным. – Есть всё-таки справедливость на белом свете. Во всяком случае, была на Древней Руси. За такое святотатство запросто могли бы и сгноить в том самом порубе. Или даже сжечь, как княгиня Ольга древлян.

– Не было такого, – пылко возразил Тимофей. – Не требовала великая княгиня по три голубя и по три воробья со двора и не жгла столицу древлян Искоростень, подпалив птицам перья и выпустив их на волю. Простила Ольга им смерть своего мужа Игоря и только назначила дань, которую те обещали платить ей с того дня. Мне ли не знать!

– Спорить не буду, – сказал Олег, опасаясь раззадорить старика, после чего их спор мог затянуться надолго. – Однако и ты согласись – не стоило князю Полоцкому разорять Великий Новгород. Стоит ли удивляться, что не помогло ему избежать кары даже покровительство самого Велеса. Если, конечно, правда то, что он был волхвом этого языческого бога.

– Истинная правда, – подтвердил Тимофей. – Под руководством Велеса твой предок познал тайны колдовства и даже научился оборачиваться диким зверем. Да и много чему ещё…

Тимофей не договорил, предавшись, судя по его затуманившимся глазам, воспоминаниям. Воспользовавшись паузой, Олег хотел тихо выйти из кухни. Однако он не успел. По ту сторону окна показался большой чёрный ворон с белыми подпалинами на шее, изобличающими его преклонным возраст. Он несколько раз постучал по стеклу своим огромным клювом, то ли прося, то ли требуя его впустить. Олег распахнул окно. Ворон влетел в комнату и опустился на подоконник. Его перья были взъерошены, что выдавало сильное волнение.

– Доброго тебе вечера, Гавран, – сказал Олег.

Ворон хрипло каркнул в ответ, в свою очередь приветствуя его. Олег хотел произнести что-то ещё, но не успел. Ворон издал несколько гортанных звуков, прищелкивая клювом и махая крыльями. В своё время Олег по «Волховнику» изучил вороний язык, как ему казалось, довольно хорошо, но сейчас он не понял ничего. Ему удалось разобрать только одно слово – Перун, да и то он не был уверен. Ворон был взволнован, глотал звуки, и понять его человеку, овладевшему птичьим языком сравнительно недавно и имевшему мало практики, было не просто.

Олег в растерянности оглянулся на Тимофея, безмолвно спрашивая у него, что говорит Гавран. И поразился взволнованному виду старика. Тимофей был возбуждён не меньше ворона. Его недавнее уныние и страх в глазах исчезли, уступив место явному воодушевлению. Старик словно торжествовал из-за того, что его томительное предчувствие беды вдруг подтвердилось. А в том, что Гавран извещал их о какой-то беде, Олег не сомневался. Он впервые видел престарелую птицу в таком экстазе, который подходил бы разве молодому воронёнку, но не солидному и уважаемому предводителю стаи.

– Я говорил! – почти радостно воскликнул Тимофей. – Я предупреждал! И вот – свершилось!

– Да что свершилось-то? – потребовал ответа встревоженный Олег. – Говори толком! Ничего не понимаю. Что сказал Гавран?

– Он сказал, что видел троих вооружённых воинов из свиты Перуна, мчащихся на золотой колеснице, запряженной белоснежными и угольно-чёрными крылатыми жеребцами, – торжественно провозгласил Тимофей. – Они направлялись в Кулички. Кровавая луна не солгала и на этот раз!

Старик поднял обе руки, словно взывая к кому-то, кого Олег не видел, и нараспев заговорил:

– В то же время бысть знамение в луне страшно и дивно: идяше бо луна через всё небо от въстока до запада, изменяючи образы своя…

Олег почувствовал отчаяние. Когда Тимофей начинал говорить на древнем, малопонятном ему языке, расспрашивать его было бесполезно. Оставалось только ждать, когда возбуждение покинет старика, и он вернётся в своё обычное состояние. Олег пожал плечами и смирился.

А Тимофей продолжал бормотать:

– …дондеже вся погибе, и бысть образ ея яко сукно черно, и паки бысть яко кровава, и потом бысть яко две лици имущи, едино зелено, а другое желто…

Гавран тоже не издавал ни звука и даже не шевелился, с явным благоговением слушая старика. Через распахнутое окно было видно беззвёздное чёрное небо, в центре которого как будто зияла кровоточащая рана. Тёмно-красная луна словно превратилась в пылающую звезду, раскинувшую во все стороны свои окровавленные лучи. На какое-то мгновение Олегу показалось, что это обагрённые кровью руки, которые пытаются обнять землю. Но он встряхнул головой, и видение исчезло.

Глава 2. Странные незнакомцы

Капитан Трутнев в редкие минуты отдыха от своих служебных обязанностей, которые случаются даже у полицейских, работающих не за страх, а на совесть, любил подходить к географической карте, висевшей на стене его кабинета, и рассматривать пятно с неровными краями, похожее на большую зеленую кляксу, а иногда, когда у Ильи Семёновича разыгрывалась фантазия, на очертания медвежьей головы. В самом центре этого пятна находился посёлок Кулички, в котором капитан Трутнев служил участковым. По любым меркам это была глушь. До ближайшего населённого пункта не менее часа езды на автомобиле по ухабистой дороге, а от районного центра до города приходилось добираться на поезде ещё несколько часов.

Но Илья Семёнович родился в этих местах и был их патриотом. Поэтому он часто сравнивал Кулички с другими государствами мира. И выходило, что посёлок не только не уступал многим по размеру территории, но некоторые даже превосходил. Например, Ватикан или княжество Монако. Были ещё Науру, расположившееся на островке посередине Тихого океана, Сан-Марино – крошечное государство, со всех сторон окруженное Италией, и добрый десяток других стран, в сравнении с которыми Кулички напоминали Голиафа, горой возвышающегося над Давидом. А если увеличить территорию посёлка до Усадьбы волхва, а тем более до затерянного в лесной чаще дома бабки Ядвиги, то список стран, которые Кулички превосходили по площади, увеличивался многократно. Эта мысль приятно волновала капитана Трутнева и вызывала горделивое чувство, с лихвой компенсирующее отдалённость посёлка от других населённых пунктов и современной цивилизации.

Поэтому Илья Семёнович никогда не задумывался о переезде из Куличков в районный центр или в город, а тем более в другую страну. Как он говорил своей жене Полине, черпая из кладезя народной мудрости, кони от овса не рыщут, от добра добра не ищут. И та, тоже местная уроженка, охотно с ним соглашалась. Илья Семёнович прожил в Куличках почти полвека, и собирался провести здесь всю оставшуюся ему жизнь. Выезжал он за пределы посёлка только в редких случаях, чаще всего по приказу начальства, вызывавшего его в районный отдел полиции с отчётом о работе. Ехал капитан Трутнев крайне неохотно, а возвращался с большим облегчением. Казалось, что даже его старенький «козлик», по возрасту не уступавший хозяину, на обратном пути чувствовал прилив сил и прибавлял скорости, невзирая на то, что мог невзначай рассыпаться на первом попавшемся ухабе или ямке на дороге. Этот полицейский автомобиль тёмно-синего цвета с запасным колесом на дверце, узким лобовым стеклом и зарешеченными задними стеклами отсека, в который помещали правонарушителей, как и капитан Трутнев, был старым служакой и готов был выполнить долг даже ценой собственной жизни. Они прекрасно ладили, а нередко Илья Семёнович даже разговаривал с «козликом», словно с живым существом. Разумеется, он никогда не говорил этого никому, даже Полине, из опасения прослыть чудаком или того хуже. Это была его единственная тайна от любимой жены за все годы их совместной жизни. Слегка полноватый, с добродушным выражением лица, которое могло показаться даже наивным, если бы не глаза, хитро глядевшие из-под густых бровей, словно из засады, Илья Семёнович был примерным мужем, отцом и сотрудником полиции. В Куличках он имел заслуженную репутацию человека, который видит других людей насквозь. Но так было, только когда речь шла о его профессиональной деятельности. Во всех остальных случаях участковый был так же слеп и глух, как любой другой человек, а, может быть, и больше. К счастью для него, сам он об этом даже не догадывался.

В это солнечное утро настроение Ильи Семёновича было непонятно почему пасмурным. Он не испытывал обычного чувства гордости, даже рассматривая карту и сравнивая Кулички с карликовым государством Лихтенштейн. Его интуиция, которой капитан Трутнев безгранично доверял, подсказывала ему, что день закончится не так безмятежно, как начался. И либо пойдёт проливной дождь, либо случится одно из тех редких криминальных происшествий, которые порой происходили даже в Куличках. Как, например, год или два тому назад, когда у бабки Матрёны бесследно пропала любимая гусыня. Этот случай до сих пор был пятном на безупречной прежде репутации участкового, и он не любил о нём вспоминать. А вот в это утро почему-то вспомнил. И настроение у него окончательно испортилось. Даже зелёное пятно на карте приобрело выражение оскаленной медвежьей морды. Печально глянув на неё, Илья Семёнович вернулся за свой рабочий стол и, тяжко вздохнув, достал служебные бумаги из сейфа. Надо было писать очередной отчёт о своей работе, и уже нельзя было откладывать. Плохое настроение было самым подходящим для такого нудного и утомительного дела. Хорошее было бы жалко портить…

Но едва участковый занёс руку над белоснежно-чистым листом бумаги, как дверь его кабинета распахнулась, и вошли трое мужчин довольно странной, во всяком случае, для Куличков, наружности. У всех были длинные волосы, туго скрученные в жгут наподобие косы, спадающей ниже плеч на спины, аккуратно подстриженные бороды и усы. Двое из них походили друг на друга, как горошины из одного стручка. Даже цвет волос у них был одинаковый – рыжеватого оттенка. Лицо третьего было в многочисленных шрамах, как у бывалого воина, словно его посекло осколками или ножом. И волосы у него были огненно-рыжими, настолько яркими, что от них словно исходило сияние. Он был намного старше своих спутников. И если на тех были кожаные куртки, то на нём – плащ из светло-коричневой кожи, причём, несмотря на тёплое солнечное утро, наглухо застегнутый. Выдубленная в чане с добавлением касторового масла кожа сверкала, словно начищенная старинная броня.

Капитан Трутнев был настолько удивлён появлением нежданных гостей, что забыл даже поздороваться. Самым удивительным было то, что Илья Семёнович не слышал их шагов за дверью. Они вошли беззвучно, как тени, появившись словно ниоткуда.

– Полагаю, что вижу перед собой участкового уполномоченного полиции посёлка Кулички капитана Трутнева Илью Семёновича? – произнёс мужчина со шрамами на лице. Несмотря на вежливую интонацию у него был голос человека, который привык повелевать другими людьми, а главное, не сомневающийся в этом своем праве.

– И вы не ошибаетесь, – ответил Илья Семёнович, машинально отметив, что посетитель пользовался устаревшими оборотами речи, да и выглядел так, словно явился сюда из прошлого. Что-то неуловимое в его манере держаться указывало на это. – Чем могу быть полезен?