Катастрофа. Фермер особого назначения

Очередной осенний день уходит в прошлое, туда, куда уже не вернёшься и не переиграешь ничего, каким бы плохим или хорошим оно ни было. Поэтому и называют прошлое историей. И не важно, для кого эта история имеет значение: для всего человечества, для страны, для отдельного населённого пункта, для одной семьи или просто для одного, отдельно взятого человека. Потому, что, всё равно это уже было. Потому, что это История. И пусть не всякую историю изучают просветлённые бородатые научники с высокими лбами и подслеповатыми от чтений книг глазами, но всякая история имеет того, кто хранит её и держит у самого сердца. Впрочем, есть истории, которые пытаются забыть, вытравить из памяти, но они всё равно приходят, к кому долгими бессонными ночами, кому в виде знакомых вещей или случайно встреченных людей из прошлого. Потому что историю не убить. Потому, что это всё было. Именно поэтому так любят историю дети. Невинная детская душа, так чувствительная к тонким проявлениям нашего грубого мира, жаждет получит скрытые знания прошлого, зашифрованные даже в самом немудрёном рассказе о том, что было. Именно поэтому, долгими зимними вечерами, когда вся тяжёлая работа выполнена, ужин съеден, а спать ложиться ещё рано, они усаживаются у очага и, глядя на пляшущий огонь, просят: «Папа, расскажи историю». Что ж. Надо, так надо.

Я помню это день так, словно это случилось всего неделю назад. Ну, может две недели, но это не суть важно. Я помню. Я тогда жил со своими родителями на ферме далеко отсюда. Мы занимались крестьянским хозяйством. И, надо сказать, неплохо занимались. Начав несколько лет назад с одной коровы, двух свиней с подсвинками и двух коз, сумели подняться почти без кредитов. Правда, помогли в этом какие-то дальние родственники отца, жившие в областном центре и имеющие несколько кондитерских и ресторанов, разбросанных по всему городу. Именно мы стали их единственными поставщиками молока, мяса, сметаны, сыра и других продуктов. А продуктов было много. Отец не жалел сил, ни своих, ни наших. Стадо коров, стадо коз, целый свинарник хрюшек, целый птичий двор, пара заливных лугов для покоса, поля со свеклой, капустой, помидорами и огурцами, да ещё и теплицы. Да ещё и сыроварня, на которой тоже так наломаешься, что руки за ужином ложку не держат. К вечеру с ног валились от усталости, а утром, чуть свет, опять за работу. Конечно, отец и наёмный труд использовал, но наёмники менялись часто, не выдерживая такого интенсивного и тяжёлого труда. Порой, даже имён не успеваешь узнать.

В этот день отец разбудил меня, толкнув кулаком в бок, раньше, чем мы обычно вставали. На дворе уже была весна, но, всё же, светало не так рано, как летом, поэтому я, поднявшись с постели, щурился от яркого света электрической лампочки, оглядываясь на темноту за окном, с тоской поглядывая на тёплую постель и, не понимающе, на своего родителя.

– Батя, рано ещё, – наконец произнёс я сонным голосом в надежде, что отец даст мне ещё поспать.

Ага, разбежался. Или забыл, что папа никогда ничего просто так не делает? Кремень, а не мужик. Рассказывали, что людей такого склада во времена становления Советской власти первыми расстреливали. Уж слишком хорошими хозяйственниками они были, чтобы новая рабоче-крестьянская власть не видела в них своих конкурентов и противников. И упёртыми, к тому же. Таких не переубедишь и на свою сторону не склонишь.

– Давай, Серёга, вставай. В коровнике коровы что-то волнуются. Бьются, мычат. Сходи, проверь. Как бы хорёк не забрался.

Я оделся, взял большой китайский фонарь с мощной фарой, лампой дневного света вдоль корпуса и давно уже не работающим радио, нацепил на ноги калоши и вышел во двор. Сразу стало холодно. Сырой ветер залепил мне по лицу пощёчину и тут же забрался под одежду, моментально прогнав сонное тепло. Сразу стало тоскливо и неуютно. Я нерешительно потоптался на крыльце, уныло глядя в темноту. В коровнике действительно было неспокойно. И как отец только это услышал? Скотный двор находился не так, чтобы рядом с домом. Скорее, на некотором отдалении. Я и с крыльца услышал тревожное мычание и топот, только прислушавшись. А отец сквозь сон, да ещё и в доме! Вот, что значит душой за своё хозяйство болеть. Я к своим двадцати двум годам так и не приобрёл этого качества, как бы ни злился и ни ругался батя.

Ещё раз, тяжело вздохнув, я, словно ныряя в ледяную воду, спустился с крыльца и пошлёпал великоватыми калошами к коровнику. Скрипучая воротина с трудом открылась, и широкий луч фонаря осветил ряды коров, беспокойно метавшихся в своих стойлах и натужно мычащих. И тут же в нос ударил пряный запах крови. Свежей крови. Ещё ничего не понимая, я совершенно автоматически прихватил стоящие рядом с входом вилы и двинулся вдоль рядов стойл в дальний конец. Чем дальше я шёл, тем страшнее мне становилось. Наконец, осознав, что держу в руке вилы, я повесил фонарь на длинном ремне на плечо и перехватил своё своеобразное оружие обеими руками. Так, на всякий случай. Уж больно мне всё это всё больше стало не нравиться. По мере приближения к дальнему концу прохода, запах крови всё усиливался, и я вскоре, стал различать звуки, напоминающие голодное урчание и чавканье. То, что открылось в свете фонаря, меня перепугало до икоты. У лежащей на боку и всё ещё дёргающей задней ногой коровы сидел полуголый мужик и прямо зубами вгрызался в дымящуюся плоть.

Попав в луч фонаря, мужик съёжился, закрывая окровавленное лицо руками, а потом зарычал, поднялся и пошёл на меня. Вот, честно, волосы встали дыбом и зашевелились, а внутренности срослись в одну большую ледяную глыбу. Да, ещё в туалет сильно захотелось и, причём, сразу по-всякому. Я заорал благим матом и выставил вилы перед собой. Что было дальше, полностью вылетело из моей памяти. Пришёл я в себя, в руках вилы окровавленные, а у ног этот мужик остывает, весь вилами искромсанный. Вот тут-то мне поплохело окончательно. Когда отец, встревоженный моими криками, вбежал в коровник, я стоял на четвереньках над трупом и выплёскивал из себя остатки желудочного сока.

– Ты что натворил? – испуганно воскликнул отец, увидев неприглядную картину.

– Он напал на меня, – ответил я в промежутке между рвотными позывами. – Смотри, что он с коровой сделал.

– Это же не повод людей убивать. Что делать теперь?

– Батя, он ненормальный был. Он корову зубами порвал, а потом на меня набросился. Ты бы видел, как он на меня пёр! Он сам на вилы шёл, словно не замечал зубьев.

– Ладно. Пошли в дом. Себя в порядок приведёшь. А я пока участковому позвоню. Будем думать, как выкручиваться из этого положения.

Пока я умывался и надевал чистую одежду, отец безуспешно пытался дозвониться, сначала до участкового, потом на 102, а потом вообще, хоть куда-нибудь.

– И что теперь делать? – наконец он отбросил трубку. – В коровнике полуобглоданная туша коровы и труп какого-то психа, а по телефону невозможно ни то кого дозвониться. Что делать-то?

Последние слова он почти выкрикнул. Похоже, вся эта ситуация стала его доставать окончательно. Мать, прижав ко рту подол своего фартука, молча смотрела полными слёз глазами на нас. Отец нервно прошёлся по комнате и подошёл к окну. На улице уже рассвело и забытая лампочка под потолком тускло отсвечивала, предпринимая жалкие попытки конкурировать с солнечным светом.

– А эти что тут делают? – вдруг удивился батя, выглянув в окно. – С утра нажрались, что ли.

Я подскочил к окну и тоже выглянул на улицу. По двору шатающейся походкой хаотично передвигалось человек шесть разной степени одетости. Вон, босая женщина в ночной рубашке. Где-то я её видел. И парня того, босого и в джинсах. Да и те два мужика и две девушки тоже.

– Это же Савельевы с соседней фермы, – наконец, узнал их отец.

И действительно, Савельевы. Просто выпученные пустые глаза, оскаленные окровавленные рты и неровная деревянная походка настолько изменили их облик, что трудно было узнать в них в целом неплохих людей, добропорядочных граждан и таких же ударников крестьянского труда, как и мы.

– Я им задам сейчас! – разозлился отец и направился к двери.

– Батя, стой! – почти инстинктивно остановил я отца.

– Что ещё?

– Тот мужик, ну, который в коровнике лежит, он так же двигался.

– И что?

– Они нападут на тебя.

– С чего бы это? Я Савельевым ничего плохого не делал.

– Ты посмотри на них. Они же все ненормальные! Как и тот мужик.

– Не говори ерунды, – бросил отец и вышел на крыльцо.

Я, на всякий случай, прихватил у печки топор, которым мать щипала лучину для растопки, и вышел вслед за родителем. А эти ненормальные уже радостно спешили навстречу, что-то мыча и вытянув перед собой руки. Я заметил, как напряглась спина отца, как он сделал небольшой шаг назад и нервно сглотнул.

– Эй! – нетвёрдым голосом позвал он. – Миха, ты чего? Что случилось-то?

Миха, опять что-то промычав, уже подошёл практически вплотную и, вцепившись в отворот пиджака отца, потянул его на себя, ощерив редкие зубы. Мой родитель забился в его руках, пытаясь вырваться, прогнувшись в спине, чтобы отклониться от оскаленных зубов. Но хватка у соседа оказалась крепкой. Видя, что сюда уже подтягиваются другие соседи, я подскочил сбоку и зарядил обухом топора Михе по черепушке. Сосед моментально кулем осел у наших ног, а мы заскочили в дом и закрыли за собой двери.

– Что это было? – севшим голосом, заикаясь, спросил отец.

– Не знаю, – ответил я, – но точно ничего хорошего.

Мы стояли в сенях и с тревогой смотрели в маленькое окошко на толпящихся на крыльце бывших соседей. В коровнике опять забилась и замычала корова. Видать, ещё кто-то туда забрался. В доме что-то громыхнуло, и мы, не сговариваясь, повернулись на звук. Опять что-то загремело, потом со звоном покатилось по полу. Мы подались на шум и встали в дверях, как вкопанные. Мама, моя любимая мама, со стеклянными глазами, вытянув руки, деревянным шагом направилась в нашу сторону, по пути сшибая стулья.

– Мам, ты чего? – ещё не веря своим глазам, спросил я.

Отец сообразил быстрее, подскочив к ней, схватив её за руки и пытаясь их выкрутить. Не тут-то было. Сил в, скажем так, изменившейся маме, было столько, что она с лёгкостью вывернула руки из захвата и, уже сама, вцепившись в рукав, потянула его к себе. Я подскочил к ней с боку и растерялся, не зная, что делать. Ну не бить же родную маму топором, как давешнего Миху. Ничего не придумав лучше, я дёрнул её за отворот халата. Ткань затрещала, я дёрнул ещё раз, потом взял её за плечи и потянул на себя. Её руки соскользнули с рукава, и отец отскочил в сторону, ойкнув и зажимая укушенную рану на предплечье. Мама повернулась ко мне и, в который уже раз за сегодняшнее утро, волосы опять зашевелились на голове. Это была не мама. Точнее, тело, конечно, мамино. И лицо, вроде, тоже. Только создавалось впечатление, что в этом теле, внутри, сидит что-то чужое, управляющее мамой и смотрящее сейчас на меня через её остекленевшие, жутко выпученные глаза.

Отец схватил ухват и, уперев его рога в маму, затолкал её в чулан и подпёр дверь поленом. С ним и самим творилось что-то нехорошее. Бледное лицо, испарина и одышка, вялые движения и, наконец, трясущиеся руки пугали. Отойдя от кладовки, отец тяжело вздохнул и, вдруг ноги его подкосились. Я бросился поднимать батю с колен и, вдруг, наткнулся на такой же, как у мамы, стеклянный взгляд. Одышка у него прошла, и сил прибавилось, судя по тому, как он поднялся на ноги и повернулся ко мне. Рука, сжимавшая топор, вспотела. Я замахнулся своим оружием, но ударить так и не смог. Вместо этого я развернулся, выскочил в свою комнату и закрыл дверь на щеколду. Дверное полотно тут же сотряс ощутимый удар. Отец у меня и так человек не слабый, а в изменённом состоянии он ещё сильнее стал. От греха подальше, я подтянул к двери шкаф и подпёр его кроватью. Дверь всё так же сотрясалась под ударами, а я сел на кровать и обхватил голову руками. Сил на то, чтобы рефлексировать и бояться, уже не оставалось. Я пошарил в тумбочке и достал припрятанную от отца бутылку самогонки. Отец не любил это дело, да и я баловался иногда, время от времени. Редко, конечно, но, похоже, сейчас именно такой случай.

Я глотнул из бутылки. Огненная вода пробежала по пищеводу и упала в желудок, вызвав кратковременный пожар внутри. В голове прояснилось, поэтому я решил, что на сегодня хватит и убрал самогонку в сторону. Итак, что мы имеем? А имеем мы странную болезнь, возникающую внезапно, судя по тому, что случилось с мамой и заразную. Не знаю, как воздушно-капельным путём, но через укус она передаётся точно. И заражает организм быстро. Вон, отец тому пример. И пяти минут не прошло с того момента, как его укусила мама, а он уже тоже превратился в такого же монстра. Про воздушно-капельный путь, конечно, я погорячился. Если только в этом случае зараза не действует гораздо дольше. А, может, я уже тоже в монстра превратился? Только не чувствую этого. Папа с мамой тоже вряд ли чувствуют, что с ними что-то не так. Я подошёл к зеркалу, висящему на стене, и посмотрел на своё отражение. Вроде, всё в порядке. Лицо как лицо. Бледнее, правда, чем обычно. Но это в предлагаемых обстоятельствах вполне объяснимо. Как и слегка выпученные глаза. Тут этим глазам совсем в пору из орбит выскочить.

И что теперь делать? Дома мать с отцом, во дворе соседи, а в качестве оружия только топор. Хорошо, хоть его не бросил. Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Похоже, соседей заинтересовали наши коровки. Во дворе уже никого не было, зато из коровника доносились шум, стук копыт и мычание коров. Похоже, там идёт та ещё вакханалия. Жалко животинку, конечно, но, хоть внимание отвлекли. Собрав вещи в рюкзак и положив туда же початую бутылку самогонки, я открыл окно, выскочил наружу и бросился за ограду в заросли кустов.

Вот уже полдня я отсиживался в лесочке неподалёку от фермы, разглядывая её территорию с опушки. Похоже, ферма потеряна безвозвратно. Эти психи там себя чувствуют, как дома. И что же это за зараза такая? Что– то похожее я видел в американских фильмах про зомби. Любят они там, в Америке, чего-нибудь побояться. А зомби-апокалипсис у них уже вообще чуть ли не религия. Даже, я слышал, в школах преподают, как с этими зомбями бороться. Так, что, получается, что они правы были? А нас никто этому не учил. И как теперь быть? Там, в кино, все с оружием ходят. Всякие «Кольты» и прочие М-16. А что делать, если нет у меня «Кольта»? Да не только «Кольта», простой мелкашки и то не имеется. Сколько батю просил купить какое-никакое ружьишко. Недалеко неплохой затон, заросший камышом. А там утки. Неплохо было бы время от времени на охоту прогуляться. А отец ни в какую.

– Что, тебе домашней птицы мало? – обычно отмахивался он. – Вон, хочешь, курица, хочешь, гусь, хочешь, утка. Домашняя утка всё одно пожирнее будет. А с дикой что взять? Кости одни и мясо жёсткое.

А так, хоть какой-то огнестрел был бы. Ладно. Мечтать, как говорится, не вредно. Нужно к людям выбираться. А там с ментами вернёмся, ферму очистим. Менты всё-таки с оружием. У них и пистолеты, и автоматы есть. А, может, их повяжут всех и в психбольницу. Глядишь, и вылечат. А то жалко мать с отцом. Ну, точно, вылечат. А в психбольницах санитары умеют таких буйных вязать. Я заткнул топор сзади за ремень джинсов, закинул рюкзак за спину и пошагал в сторону районного центра. Дорога предстояла неблизкая. Фермы наши стояли на отшибе, подальше от населённых пунктов, там, где и земли побольше и трава на лугах повкуснее. Лесок закончился довольно быстро, и вскоре потянулись луга, пересекаемые оврагами. Идти по пересечённой местности было тяжело, и я вздохнул с облегчением, когда вышел на просёлочную дорогу. Всё-таки и идти легче, и попутку поймать можно. Вопреки моему ожиданию, дорога была пуста. Я шёл, глотая придорожную пыль и, хоть бы какой жигулёнок завалящий проехал. Никого.

Село, через которое шла дорога, сразу мне не понравилось. Первое, что меня насторожило, это напуганные собаки, дрожащие в кустах. На двух из них были видны ошейники с обрывками верёвки. Явно сорвались с привязи и убежали. А с чего бы собаке бросать свою уютную будку и бежать из деревни? Потом я обратил внимание на крыши, над которыми не было ни одного дымка из печных труб. Ну, такого вообще в деревне не бывает. По любому, или еду томиться в печь поставили, или свиньям отруби запаривают. Жилую деревню по дымам из труб всегда можно определить. Очень, скажу я вам, странная деревня. И, ведь, насколько я помню, она всегда была густонаселённой. Даже молодёжи было много, что для современных деревень редкость. Молодёжь всё в город норовит смыться. Если бы не ферма, я бы тоже давно в город уехал. Но как тут бросишь отца с матерью на хозяйстве, когда рабочих рук и так не хватает?

У дороги рос развесистый крепкий дуб, и я с разбегу зацепился за его нижнюю ветку и полез повыше. Устроившись на удобной развилке, я стал изучать деревню с высоты. А видно было хорошо, даже дворы просматривались. Люди в деревне были. Вон ходят по огородам, дворам, один на крыльце топчется. Его что, жена домой не пускает? Ну, точно. Допился до чёртиков. Вон как с крыльца полетел. Или не допился? Они там все перепились, что ли? Вон ещё один дошёл до калитки и остановился, тупо глядя на неё. Он что, забыл, как калитка открывается? А вот эти тупо стоят столбиком на огороде? Они что пили? Ой, что-то мне всё это не нравится! Похоже, здесь, то же самое, что я видел у себя на ферме. И что же делать?

У меня и с собой ничего нет. Кое-какие вещички собрал, конечно, а вот едой не озаботился. И времени не было, и возможности. Да и надеялся я на то, что вскоре к людям выйду. А тут такое. Ну, еда на дорогах не валяется, это в домах. Но там эти, ненормальные, которые зомби. Ну, положим, стоят они достаточно редко и медлительные. Так что, если не тормозить, то с топором наперевес, можно один двор зачистить. Это в принципе, не очень сложно. А потом бери, что тебе надо, хоть в доме, хоть во дворе. Но одна мысль не даёт мне покоя. Вот тюкну я их топориком, как того Миху на крыльце. А потом, где-нибудь через недельку, зараза пройдёт, все в себя придут. И выяснится, что я злостный душегуб, который топором людей пачками на тот свет отправляет. Или выяснится, что эта болезнь излечимая и понаедут сюда медики в ОЗК и противогазах, оцепят район заражения, повкалывают вакцины всякие. А я тут топором всех. Как-то не хочется грех на душу брать. Одно дело, если бы знать, что это такие же зомби, как в американских фильмах. Так это совсем другое дело. Чем их больше перебьёшь, тем больше ты молодец. А другое дело, если весь этот психоз временный.

С добычей еды я, всё же, решил повременить. Пока, вроде, кушать не очень хочется, можно и потерпеть. Спустившись с дуба, я отошёл немного назад и стал обходить деревню по широкой дуге. Кажущееся простым, это дело, внезапно осложнилось тем, что я попал на залитый водой луг и мои ноги моментально провалились по щиколотку в холодную воду и намокли. В кроссовках противно зачавкало, да ещё и грязи сразу налипло не меньше, чем по килограмму на одну ногу. Чертыхаясь, я продирался по топкому лугу, чувствуя, как замерзают мои ноги. Вода-то по ранней весне талая ещё, холодная. Не успело её солнце прогреть. Теперь нужно думать, как ноги высушить. На другом краю поля тёмной стеной возвышался лес. Вот туда я и пойду. С мокрыми ногами далеко я не уйду. Не хватало ещё свалиться в такое время от простуды или, чего хуже, от воспаления лёгких.

Кое-как, добравшись до опушки, я нашёл в лесу небольшую поляну, набрал валежника и развёл костерок. Рядом с ним воткнул в землю две палки и повесил на них кроссовки. Тут же воткнул две рогатины, положил на них перекладину и повесил на неё носки. Ноги вытер досуха вафельным полотенцем, прихваченным из дома и протянул их к огню, да ещё и пару глотков самогонки сделал для профилактики. В животе противно заурчало. Да уж. Поесть не мешало бы. Может, стоило всё-таки в один из домов залезть? Я посидел, глядя на огонь, и прикинул условия, в которых я оказался. Еды нет, смены одежды и обуви – тоже. А то, что я сейчас качественно просушу обувь, это вряд ли. Да и без еды долго ли я протяну. Ну, будем надеяться, что в следующей деревне мне попадутся нормальные люди и я, наконец, получу помощь. Уже ближе к обеду я натянул на ноги ещё сырые кроссовки и пошёл дальше.

Очередная деревня попалась мне по пути часа через три. Так же печные трубы без дыма, и такие же зомби при близком рассмотрении. Ну, голод не тётка, как говорится. Про гуманизм я всё понимаю и, даже обеими руками поддерживаю, но это явно не тот случай. Да и на открытом воздухе ночевать как-то не хотелось. Всё-таки не лето и земля сырая. В качестве объекта проникновения я выбрал небольшой покосившийся домишко, стоящий на отшибе. Судя по размеру, много народу там быть не должно, а судя по состоянию строения, там или, максимум, пара стариков, или алкаш какой-нибудь. Во всяком случае, много хлопот хозяева этого дома мне вряд ли доставят. А насчёт разносолов, так мне сейчас хоть чем желудок набить. А то уж больно подвело его. Кажется, что даже живот к позвоночнику прилип.

Я перебрался через покосившийся забор, полюбовался на полусгнившую будку, в которой лет пять уже, как собаки не было, и, поднявшись по скрипучему крыльцу, осторожно вошёл в дом. На удивление, внутри было, хоть и бедненько, но чистенько и аккуратно. Весёленькие, вышитые вручную, занавески на окнах, чистые некрашеные полы, белёная русская печь. Навстречу мне от печи резво засеменила зомбированная бабуля. Тоже такая чистенькая и уютная, если бы не выпученные глаза и оскаленный в гримасе беззубый рот. В принципе, бабульку было жалко. Но деваться некуда. Отмахнувшись от неё обухом топора, я подхватил бесчувственное тело и вынес её на улицу, внутренне содрогнувшись от того, что сделал.

Ну, что ж. Территория расчищена, теперь – еда. Отхватив кусок от каравая, я набил рот хлебом и стал, пережёвывая, искать что-то посущественней. В допотопном пузатом холодильнике отыскались яйца и сало, а в коробе за печкой нашлась картошка. Я – человек деревенский, так что растопить печку и пожарить картошку с салом и, залив всё это великолепие яйцом, потомить всё это в духовке, для меня было делом лёгким. Наконец, удовлетворив свой голод, я на сытый желудок принялся планировать дальнейшие действия. Итак, день уже к вечеру клонится, значит, здесь и заночую. Завтра уже дальше пойду. Должен же я людей нормальных найти. Значит, нужно подготовиться к дороге. Во-первых, нужно запастись продуктами. Сала прихвачу однозначно, хлеба тоже. Картошки сыпану в рюкзак обязательно. Соли возьму, заварку, сахар прихвачу. Бабульке уже всё это ни к чему. Теперь одежда. Не надеясь найти у бывшей хозяйки что-то стоящее, я, всё же пошарил по дому и, к своему удивлению, отыскал пару ещё неплохих кирзовых сапог и брезентовый безразмерный дождевик. В моей ситуации это прямо подарок. Теперь оружие. А вот тут облом. Ничего подходящего в качестве оружия, в доме не оказалось. Ну, разве, из имеющихся в наличии ножей удалось выбрать более-менее подходящий. И то с большой натяжкой.

Наконец, определившись по завтрашнему дню, я стал готовиться ко сну. Конечно, ощущения были премерзкие. Завалил бабулю и тут же в её кровать спать улёгся. Но перспектива ночевать в лесу на сырой земле меня не устраивала ещё больше, поэтому я переломил внутренний страх и улёгся на древнюю кровать с панцирной сеткой, подпёртой снизу обрезками досок и никелированными шарами на спинках.

Солнечный луч, скакнувший мне на лицо через неплотно задвинутую занавеску, разбудил меня. Откинув лоскутное одеяло, я поднялся с кровати и, ёжась от утренней сырости, выбрался в сени и, налив из ведра в умывальник воды, умылся. Холодная вода взбодрила и я, приготовив на скорую руку завтрак, быстро подкрепился. За сегодня мне по любому нужно было дойти до районного центра и отыскать помощь. Или узнать, что творится, в конце концов. Нацепив на ноги кирзовые сапоги и упрятав в рюкзак кроссовки, я накинул дождевик и вышел во двор. В соседнем дворе закопошился небритый зомби в ватнике, стараясь проломиться сквозь забор. Но забор держался, и зомбаку ничего не оставалось, кроме как биться грудью о доски. Я помахал ему рукой и, перепрыгнув через забор, направился в обход деревни. Переться по главной улице как-то не хотелось.

Километра через два я наткнулся на трактор «Беларусь» с зомбаком в кабине. Я открыл дверцу и зомби вывалился из трактора. Пока он, что-то обиженно мыча, пытался подняться на ноги, я тюкнул его обухом топора по затылку и полез в кабину. Разочарование постигло меня практически сразу. Бак трактора был бессовестно пуст. Видать, тракторист, обратился, когда трактор ехал по дороге. Ну и молотил движок всё время, пока не выработал всю солярку досуха. Обидно. Какой ни какой, а всё-таки транспорт. Я порылся в кабине и отыскал монтировку. Кстати, неплохое оружие. Поудобнее топора.

Очередная деревня уже ожидаемо оказалась зомбированной, но в крайнем дворе я заметил старенькую, видавшую виды «Ниву», возле которой топтался плюгавенький потрёпанный зомби. Не стучась, я вошёл во двор и остановился, прикрыв за собой калитку. Плюгавый радостно замычал и пошёл ко мне. Ну и схлопотал монтировкой. Из-за угла вынырнул ещё один зомбак, помоложе и повыше ростом, а в окно ткнулась заражённая, женщина средних лет с растрёпанными волосами. Ну, эту можно не бояться. Чтобы выйти из дома, мозги иметь надо. А их, похоже, у них болезнь все выела. Остался только молодой. Этого я пропустил мимо себя и тоже упокоил монтировкой. Ключи оказались в замке зажигания. Видать, плюгавый выезжать хотел, когда обратился. А может, у них в деревне не принято было ключи прятать. Все свои, да ещё и в своём дворе.