- -
- 100%
- +
*****
Утром воскресного дня Артём Дедов встал с постели на час позже. В этот день он обычно тоже работал в институте, но вчера, в субботу, возвращаясь домой, Дедов где-то, задумавшись, неосторожно запнулся об выступающую тротуарную плитку и носок его модного башмака ощерился гвоздяной зубастой пастью, словно маленькая собачонка. До дома он, ковыляя, дошёл, благо, что тот уже был недалеко. Надо было что-то с обувью делать, как-то отремонтировать что ли. Артём сам бы мог починить свою обувь, но ведь инструмент сапожный нужен, а хозяева вернутся только к вечеру, да и есть ли этот инструмент в доме. Можно, конечно, поискать ремонтную мастерскую, да не хотелось бродить по городу босиком.
«Всё же придётся мастерскую искать, – думал Дедов, – или, может, пойти в обувной магазин, да купить уж новую пару, хотя ведь и эти туфли новьё, да к тому же натуральная кожа, не китайское барахло…». Артём бесцельно, в раздумье, бродил по обширной кухне, не зная на что решиться. За ним, по пятам, неотступно цокала когтями по полу овчарка Сакс, поглядывая на него снизу вверх умными глазами, как бы спрашивая чем помочь, а ещё сидел на подоконнике воронёнок и чётким голосом выговаривал: «Куда идёшь, куда идёшь? Боги всё видят, боги всё видят!».
За окном промелькнула тень входящего в дом человека.
–– Дядя Артём! – воскликнул человек с порога, узнавая босоногого гостя. – Здравия желаю!
–– Здорово, Давид! – вскинул брови Дедов. – Чего это ты, по-военному здравия-то желаешь?
Парень, одетый в лёгкую летнюю куртку с серой водолазкой и привычные джинсовые штаны с белыми кроссовками на ногах, шагнул от входа обнял старшего коллегу и весело произнёс:
–– Я ведь с вокзала, дядя Артём!
Потрепав по ушам собаку, которая радостно гавкнула при виде парня, Давид увидел воронёнка.
–– Похоже, мать ещё одну животину завела?
Воронёнок заметил нового человека и затараторил:
–– Здорово живёшь! Здорово живёшь!
–– Умывайся, Давид! – произнёс Дедов. – Я сейчас кофе сварю, да бутерброды сделаю. Родители-то по тайге где-то шастают.
–– Да я уж знаю, дядя Артём! – подхватил Давид, бросая свою дорожную сумку на кухонный диванчик. – Зимой-то они редко в лес ходят, а вот начиная с весны, как снег растает, так каждый выходной для них, роднее лесной гущи, да горных круч и быть не может.
Дедов принялся кипятить воду для кофе. Вынул из холодильника сыр, хлеб и масло. Давид умывался, а воронёнок, встряхивая крыльями, приговаривал: «Здорово живёшь, здорово живёшь!».
–– А тебя, Давид, родители в лес брали? – заговорил Дедов, накрывая стол к завтраку.
–– Ты не поверишь, дядя Артём, – утираясь не совсем свежим полотенцем, сказал Давид, – но я с ними ни разу в лесу не был. – Мальчишкой мне с ними было неинтересно туда ходить, я всё со своими дружками, а потом вообще как-то некогда было, да они особо-то и не настаивали.
Дедов разлил кофе по чашкам, пододвинул тарелку с бутербродами поближе к усевшемуся напротив парню, и, слегка стукнув своей чашкой по чашке Давида как-то торжественно объявил:
–– Ну, Давид, поздравляю тебя с окончание учёбы, с дипломом биолога!
–– С красным дипломом, дядя Артём! – улыбаясь сказал парень. – И потом я не просто биолог, а микробиолог. И предстоит мне борьба нешуточная с врагом невидимым, с вирусами, с бактериями. Вирусолог я, и дипломная работа у меня по этой теме была.
–– Похвально, похвально, коллега! Молекулярная биология, очень хорошо! Может, к нам, в Институт мозга пойдёшь? Я посодействую, у нас тайн много, с головой уйдёшь в работу, дел в нашем научном заведении невпроворот.
Давид откинулся на спинку стула, держа чашку с кофе в правой руке. Левой рукой почесал затылок и с некоторым сожалением заговорил:
–– Заманчиво, конечно, дядя Артём, но я ведь сюда всего на несколько дней приехал, с родителями повидаться, а потом обратно. Пандемия же, в «красной зоне» просили поработать лето, а потом магистратура, специализация по более узкому направлению.
–– Да я понимаю, Давид, – слегка огорчился Дедов. – Но учти, у нас очень широкое поле деятельности. Ты думай и держи меня в курсе, перевод к нам я тебе устрою. Сейчас ведь многие молодые перспективные учёные, соблазнённые большой деньгой, на Запад всё едут. Двадцать восемь тысяч человек за последние три десятилетия уехали. Возвращаются, конечно, но мало. А ты как к этим бессрочным отъездам за границу относишься?
–– Прохладно! Условия для творческой работы по слухам, – задумчиво произнёс Давид, – там, в Америке, например, говорят, идеальные, но я придерживаюсь древней поговорки: где родился, там и пригодился.
–– Это ты сейчас так говоришь, парень, а столкнёшься с нашей бюрократической системой, с постоянным недофинансированием, так не раз ещё мнение своё поменяешь.
–– Да нет, мнения своего не поменяю, – твёрдо заявил Давид. – Меня мать с детства приучила к самостоятельности. Из школы прихожу, сам себе обед делаю: картошку почищу, поджарю, например, или яичницу с хлебом, любую кашу мог сварить. Бельё своё, носки там, сам стирал и сейчас это делаю.
–– Слушай, Давид! – сменил, вдруг, тему Дедов. – А почему вы Паки? У вас что, корейские корни? На корейцев вы абсолютно не похожи.
–– Точно сказать не могу, – медленно заговорил Давид. – Но корни этого имени в глубочайшей древности. Отец говорил, что его прародители из этрусков, по мужской линии, родственных арийцам, а по женской линии из саков, родственных племенам в Средней Азии. Ну, а моя мать, так её корни скрываются где-то в племени древних варварок. Я родился здесь, в этом городе, отец с матерью приехали сюда из Дубны, города ядерщиков, так мне мать говорила.
–– Языки какие-нибудь знаешь? – полюбопытствовал Дедов.
–– Ну, как тебе сказать, дядя Артём, – замялся парень. – Говорю на всей группе романских языков, знаю тюркский и арабский, а ещё говорю и понимаю по-китайски.
–– О, брат, да ты полиглот! – восхитился Дедов. – Ты в России точно работать не будешь. Как это ты ухитрился столько языков-то освоить? На это же уйму времени надо.
–– Да я и не старался особо-то, мать их вбила мне в голову, ещё когда я был школьником.
–– Но это же здорово, Давид!
–– Да чего здорового-то, дядя Артём? Говорю на иностранных языках и понимаю других, но грамоты-то я не знаю, то-есть читать и писать на этих языках я не могу. Даже на китайском надо хотя бы шестьсот иероглифов уметь написать и прочитать. Я освоил грамоту только немецкого языка, но это ещё со школы.
–– Да всё равно великолепно! – радовался Дедов. – Я вот кроме английского других языков не знаю, да и язык-то мне этот нужен только для ознакомления с научными монографиями по моей теме в оригинале.
Давид, склонившись, скормил собаке один из бутербродов, и тут только заметил, что Дедов босой.
–– А чего ты без обуви-то, дядя Артём? Мы ведь не на юге живём. У нас хотя и лето, а пол всё равно холодный.
–– Ну, тапочек я не нашёл, Давид, а башмак вон надо чинить. Запнулся вчера, подошву на самом носке оторвал. Инструмент нужен: лапа железная, молоток, гвозди специальные.
–– Ха, так у отца всё это имеется в кладовке. Там вообще всякого инструмента полно. Пошли, сейчас всё найдём.
Кладовка оказалась здесь же на первом этаже. Из этой кладовой можно было сразу попасть в гараж. Давид включил свет и Дедов по обеим сторонам комнаты увидел стеллажи с разнообразным инструментом. Здесь были сварочные аппараты, разнокалиберные электродрели, электропилы и такие же электрорубанки; рядочками лежали свёрла, гаечные ключи и молотки. На одной из полок Давид с Дедовым нашли, наконец, железную лапу, рядом лежал сапожный молоток и плоская жестяная банка с гвоздиками. В самом углу бросился в глаза Дедову странный предмет размером с футбольный мяч, но приплюснутый с пяти сторон. Шестая сторона оставалась выпуклой и там темнело маленькое отверстие. По бокам предмета находились две ручки, на верхней плоскости блеснул, покрытый пылью, зеркальный круг, диаметром не более десяти сантиметров.
–– Дедов понял, что этой вещью давно уж никто не пользовался. Он смахнул пыль с круга и там обозначились только три значка: единица, десятка и горизонтально расположенная восьмёрка, известный знак бесконечности. Дедов приподнял предмет.
–– Тяжёленький! – воскликнул он. – Килограммов пять будет точно.
–– Осторожно! Поставь на место, дядя Артём! – сказал, нахмурившись, Давид.
–– А что это за инструмент? – поинтересовался Дедов, поставив загадочный предмет обратно в угол.
–– Да кто его знает. Отец как-то говорил, что этим инструментом можно разрезать за доли секунды бетонный блок для фундамента. С ним надо уметь обращаться, а то, якобы, и самого себя можно уничтожить в одно мгновение. Мне он был неинтересен, я и забыл про него. Вон в гараже машина отцовская меня больше интересовала. Сам он автомобилем редко пользуется, всё пешком норовит пройтись, зато меня вождению авто ещё с десяти лет обучил. Так что на отцовской машине всё больше я ездил. Давай вот поедем, да и купим тебе новую обувь, кроссовки какие-нибудь.
Дедов ещё раз внимательно осмотрел странный инструмент. Никакого электрического кабеля к нему не было, из какого материала был изготовлен непонятно: металл – не металл, пластик – не пластик, совершенно непонятный материал.
–– Интересно, как он работает? – задумчиво произнёс Дедов. – Кабеля к нему нет, и даже каких-либо разъёмов, гнёзд для подключения кабеля не видно. Что-то же должно приводить его в действие?
–– Не знаю, дядя Артём, – отмахнулся Давид, – спроси у отца. Пошли твой башмак чинить, да я борщ буду варить.
–– Да, да, пошли! – быстро согласился Дедов. – Отец с матерью к вечеру придут из леса голоднущие, о-о-о…
–– Я никогда не видел их голодными, они мало едят, – усмехнулся Давид. – Я и не замечал, чтобы мать что-то из пищи много готовила на кухне. Пища у нас всегда была очень простая, её было мало и никаких изысков.
Глава 3. ЭТА ПРОТИВОРЕЧИВАЯ ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
Григорий Лялин, избавившись от одной напасти, быстро и неожиданно попал в другую. Надо сказать, что в этом была определённая закономерность: привычная в России неразбериха и безответственность. Получилось, что Лялин совершил преступление, хотя он его и не совершал, и даже не догадывался, что его втянули в какое-то там уголовное дело. Городские оперативники Лялина задержали, следственный отдел возбудил уголовное дело по факту хищения в крупном размере. Григорий, естественно, недоумевал, ведь он всего лишь перегнал тяжёлый японский экскаватор с хозяйственного двора одного хозяина на машинный двор другого хозяина, но почему-то фигурантом уголовного дела стал именно он. Вот и так бывает.
Лялина поместили в камеру городского следственного изолятора, где подследственные сидели иной раз годами в ожидании суда. Григорий, по рассказам опытных сидельцев, кое-что о камерной жизни знал, имел представление как себя вести, а потому, вступив в камеру, он намеренно встал на совершенно чистое полотенце, расстеленное местными сидельцами у порога специально для новичков. Неопытный через чистое полотенце невольно перешагнёт, а настоящий зэк на полотенце уверенно встанет, что Лялин и сделал, изображая из себя неоднократно судимого, опытного камерного волка.
–– Здорово, братаны! – громогласно и весело гаркнул Григорий с порога.
Вот хорошо, что он не поприветствовал находящихся в камере сидельцев оптимистичным возгласом: «Здорово, орлы!». За такое приветствие он был бы тут же избит, а то и вообще бы могли прикончить. А ещё Григорий не стал разглядывать помещение и крутить носом от неприятных запахов, что тоже сыграло ему на руку. Воздух в камере был очень далёк от свежего. Давно некрашеные стены впитали в себя все запахи тесного человеческого общежития, все негативные эмоции: ненависть, отчаяние и злобу прежних и нынешних заключённых. Отчасти камерный запах напоминал общественный туалет, который давно не чистили. Сидельцы, а их было в камере четверо, с любопытством взирали на вновьприбывшего. Один из них, видимо, глухой, или просто не поняв, прохрипел:
–– Чаво!
–– Прописку, говорю, отмените! – пояснил Григорий. – Тут, в моём родном гнезде это ни к чему, но то ваше дело, братаны.
Здоровенный бугай, видимо старший в камере, тупо смотрел на вновьприбывшего. Он, вальяжно, по-хозяйски рассевшийся за обшарпанным камерным столом, держал в руке алюминиевую кружку, из которой редкими косынками шёл парок. Наконец, до него дошло и он хриплым голосом просипел:
–– А ты что, здесь на свет появился? Погоняло своё объяви!
–– Так Лялькой меня с детства дразнили! – пояснил Григорий, улыбаясь.
–– Га-га-га! – взорвалась камера дружным хохотом.
–– Заткнитесь, бакланы! – грубо приказал бугай. – Чаю выпьешь, Лялька? – просипел опять старший, но другим, более дружеским голосом.
Григорий понял, что для него это уже почти высший акт доверия. Он, под одобрительные взгляды сидельцев, деловито вытер свои башмаки об чистое полотенце возле порога и шагнул к столу. Вынув из кармана затасканной куртки плитку горького шоколада и положив её перед бугаём, сказал:
–– От моей братвы и меня лично к вашему столу. Вертухаи не посмели отобрать.
–– А что за братва у тебя, Лялька? – насторожился бугай.
–– Так моя строительная бригада, я бугор у них.
Бугай налил из видавшего виды чайника горячего напитка во вторую кружку и вежливо пригласил Григория к столу.
–– Я Филин! Присаживайся, братан, пей чай, да базарь нам про своё дело, тут все свои, подсадных уток не держим.
Григорий степенно уселся на скамью перед столом, хлебнул напитка.
–– Да дело-то моё плёвое, пацаны! – заговорил он. – Олигархи, у которых я с братвой подрядился покалымить, с расчётами чего-то натемнили за тот экскаватор, что я перегнал от одного к другому. Меня за жабры, да и сюда. Это их бы обоих сюда надо, а оказался я крайним. Хозяин стройки, Грач, в столицу укатил, все дела временно на помощника возложил, а тот, или полный дурак, или шибко хитрожопый. Он, этот хлюст Никитин, то ли заломил непомерную цену за старую машину, то ли взял задаток, да и нагрел покупателя, чёрт их разберёт. Опять же, думаю, Грач у себя болванов держать не станет. Видать нахимичил чего-то в расчётах этот козёл, а я видишь ли вором оказался. Короче, на меня всё свалили…
Бугай в раздумье почесал затылок и высказался оптимистично:
–– Хм, Грача знаю, он мужик ушлый, толковый и такого бардака не допустит. Приедет, разберётся, так что ты у нас в гостях, кумекаю, долго не засидишься.
–– Да и я надежду имею, братаны, бригада моя работу на стройке остановила, а мне в общак надо подкинуть не менее трети от закалымленных грошей.
–– Общак – дело святое, братан! – прохрипел бугай.
Про общак Лялин, естественно, солгал, да и бригады у него никакой не было, но обстоятельства складывались так, что и соврать не грех. Нужно же было показать сидельцам, что он о зеках заботу имеет; вес в среде сокамерников это прибавляет. Камерный пахан Филин одобрительно взглянул на нового сидельца, дружелюбно подлил горячего напитка в кружку Григория.
–– А ты что, в сам деле на зоне народился? – полюбопытствовал он.
–– Да, не, – это я так, для общего базара, – начал плести Лялин.
–– А мне судья, – развеселился бугай, – десятку отсидки сунул и даже буркалами своими не моргнул, а я ему, мол, семь лет зачти, меня же на зоне мамка на свет произвела и я сразу за решёткой оказался. Получается, что я семь лет авансом отсидел. Га-га-га! Это уж потом меня на волю, да в детдом.
–– А он что?
–– Плевать ему на нас, таких вот. Говорит, всё по закону. А у тебя кто следак-то?
–– Капитан Васильев.
–– Во как! – поднял брови Филин. – Скользкий тип, даже не скользкий, а хуже, – склизкий. Базарит ласково, без мыла в душу норовит влезть, а дело ведёт так, чтобы засадить наверняка. У пацана, к примеру, всего и греха-то, что ведро картошки у какой-нибудь раззявы на базаре стибрил, а гад Васильев так дело ведёт будто этот придурок вагон золота угнал.
Филин ещё раз весело гоготнул, и, посуровев, слегка повернул голову на бычьей шее в сторону одного из сокамерников. Приказным тоном объявил:
–– Эй, Малява, давай-ка Ляльке изобрази наш знак на клешню! Ну ты знаешь куда. Пацан он клёвый, нашему делу верный. С таким тавром ему везде будет почёт и уважение, зелёная улица на любой зоне.
Тощий на вид мужичонка торопливо спрыгнул с верхних нар, пошарился где-то под нижними нарами. В руках у него оказался плоский пузырёк с чёрной жидкостью, какая-то самодельная печать и кусок тряпки, явно оторванный от тюремного матраса.
–– Протяни правую граблю, Лялька! – скомандовал он.
Григорий подчинился. Малява открыл пузырёк, пахнуло какой-то специфической вонью. Художник опытным движением намазал чёрную вязкую жидкость на всю площадь тыльной части запястья, тут же приложил восьмиугольную дощечку к руке и ударил по ней кулаком. Григорий почувствовал боль от множества иголок впившихся в кожу. Малява печать снял, ещё раз размазал чернила и замотал руку нового сокамерника этой же тряпкой.
–– После обеда смоешь вон под краном, – сипло прокаркал художник.
Вскоре привезли обед, после которого Григорий помыл саднящую руку. Краснота на коже ещё не исчезла, но рисунок выделялся чётко. Это был маленький стилизованный дракончик с разинутой зубастой пастью. Филин внимательно осмотрел работу камерного художника.
–– Ну, вот, – одобрительно прогудел он, – теперь на тебя ни одна падла на зоне не посмеет гавкнуть, хайло своё поганое разинуть. А вообще, скорей всего, никакой зоны тебе не будет, Лялька. Грач тебя ещё до суда отсюда вынет, помяни моё слово…
Через трое суток Григория и в самом деле привезли к следователю, где тот с язвительной улыбочкой объявил ему, что дело закрыто за отсутствием состава преступления, и он может отправляться на все четыре стороны. Лялин, было, потребовал извинений, но его грубо послали ко всем чертям с их матерями. Григорий спорить не стал, памятуя о том, что в этой стране правды не добьёшься, и постарался поскорей убраться из здания городского отдела полиции.
Бесцельно шагая по утренней улице, где редкие прохожие спешили по своим делам, Лялин искал глазами скамейку. Хотелось присесть, подумать, что делать, куда и к кому теперь податься, домой вот так сразу тащиться не хотелось. Между двумя пятиэтажками притулился небольшой скверик, заросший разлапистыми клёнами и кустами сирени. Там Лялин, наконец, увидел желанное место отдохновения. Это была стандартная городская скамья, разрушить которую молодым балбесам было явно не под силу. Толстые деревянные бруски в таком солидном сооружении заправлены в литые чугунные борта и единственное, как могли поиздеваться недоросли над городским имуществом, – это вырезать на брусках надпись типа «Колька – козёл. Иванова – дура, а Валька – б….». Григорий тоскливо посмотрел на серые торцы пятиэтажек, на скамью, в голове пронеслась горькая мысль: «Стандартные панельные дома, стандартные скамейки, стандартная жизнь, тьфу…».
Подойдя ближе к одинокому на весь маленький сквер сидению, Лялин с недовольством обнаружил, что скамья занята каким-то спящим бомжем. Голова у спящего была прикрыта газетой, и не сносило её порывами слабого утреннего ветерка только потому, что один её угол был прижат плечом отдыхающего. На верхней части закруглённой спинки скамьи, в ожидании очередного прохожего, сидел голубь. Лялин, не долго думая, бесцеремонно скинул ноги спящего бомжа со скамьи на утоптанную, в семечковой шелухе, землю, присел и задумался. Голубь при этом не улетел, а всего лишь подвинулся от головы Лялина на два своих корпуса. Дворовая птица, с рождения привыкшая к людям, явно рассчитывала, что этот новый отдыхающий сейчас будет щёлкать семечки, глядишь и ей что-то перепадёт. Из задумчивости Лялина вывел голос проснувшегося бомжа:
–– Вот те на, Григорий! Давно сидим?
Лялин повернул голову в сторону бомжа, и, кое-как, в заросшей многодневной рыжей щетиной физиономии, узнал знакомого ещё по заводу человека.
–– Ты ли это, Олег Анатольевич?
–– Узнал-таки! – протянул бомж. – Неужели богатым буду?
–– Да тебя не так-то просто и узнать в одежде свинопаса. Да ещё и зарос волосьями почище лешего. Чего ты тут разлёгся-то, инженер Кручинин? Похоже бомжуешь. У тебя же квартира трёхкомнатная была, пропил что ли?
–– Детям своим оставил, Гриша, – заговорил бомж, усаживаясь в вертикальное положение и откинувшись на спинку скамьи. – А из дома ушёл, потому что жена меня всего, вдоль и поперёк, испилила, а на работу никто не берёт, из возраста, видишь ли, вышел. Ты же знаешь, что после пятидесяти, по нынешним временам, хорошей работы не найдешь, даже и не пробуй. Вообще-то я работаю, Гриша, сторожем на автостоянке, – это всё, что может предоставить таким как я наша страна. Вот после ночной смены прилёг тут.
–– Ну, извини, Олег, – пробурчал Лялин. – Спал бы в сторожке, тут ведь всё равно не дадут.
–– Да хозяин не разрешает, дома, говорит, отсыпайтесь, или в городской канализации.
–– Парни говорили, Олег, – Лялин с любопытством взглянул на бывшего инженера, – что ты сейчас шибко верующим стал.
–– Хожу в церковь, Гриша! Это верно, но там нас кормят обедами, да хоть пожаловаться на жизнь можно…, Богородице. А ты-то чего трезвый, откуда тебя черти несут?
Григорий, раскинув руки поверх спинки скамьи, уставился взором куда-то через клумбу с бело-розовыми петуниями в кусты сирени напротив. Голубь при этом движении торопливо отодвинулся на самый край спинки.
–– Я, Олег, уж три недели как не пью! – равнодушно ответил он.
–– Что, завязал на время?
–– Совсем не пью.
–– И не тянет?
–– Абсолютно!
–– Закодировался что ли?
–– Одна городская ведьма от алкоголизма вылечила, Олег. Современная ведьма, красивая стерва, аж жуть. Я уж за эти три недели и наработался, и в тюряге насиделся, жизнь бурная пошла…
К скамье с беседующими торопливым шагом подошёл парень в привычных потёртых джинсах, в чёрной ветровке, и, почему-то, в красной бейсболке. Головной убор и длинный нос делали парня похожим на дятла-красношапочника. Парень нетерпеливо взмахнул руками, спугнув голубя.
–– Слушай, Лялин! – возопил он. – Где тебя черти носят? Я тебя по всему городу ищу. В полиции сказали, что ты домой ушёл, я туда смотался, а там ничего и не знают. Иди, давай к Грачу, он тебя требует немедля!
*****
В просторном холле первого этажа грачёвского дома за низким столиком в удобных креслицах сидели двое: хозяин, плотный пятидесятилетний мужчина в дорогом светло-сером костюме и его гость, Иван Петрович Пак. На столике красовался стандартный набор обычного гостевого угощения: тёмно-коричневая квадратная бутылка марочного коньяка с бокалами, удобно соседствовала с обязательными яблоками, краснобокими персиками и кистями янтарного винограда на серебряном блюде. От заходящего вечернего солнца за огромным окном витринного типа почти горизонтально протянулся жёлтый столб света, добавивший в натюрморт на столе богатейшее разноцветье оттенков.
–– Мы с тобой оба строители, Иван, – рассуждал, вальяжно рассевшийся в кресле, хозяин дома, – но ты мне не конкурент и никогда им не был. А всё потому, что занимаешься мелочёвкой, строишь коттеджи по индивидуальным заказам. Мы с тобой знакомы и дружимся уже лет пятнадцать, если не больше. На солидное строительство ты никогда не замахивался.
–– А зачем мне? – поддержал нить разговора гость. – На большое строительство и деньги нужны немалые, техника, люди.
–– Может, это и хорошо, что у тебя аппетит слабый, Иван, а то бы я тебя сожрал, ха-ха-ха…
–– У тебя, стало быть, аппетит сильный, Николай Иванович, – усмехнулся гость.
–– Ещё бы! – хозяин плеснул в бокалы коньяка. – У меня же кроме строительства спальных микрорайонов, возводятся промышленные объекты, да прибавь сюда прокладку дорог, да заправки, да придорожные мотели по всей области. У меня, кроме всего этого, асфальтобетонный завод, кирпичный, деревообрабатывающее производство, огромный парк строительной техники. Сам знаешь, приходится содержать большой штат механизаторов, экономистов, проектировщиков, строителей и разной прочей обслуги, вплоть до юристов.
–– Вот потому квартиры-то и дорогие, – резюмировал Пак, – для многих клиентов цена жилья неподъёмна, Николай.
–– На данный момент, Иван Петрович, я себестоимость жилья снизил на пять процентов. Сократил аппарат экономистов, юристов и бухгалтеров с двухсот человек до сотни. Охрану сократил тоже вдвое за счёт видеокамер.
–– А нервотрёпка-то осталась на прежнем уровне, – опять снисходительно усмехнулся Пак. – Поберёг бы здоровье-то, Николай Иваныч!
–– А чего его беречь, Иван? – слабо махнул рукой Грач. – Однова живём, так говорили старые люди.
Пак поднялся из кресла, подошёл к огромному, во всю стену, окну. Равнодушно осмотрев обширный двор, где стояло несколько роскошных автомобилей, он перевёл взгляд налево, там располагался парк с аккуратными липами, молодыми араукариями и мохнатыми пицундскими соснами. Оттуда донёсся угрожающий рык льва и противный крик павлинов. Повернувшись в сторону хозяина, Иван Петрович продолжил тему разговора: