- -
- 100%
- +
Однажды на рассвете в дверь полуземлянки громко постучали. Недовольный ранним визитом, пан Ян открыл засов. На пороге, весь в коже и портупеях стоял пан, пшепрошем, стоял товарищ Войтех… Ещё раз просим прощения, на пороге стоял красногвардеец Вася. «Матка Боска, Войтех!» Братья обнялись, из глаз Яна брызнули слёзы. Старый стал, сентиментальный. Сердечная встреча затянулась до поздней ночи, до первых петухов. Осушено не два и не три жбана доброго хозяйского вина, чего не случалось ни разу за всю совместную жизнь. Под утро аполитичный Януш выразил желание вступить в войско гетмана Пилсудского и навсегда закрепить за Польшей земли «от можа, до можа»… Вот тебе законопослушный гражданин Российской империи, «сколько волка ни корми», а пшеку все два моря подавай. Войтех, как политически подкованный, предрекал мировую революцию и обещал самолично отрубить голову недобитому пану Пилсудскому, чтоб не смущал умы русских аграриев польского происхождения....
Уснули в согласии.
На следующий день в местечко сунулись жовто-блакитные. Получив от красных неожиданную взбучку, паны добродии ускакали. Свист и улюлюканье краснопузых были преждевременными. Через три дня подлые петлюровцы с большим численным перевесом вернулись и, после небольшой, но яростной стычки, заняли полунаселённый пункт. Красногвардеец Вася, покинувший по общей тревоге родную обитель, в кустах не отлеживался. Проявляя недюжинную ловкость и боевое мастерство, рубился в самой гуще врага, там же столкнулся нос к носу со своим закадычным дружком и соперником среди поклонниц, Тарасом Семенюком. Полоснув приятеля по спине саблей… плашмя, разумеется, Войтех проскакал на подмогу командиру. Там его настигла и выбила из седла вражеская пуля. «Если смерти, то мгновенной, если раны…» Рана была как в песне – небольшая, но в голову.
Тёмной ночью, вернувшись к сознанию, боец пробрался в родную землянку. «Езос Христос! Живой!» Пан Ян, имеющий некое представление и навыки в ветеринарии, перевязал брата исподними рубашками покойной матери, хранящимся лет двадцать в кованном сундуке бабушки, тоже, естественно, покойной. Недели полторы раненый отлеживался в схроне. Брат лечил брата народным способом – прикладывал к ране листы подорожника и промывая её крепким самогоном. На медицинском поприще Ян добился поразительных успехов. Вскоре Войтех поправился и стал исчезать по ночам. Видимо, проводил пропагандистскую работу среди многочисленных вдовушек, ох как истосковавшихся по настоящей мужской пропаганде. Однако в подпольной деятельности много сложных моментов и неписанных правил. Не обходится без измен и предательств, не важно по какой причине они совершены, по идейной, корыстной или из ревности. Увы, Войтех не солнышко, обогреть всех желающих не в состоянии. Некие слухи докатились в коридоры жовто-блакитной власти. К землянке Божемских, в смушковых папахах, с обвислыми усами и запахом самогонного перегара явились яркие представители национальных патриотов. Во главе тройки героев важно ступал Тарас Семенюк. Уж больно обидный показался казаку удар шашкой по спине, да ещё плашмя. Смачно матерясь, он долго тряс Яна за грудки, припоминая ляху все претензии украинского народа к Речи Посполитой. Из конкретных вопросов, выделялись три: где Войтех, где самогон, где сало? Самогон нашёлся сразу, сало – после двух подсрачников, полученных Яном от коллег Тараса, явно страдающих похмельем. «А Войтеха, паны добродии, не бачыв, кажуть вбылы його ваши козакы. То, панэ Тарас, дуже добрэ, бо цей краснопузый брат з комунякамы забрав у мэнэ майжэ всэ сало и кабана на шисть пудив». Опохмелившись, казачество подобрело и, пообещав безмозглому ляху большие напасти, а его брату пулю в сраку, удалилось, прихватив невесть откуда вышедшего во двор петушка. Птицу пан Ян отдал без всякого сожаления, даже с удовольствием, поскольку для представителей украинской власти ему ничего не жалко… тем более, чужого, соседского. Своих же курочек он держал в надёжном месте и раздавать кому ни попадя не намеревался. Войтех, глядя из-под собачьей будки, где была обустроена наблюдательная щель из схрона, лишь посмеивался над действиями Тараса и его козаков-петлюровцев. Один из них недавно сбежал из красноармейского отряда. Оно и понятно, после смены командира многие оставили краснознамённые ряды. Кому охота воевать просто так – за идею. Войтех тоже подумывал о Пилсудском, но товарищи свыше прислали в летучий отряд нового комиссара, убедительно пропагандирующего задачи мировой революции. Боец революции попал на искусный крючок пропаганды и личного обаяния политработника. Ах, какой славный у них в отряде комиссар был… Анелька Свидерская не менее хороша… Даже брат Ян не обошел вниманием: «Курва, пся крэв! Яка матка, така дзятка!» Давным-давно, по глупой молодости, Янек сватался к матери Анельки Альбине Медуньчик, но та, поднеся неудачливому жениху гарбуз, вышла за Болика Свидерского. Чахлый Болик в девятьсот пятом году умер от поноса. Альбина, оставшись без средств к существованию и с малым дитём на руках, передала Яну, что согласна стать его женой. Увы, то ли арбуз оказался слишком тяжёл, то ли память у Яна крепка, вдова осталась при своих интересах. «Альбина до сих пор стать держит, но брат Януш обозлён на весь их род и не одобряет моих устремлений. Старый уже, годов пятьдесят стукнуло, а то и больше. Не стоит его расстраивать, лучше сегодня к Ганке Махновецкой схожу, тоже хороша». На самом деле сомнения терзали Войтеха не по причине родовой неприязни брата к родне Свидерских. Красноармейцу не столько была мила Анелька, как чувство к далёкому комиссару, грезившему мировой революцией и освобождением угнетённых масс. Душевные метания не давали покоя блудливому телу. Получив отлуп от одной, подтоптанный парубок находил отраду в объятиях другой вдовствующей Марухи и обычно возвращался в схрон только под утро.
На православного Спаса сосед Яна Роман Бурковский шепнул через тын: «Убылы Войтеха паны добродии у мэнэ в выногради. Зараз туда не ходы, бо бачыв там людей в кущах с обрезами, може тэбэ пиджыдають». Разузнав подробнее, где лежит тело брата, Ян опечалился. Ромка врать не станет. Предварительно сняв дёрн и выложив его в сторонке, выкопал под орехом глубокую, узкую щель. Тёмной ночью прокрался к Романовым виноградникам и стал швырять по кустам камнями… Тишина, засады не наблюдалось. Может, ушли или уснули с перепою, праздник всё же. «Поцюлюйте пана в дупу, пан Ян на Спаса мед пыв» – злобно молвил невидимым врагам Янек, положил тело брата на веретку и поволок к свежевырытой могиле. Вот так: в ночи, без соборования, без отпевания, без ксендза похоронил Ян Божемский самого любимого, на сей грешной земле человека – младшего брата Войтеха. Опасаясь осквернения могилы, тщательно притоптал её, положил дёрн на место, и тут (Сам Бог помог) хлынул ливень, ударила гроза, смывая все ночные следы. От горя и возбуждения Ян в ту ночь так и не заснул. Молча лежал, тупо и монотонно размышлял. «Кто выследил и убил брата? Может Тарас Семенюк, мо Лозинский, тоже подбивавший клинья к Анельке, мо кто из братьев Лозанов, шлявшихся по ночам с известной грабительской целью? Царство небесное, Войтех».
Петлюровцы зацепились бы в местечке надолго, но власть прибирал в костлявые руки сыпной тиф, а с таким грозным противником лучше не связываться. Атаман жовто-блакытных – Батько Йосып Тонкопий, нашёл новое место для передислокации, что особых забот не принесло, ибо подобных населённых пунктов существовало бесчисленное множество. Всегда можно найти гарнизон послабее и выгнать из насиженных хат. Патриоты, как и подобает истинным героям, покинули тифозное местечко ночью. Эпидемия подобно грибнику бродила из хаты в хату, часто возвращаясь (шаг вперёд, два шага назад). Бабы над покойниками уже не выли, а мужики гробы не строгали. Хоронили молча, в одном месте без разбора на вероисповеданье (не до того), посыпая трупы известью. Там, на том свете, Бог разберётся, кого куда направить.
Ян переселился из землянки в винарню и задумался, что ему теперь делать с ведром золотых червонцев?
(Да… я, с похмелюги, составил словесный портрет генерального секретаря ВКПб товарища Сталина… Ну и что? Если малость похож, куда от этого денешься?…
Слова, употребляемые на местном диалекте и требующие разъяснения:
дупа – задница,
веретка – домотканая дорожка на пол.)
КЛАД
Сакраментальный вопрос – куда припрятать золото, чтоб была возможность в любой момент им воспользоваться, мучит человечество не одну тысячу лет, но ответ так и не найден. Каждый поступает по своему разумению… удивительно совпадающему с разумением древних. Стереотип стяжательского мышления не отличается палитрой разнообразия. Потратить, раздать, вложить в дело и прочие подобные предложения не втискиваются в рамки стереотипа… Как это потратить? А вдруг понадобится? Даже на том свете, кто знает что там и как? Или пропить?… Пропить! Сие Яну в голову придти не могло, поскольку совсем недавно, когда брат пришёл в дом весь в офицерских портупеях и с красной звездой на лбу… Надо бы написать «с красной звездой на картузе, на будёновке, на фуражке, на кашкете, на головном уборе», но это будет неправдой, в сознании местечковых людей красная пятиконечная звезда навечно припечатана на лоб Войтеха. Так и останется он в памяти современников, никогда не стремившись к этому и не помышляя о том, вечным коммунистом… Чего не скажешь о брате его, как и не скажешь, что Ян был пропойца. Единственный раз в жизни он допустил грех виночерпия в момент их недавней встречи.
«Что делать с золотыми царскими червонцами? Царя нет, (он, конечно, вернётся), Петлюра не царь, Пилсудский… Пилсудского покойный Войтех грозился зарубить… Зачем мне Пилсудский и эти польские поляки, презирающие нас русских поляков?… У Ленина, говорят, жена полячка, она не обидит своих, католиков, даже если по мужу православие приняла, или кто он там. Говорят, Ленин обещал своей бабе и тёще, как только завоюет власть, освободить от России Польшу, а все спорные земли разделить по справедливости. Советы обещают землю раздать нам, крестьянам. Это правильно, справным господарям земля нужна. У меня немного есть, немного прикуплю, и на долю Войтеха должны дать, не зря же воевал за них. Сам намекал на комиссара, мол, справедливый… Дадут, непременно дадут… гектаров десять… сорок. Больше не надо. Или… да, пусть ещё отдадут панский маенток, найму батраков, конюха, челядь… Ясновельможный пан Божемский, в панбархатном халате с чубуком… Усы на грудь свисают, длинные, расчёсанные. Кругом псы бегают, жена шляхетная, дзятки маленькие… Маенток… «Фольварк Червоного Войтеха»… Жаль, он не дожил… и краснопузые ещё не победили. Не ровён час добродии меня, как брата… в спину из обреза или топором по темечку… Золото найдут… Опасно пенёнзы держать рядом, даже глубоко зарытыми. Людишки хитрые станут искать и найдут потайной ход, схрон, скрыню… Закопать следует на своей земле, но в глухом месте… на поле возле одаи. То поле ещё при царице-матушке Екатерине Великой прадед Болеслав купил. Купчая сохранилась. Землю, честно купленную, никто не имеет права отобрать…»
Превращение царских червонцев из реального золотого запаса в тайный клад, происходило, как водится, ночью при мерцающем свете светильника из козьего жира. Ян сперва высыпал содержимое кубышки в мерное ведро. Всё на месте. Звенящая струя хлынула в старинный, кованный турецкими мастерами, медный кувшин. Любовно разгладив бесценное фамильное достояние, Януш плотно закрыл монеты войлочным кругом… Войлок гниёт медленно, а при повышении влажности укупоривает сосуд почти герметично, но для бережливого пана этого показалось мало. Тщательно укутав кувшин вощёной бумагой, он опустил куль в холщовый мешок, надежно завязал и оттёр пот со лба. Всё, посылка к путешествию во времени подготовлена. Закладка капсулы состоялась через три ночи возле дуба, по родовому преданию, посаженного всё тем же прадедом Болеславом. Отсчитав в сторону казацкой одаи тридцать три (!) шага, выкопал яму, в яме приямок, положил в углубление клад… подумал и перевернул его таким образом, чтоб горло кувшина смотрело вниз. «Добже, если даже водой зальёт, то пенёнзы сухими останутся». Нагрёб глины и умелыми руками обмял ею своё сокровище. «Глина воду не пропустит». Снял с телеги специально привезённую плиту из песчаника. Окропил камень святой водой, поплевал на удачу через левое плечо (там обычно сидит чертёнок и подглядывает), сбросил в яму. Плита легла не совсем удачно, не на то место, где засыпан кувшин. «Пся крэв, холера ясна!» Спрыгнул в яму и с трудом передвинул плиту в нужное положение. Постоял на каменюке и, убедившись в надёжности её залегания, вылез из ямы. «Добже, по-хозяйски!» Тщательно утрамбовывая каждый слой, принялся зарывать. Взошла круглая, жёлтая луна, за ярами, за русавским лесом взвыл волк, но страха вой не внушал. «Волки не люди, чего их бояться?» Всё, дело сделано, можно отдыхать и наслаждаться. Януш ткнул кукиш в сторону местечка. «Вот вам, паны добродии! Теперь если даже убьёте, золото всё равно не найдёте. Вот вам! Найдут свои, кровные родственники… Какие родственники? Была одна родная душа, и ту погубили… догадываюсь кто. Кому ж достанется золото?… По закону сестре Петруньке и её детям, они ближайшие родственники?… Только не им! Ослушалась, вышла замуж за православного Марчука! Плодят голытьбу, уже семерых нарожали, работать не хотят, батрачат. Нет, Марчукам не оставлю, ни за что! Дожил, завещание некому оставить…» Ян остервенело, сплюнул в туманное будущее, малость поворочался на телеге и уснул.
Три дня с рассвета до заката пахал на зябь. Над турецким кувшином легли рваные борозды распаханного чернозёма. Ян малость запаниковал, вдруг, сам не найдёт когда понадобится… «Найду, я своё добро учую, и закопано не так уж глубоко. Найду».
Смута продолжалась, власть в местечке менялась часто, вероятно, мир сошёл с ума… Не весь, за рекой, в Бессарабии, наблюдалось спокойствие и нищета. Раз есть нищета, значит, есть сильная власть, которая к ней приводит, это успокаивало, придут и на левобережье стабильные времена, установится власть… Однажды, в базарный день, местечко захватил летучий отряд Красной гвардии под командованием товарища Криворучко. На Царской долине, пустыре, постоянно заливаемом в половодье, развернули митинг…
Долина в основном использовалась как выпас для коз и водоплавающей птицы, а в благоприятные засушливые времена на площади проводились ярмарки. Какие в революцию ярмарки? Так баловство одно, вот при царе… Долину, кстати, каждая власть переименовывала на свой лад, была она и атаманской, и козацкой, и красной, и белой, и… Местечковый люд, с маниакальным упрямством, называл её Царской, – рудимент прошлого, аппендикс монархии. Помост, сооружённый во времена царствования Александра третьего – миротворца, для обеспечения праздничных гуляний и выступления странствующих лицедеев, превратился в политическую трибуну, безропотно сносившую выступления комиссаров, атаманов, офицеров… Впрочем, по мнению обывателей, все ораторы были бандиты и годились только для одного, быть повешенными на этом старинном сооружении. Однако этого ни к счастью, ни к сожалению не случилось, а помост, обладая необходимыми революционными качествами, служил верную службу представителям всех разношерстных властей. Вместительный, акустически удачно расположенный, прочно сбитый… на столько прочно, что доморощенные диктаторы картинно гарцевали по его кривым доскам верхом на коне. Местоположение трибуны позволяло в считанные минуты превращать базар в митинг и наоборот…
«Наоборот», с окончательным установлением советской власти прекратился. Плановой экономике базар не нужен.
А пока митинг продолжался. Голытьба, сверкая из прорех голыми задами, толпилась у помоста, солидные хозяева неплотно сбились чуть поодаль, особнячком. Мол, ваши разговоры нас мало интересуют, но почему бы не послушать, коль представление бесплатное. Дали слово стриженой барышне с волоокими глазами и наганом в кожаной кобуре. Она громко верещала о гидре мировой контрреволюции – Антанте, об интервенции, о справедливости, хлебе, земле и Ленине…
Справные хозяева были бы не против дать Ленину хлеба, но всех злыдарей и лодырюг не прокормишь, у самих семеро по лавкам.
Завершая пламенный визг, бабёнка вспомнила о герое красногвардейце Василии Божемском, принявшим смерть за дело угнетённого пролетариата. Януш побагровел. Позор, о котором многие только перешёптывались, громогласно выбился в люди. Справные хозяева малость посторонились от пана Януша. Кто знает, какая власть придёт завтра… Раздосадованный брат красного героя, смущённо покинул ярмарку, забыв купить новую лопату, старая то совсем никудышная.
Ближе к вечеру, в убогое жилище хромоногого бобыля пожаловала кареглазая ораторша.
– Здравствуйте! Вы брат товарища Васи… товарища Войтеха?
– Я… пани… товрыщ-ка…
– Можно войти? – Бобыль неуклюже посторонился. – Будем знакомы, комиссар отряда Фаина Божемска, жена Войтеха.
– Пшепрошем… Як то жона? Войтех брав пани до шлюбу?
– Пережитки, товарищ Ян. Нас записали революционным браком на пролетарском митинге в селе Жабокряк, а в свидетели занесены товарищ Маркс и товарищ Ленин.
– Ленин! Сам Ленин?
– И Маркс.
– Пшепрошем, пани, той Маркс, часом, не сын Хайки, торговавшей мылом на могилёвском шляху?
– Карл Маркс – учитель и вождь мирового пролетариата, темнота.
– Зараз я каганец запалю…
– Темнота в переносном смысле… Товарищ Маркс – создал «Капитал».
– Капитал трудно нажить, пани. То значит Маркс не сын Хайки?
– Карл Маркс революционер-экономист.
– Ага, раввин. То по якому обряду он вас венчал, по иудейскому?
– Нас не венчали, мы записаны в протокол митинга как муж и жена. Революция отменила поповские обряды. Войтех, свято исполнял и хранил идеи мировой революции.
– То, значит, он их хранил в мазанке у Анельки?
– Почему? У какой Анельки?
– Свидерской, дочки Альбины. – Пан Януш разволновался. – То знамо, пани-товаришке комиссарше, цо Войтех Анельку сватать собирался, из-за Анельки его убили! Знамо?… То добжа жонка, от которой муж гуляет?…
– …Контра недобитая! – комиссарша выхватила наган. Пан Януш попятился к стенке. – Пропаганду свою куркульскую проводишь, мироед хромоногий! – Взвела курок.
– Пани, то правда, Анелька привечала Войтеха…
– Может, он вёл разъяснительную работу среди бедноты, агитировал за советскую власть, конспирируясь Аделькой…
– Анелькой, пани, пшепрошем, не стреляйте, пани. – Комисарша опустила наган, Ян осмелел, разжалобился. – Може, пани правду каже, може Войтех агитацию разводил. Не может муж от жены гулять напропалую. У той Анельки, пани, курва мама, и вона така сама, пся крев! Я ему говорил, та Войтех… Вы же знаете Войтеха, пани?…
– Фаина.
– Пани Фаина, он дурноватый, поляк безмозглый! Садитесь за стол, я зараз сала принесу, молока козьего. Пани родом з Могилёва?
– С Одессы.
– То от нас дужэ далеко, пани Фаина, а я тилько в Могилёве був, там аж две синагоги. То пани взялы нашу фамилию?
– Мы с Войтехом решили взять фамилию революционную – Комиссаровы и сына так записать, но не успели оформить. Меня партия направила на подпольную работу в Одессу. Там я родила Мишу, сына Войтеха…
– У Войтеха сын?
– Михаил Васильевич Божемский. Войтех не знал, что Миша родился…
– Як не знал? То сын Войтеха?
– А вы думаете, я вас обманываю?… Зачем?
– Може, пани Фаина, хоче наследство, то у нас ниц нема, ни гроша. Выпейте молока, пани, добже молоко. То як у пани фамилия?
– Зильберман.
– У нас, пани Зильберман, нема сребра…
– Любила я Войтеха, понимаешь, старик, любила! Не нужно мне ни наследство, ни серебро, ни золото…
– Того золота нема, петлюры забрали…
– Где Войтех похоронен?
– То тайна, пани…
– Где?
– Под орехом…
На следующий день к ореху прискакал летучий отряд товарища Мирона Криворучко с флагом, походным оркестром и австрийской пушкой. Истоптав копытами огород, устроили митинг. «Холера, ясна, пся крев!» Пан Януш обречено плямкал губами, изображая совместное с отрядом пение Интернационала. Далее краснопузые установили на могиле брата деревянный шпиль с бесовской звездой, зарядили пушку и стрельнули снарядом в небо. Как выяснилось впоследствии, целились в небо, а попали в козу горбатой Домки Баранецкой, что живёт за Броварской кладкой. Командир Мирон Криворучко с ближайшим окружением, посетил жилище павшего красногвардейца. Выпив ведро… (мерило золотого запаса) доброго червонного вина, расцеловал Яна в губы и велел хранить прах героя как зеницу ока. Комиссар отряда товарищ Фаина, с влажными глазами, по-родственному обняла Януша и ускакала вслед за командиром. Пан Януш облегчённо сплюнул и вытер губы рукавом.
Через день отряд, как ему положено по названию, улетучился. Пан брат, пана-товарища героя, под покровом темноты уволок обелиск со звездой в курятник. Перевернутый обелиск с успехом выполнял функцию гнезда, в котором неслись куры. «Пся крев, холера ясна!» Окончательно пан успокоился, когда отдал горбатой Баранецкой пачку керенок, за убитую козу. Керенки, давно не ходили, но Домця припрятала их в ожидании других времён, всё лучше, чем ничего.
С памятного визита свояченицы, мозги ретрограда пошли в полную раскоряку. Не смотря на, вроде, искренние терзания Фаины, он ей не поверил и мысленно сокрушался, что Войтех связался с иудейкой… «Хотя… он и с цыганками шашни заводил, и с молдаванками. Эт, харцизяка, холера ясна! Эта Фаня, похоже, про червонцы не знает или прикидывается. Евреи народ битый, к чужому золоту у них нюх особый. А про сына выдумала, не может у Войтеха мальчик родиться. Ульяна, цыганка, родила ему белокурую девочку Азку, Верка Галапайда, тоже девочку… Была бы девчонка, может и поверил… Не дам я никому никакой доли! Эта комиссарша, зря на могиле плакала… Наган подарила, зачем мне наган?…»
(Как бы не болела голова, похмеляться не стану, разве пивка?… Угу, для рывка. Нет. Надо работать.
Когда пил, курить с утра не мог, воротило, теперь ничего, затянешься с утра натощак, башка кругом идёт… Может, мне и курить бросить? К чему это «и курить», можно подумать, я пить завязал, так, малость пристегнул…
Чой-то я местечковым диалектом увлёкся, надо бы объясниться:
кашкет – фуражка восьмиклинка,
одая – балка поросшая кустарником,
каганец – жировой светильник,
пенёнзы – деньги,
Зильберман – серебряный человек, скорее всего седой,
кладка – мостик.)
СОЦИАЛИЗМ
Над землёй скифов, уличей и тиверцев, истерзанной смутными временами, поднималась кровавая заря новой жизни. Хроника событий предрассветного времени изобилует пёстрыми картинками калейдоскопа человеческих глупостей, ловко скрывающих божественную мудрость бытия.
Наполненный монетами магометанский кувшин покрывался зеленью благородной патины. Войлок, как и предполагал Ян, впитывая естественную влагу, надёжно укупоривал ёмкость, оставляя на её стенке чёткий след – уровень наполнения, ставший впоследствии очень важной деталью…
Отчаянный сокол революции, Мирон Криворучко, устав летать по холмам и долам Подолии, организовал в родном селе, недалеко от знакомого нам уездного местечка, независимую республику Селезнёвку. Республика насчитывала одноимённое село и три ближайших хутора, не признавала над собой ничью власть, включая советскую. Селезнёвская республиканская армия обстреливала любой вооруженный отряд или группу людей, двигавшихся в её направлении.
Из более отдалённых и менее существенных событий можно вспомнить расстрел известным одесским налётчиком Мишкой Япончиком машиниста паровоза на узловой станции Вапнярка. Моня, прищемлённый за хвост сотрудниками ОГПУ, собрал уголовное отребье для имитации борьбы революционной красной малины против пшецких жолнеров. Завсегдатаи знаменитого кичмана одесские уркаганы по пути следования на польский фронт сообразили, что им предстоит совершать налёты не на беззащитных обывателей, а на кавалерийские пики конфедератов спереди и заградительный огонь чекистских пулемётов сзади. Такой безысходный расклад джентльменов удачи не радовал, и на станции Мардаровка они сошли по-английски, не прощаясь. Япончика разбудили в Вапнярке и обсказали атаману весь его контрреволюционный конфуз. Босяцкий командарм, выигрывая время у сопровождавших его чекистов, ругался, пучил глаза. Пуская понты, застрелил ни в чём не повинного машиниста, после чего ускакал в лесостепь, якобы искать свою уголовную армию. Чекисты и комиссары доверчиво ждали возвращения блудного революционера Моню аж до самого вечера. И-таки напрасно. Какой умный человек поменяет лучший город мира на какой-то захудалый фронт? Армия красноармейцев-налётчиков тонкими ручейками стеклась обратно под сень приморских акаций. Вскоре булыжные шкуры тенистых улиц ощутили на себе лёгкую поступь и босяцкого предводителя Мони, шоб он нам был здоров.