СЕННААР. Книга.1 Иосиф

К перу, к бумаге!… Следующая глава…)

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

(Классное заглавие… Я опять был в… в заезде?… Давал же слово, не более четырёхсот грамм за вечер… Ну да, за вечер… за вечер я и трёхсот не выпил, а куда денешь три дня, или четыре… Какое сегодня число? Как бы узнать? Позвоню… Тринадцатое!… Пожалуй, я увлёкся… но ничего, очистился… за две недели. Всё эти… аграрии, поляцкие!… За… надоели! Спровоцировали своим образом жизни, убогостью, рачительностью западного мышления, скаредностью, праведностью. Этот запад, Европа протухшая… и полячишки туда же… со славянским менталитетом… По большому счёту, мы, славяне – коренные жители Европы. Мы, славяне, истинные европейцы, согнанные с своих земель пришельцами из Африки, Азии… Да отовсюду! Пришли… и до сих пор прутся… Албанцы в Сербию, кавказцы в Россию… Вытесняют нас… спаивают некачественной водкой… революции устраивают, культы личности, социализмы… Испохабили генофонд… Геноцид коренной нации!… Лучших сынов народа – дворян, разогнали по заграницам, хозяйственных крестьян – кулаков, репрессировали…

Пора разъяснить значение некоторых слов в этой главе… Ну да, главы, как таковой, ещё нет, а я уже с комментариями спешу. Хорошо устроился, придумал заглавие… «Перед грозой» – потрясающая пошлость… не только излагать, так даже думать стыдно!

Синяк, алкаш, алканавт, пьянь!… Не стоит впадать в тину частной жизни всяких мироедов, есть другие люди .)

НИКОЛАЙ

Сын состоятельных родителей, салонный шаркун, вечный студент, поэт, бабник, выпивоха, заика, умница – далеко не полная характеристика на Николая Александровича Коншина… Что ещё? Ах да, ко всем перечисленным качествам, необходимо добавить дремучую аполитичность и пристрастие к исполнению романсов.

Родители Николая и единственная сестра утонули в Волге, когда парню исполнилось двадцать лет. Лодку, во время праздничных катаний по реке, протаранил пароход…

Оставшись один, молодой, совестливый человек опечалился, поклялся вечно хранить память о безвременно покинувших его родных, но время взяло своё. Душевная боль утихла, близких не вернёшь, заниматься отцовским делом в молодые-то годы скучно, даже где-то неудобно. Часто посещать занятия в университете – банальность, достойная посредственности. Другое дело написать статью в журнал «Геология России»… Даже три статьи, вызвавшие бурную реакцию профессоров-ретроградов. Пусть возмущаются, негодуют… Россия бурлит, богемная молодёжь манерничает, футуристы шокируют, декаденты отрицают, все пророчат… Вот это пик жизни, вот это перемены! Открываются новые салоны, дорогие рестораны, шампанское пенится, кружит головы… Серёга Есенин – гений и дерётся нормально… Коншин пишет не хуже Серёги, тоже гений. Вова Маяковский равнодушен к драке, но девки его любят, чем он их берёт? Не морковкой же… Салон мадам Полины полное дерьмо, салон Кульчицкой самый дорогой, а толку?.. Скучно, надоело!… Эх, чем бы заняться, стоящим?..

Большую половину унаследованных денег Коляша спустил на ветер самостоятельно, остальное – заслуга революции и победившего пролетариата. Гегемон, обвешав грудь красными бантами, распевая песни, долго колобродил по мостовым, мочился в подворотнях. Вскоре песни орать прекратили, но справлять малую нужду продолжили, преимущественно в парадных подъездах. Не то чтобы сильно прихватило, нет, лили на мраморные лестницы из принципа. «Не одним нам в дерьме жить, попробуйте и вы баре-буржуины». Дворники вкривь и вкось забили парадные подъезды горбылём. Что с них взять, они не настоящие пролетарии, не передовой класс, так, прихвостни. Все сословия потащились через чёрный ход, да так и привыкли. Революция победила!

Но контра ещё не сдалась. И погнали комиссары пролетариев свою власть защищать, дескать родную, советскую… Иначе, мол, вернутся хозяева фабрик, заводов, дворцов, пароходов да спросят таких сяких смутьянов: «По какому праву воровали, растаскивали хозяйское добро?» Всех найдут, призовут к ответу, и в кутузку… Что поделаешь, надо так надо… в армии кормят поди… и поживиться можно остатками буржуйского добра. Рабоче-крестьянская молодижь, туды её мать, «покинула хаты, пошла воевать…»

К Коншину это не относится, он «за революцию», но врождённый пацифист…

– Паци… чево?

– Умиротворяющий. Я против войн и насилия…

– В ресторане кто дрался с?…

– Мы дискутировали.

– Додискутировался, скубент. Скажи спасибо, что с офицерьём дрался, а не с нашими. Так офицериков к стенке, этого и барышню в лагерь на перековку.

Скорый пролетарский суд закончен, уставший чекист потянулся, зевнул и продолжил наслаждение морковным чаем. Во дворе раздались беспорядочные выстрелы. Цербер революции бил когтистой лапой по черепушке заумной части общества. Надоели её полемики, поэзии, романсы, салоны и прочее мещанство. Некогда с вами тары-бары разводить. Не желаете добровольно работать на пролетарское государство, не надо… работайте по принуждению: лопату в руки и: «Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит…»

Лопата, кирка, лом, тачка – инструменты перековки недругов советской власти в… её непримиримых врагов… если выживут.

К исходу третьего года заключения Коншин отощал, покрылся коростой, смирился с мыслью, что человек смертен. Жизнь уже не представлялась некоей особой ценностью, за которую необходимо во что бы то ни стало цепляться. Спокойно и обыденно зэк влился в тихую стайку доходя: грелся у титана, подлизывал тарелки, кастрюли, сосредоточенно рылся в помойке, обсасывая рыбьи головы, вернее кости от рыбных голов. Доходяг, из гуманных соображений, на общие работы не гоняли… не хватало, чтоб по пути подохли. С мертвяком по пути канители не оберёшься, отвлекай конвой или ищи труп на обратном пути, а его, может, снегом занесло, может, волки или собаки утащили… Начальство решит, что сбежал, что не досмотрели, пиши рапорт. А когда конвоирам рапорта писать, коль и так людей не хватает? То-то и оно, людей, не зэков, конечно, беречь надо. А доходяги пускай уж в жилой зоне, под присмотром околевают, тут и врач есть: если что, засвидетельствует смерть, бумагу оформит, грамотный, поди, до лагеря главврачом служил. Другие зэчата сволокут в сарайку… Николай понимал, уже скоро, максимум через неделю, и его оттащат… Жизнь хороша, в любом состоянии, но умирать легче, когда организм истощён и не сопротивляется. Прижавшись спиной к тёплому чану, разговариваешь с человеком обо всём, прежде всего о хорошем. Незаметно засыпаешь, а он всё говорит… Приятно засыпать под чей-то рассказ о путешествии по горам, о неземной красоте балета, о… Просыпаешься, рассказчик уже мёртв, лицо застыло с блаженной улыбкой на устах, тело не распрямляется. И не надо его распрямлять, там, в сарайке, почти все такие… сидячие. И в общую яму некоторые так падают, что как бы сидят, другие лежат, поджав колени. Археолог, профессор Самсонов утверждал, что на востоке в сидячем положении хоронили только вождей и правителей. Тело его упало в яму на бочок, видимо их род не был знатным. Не важно, как и где похоронят, важно другое – отойти в благости…

С очередным этапом в ОЛП (Отдельный лагерный пункт) пригнали Строителева – однокурсника Николая по университету. Алексей только год мытарил, силы и большевистский задор ещё не иссякли. Совершенно случайно он узнал в полустертой человеческой тени бывшего фаворита золотой студенческой молодёжи – господина Коншина. В стенах Alma mater они не очень-то поддерживали отношения, даже недолюбливали друг друга. Николай – пофигист и умница, Лёшка – глуповатый романтик-революционер, бескорыстный ратоборец за освобождение трудового народа. Организовывал всяческие сходки, студенческие митинги… Освободил, за что и посадили. Пролетариат-то один, а борцов за его освобождение много, всем места на арене битвы не хватает, вот и попросили Строителева подождать до лучших времён, лет этак… десять… с гаком вольного поселения до особого указа, а там видно будет. Но не тот человек большевик Алексей Строителев, чтоб безропотно сдаться судьбе, даже по приговору ослеплённой бюрократами пролетарской Фемиды. Приносить пользу обществу можно и в заключении, не зря же учился в университете. Первым делом Алексей принялся за доходягу Коншина. Нечего помирать, надо делом заниматься, уголь искать, руду, бокситы. И хотя Алексей в геологии, как и в других прикладных науках, смыслил немного, но в людях толк знал. Он помнил бурную реакцию профессуры на статьи Коншина о прогрессивных методах поиска полезных ископаемых. Как тогда всполошились ретрограды, о, бумажные души! Раз буржуазная профессура так ощетинилась, значит Коляша прав.

Под воздействием дружеской заботы и улучшенного питания, доходяга начал подавать признаки прежнего интереса к биологической активности собственного тела. Тем временем, Алексей вёл работу с лагерным начальством за возвращение к жизни ещё пяти дистрофиков, но, то ли из-за слабого здоровья, то ль по другим причинам, трое из пяти отправлены в сарайку, и, после достижения ровного счёта в сотню трупов, партия тел была предана мёрзлой земле. Сарайка приготовилась к приёму очередной сотни. Коншин, к счастью, в рядах претендентов на свободные вакансии общей могилы уже не состоял. Его зачислили в состав бригады геологов под научным руководством заключённого Алексея Строителева. Первопроходцы-искатели готовились к дальней экспедиции, за Полярный круг.

В начале мая, три тяжёлые весельные лодки отвалили от крутого берега и пошли вниз по течению реки – на север. Зэки взялись за вёсла и, не веря своим глазам, взирали на медленно удаляющуюся колючую проволоку, вышки, бараки. Темп гребли нарастал, нарастал, нарастал… пока жуткие очертания не скрылись за весенней дымкой… Бросив весло, Николай закричал, что было мочи: «Ура-а-а!» Остальные заключённые, со слезами на глазах, подхватили. Вопили недолго, ликование прервал выстрел из последней лодки. Стрелял боец Деревягин, нёсший полную ответственность перед партией, страной и органами за неусыпную охрану заключённых – врагов советской власти. Второй стрелок Тюрин, находился в первой лодке и по молодости, по неопытности кричал вместе с заключёнными, за что вечером получил замечание от старшего, закалённого в классовых боях товарища Деревягина.

– Ты, это, Тюрин, чё с имя-то блажил? Не забывай, кто оне и кто мы…

– Дак известно, люди.

– Люди, говоришь,.. люди то люди, токмо разные. Оне нам враз бошку свернут, коли случай представится… Буржуазия, офицерьё, им простой народ, что скотина тягловая. Собаки они шелудивые, зря их выпустили. Моё дело телячье, но я бы их, на зоне гноил…

– Умные они, учёные.

– А мы, значится, дураки?… Я, вона, читать могу и считать,… до тысячи.

– До тысячи!

– А то!… Не глупее твоих учёных. Вот такие, как энти, народ дураками представляли. Теперь посмотрим, какие мы дураки.

– Они чё искать-то собрались?

– Пёс их поймёт, золото вроде. Врут, поди. Но ты, на всякий случай, смотри в оба, чтоб не утаили, коли найдут.

– Я, Фёдор, золота в глаза не видел.

– Да блестит оно, как алтарь в церквах, а тута песком лежит…

– Песком!

– Собирай, знамо, в мешки и отправляй…

– Как же мы отправим, в лодках-то места мало?

– Как, как… Пароход вызовём… с баржой.

– С баржой!

– Главно, не упустить момент… Как найдём золотишко-то, зеков по рукам и ногам свяжем. Случай чего, в расход… Вот так Тюрин, это тебе не шти лаптём хлябать, меня слушай, не пропадём. Они учёные, но и мы, поди, не пальцем деланы, смикитим, что да как.

Поиск минералов в полевых условиях вести несложно. Собирай образцы, лучше в местах выхода пластов на поверхность, классифицируй собранное, записывай в журнал, отмечай на карте… Более подробно сие занятие описали древние мудрецы, ещё подробней отражено в тысячах трудов современных геологов и уж совсем досконально будет обрисовано в будущем, но точного ответа, точной рекомендации, как найти полезное ископаемое в том или ином конкретном случае, никто не даст…

Пользуясь положением старшего, Деревягин решил, что ему следует руководить и поисковыми работами. Однако, к великому огорчению Деревягина, золотопесчаной пустыни за ближайшим поворотом реки не встретили… Покрикивая, поругивая нерадивых, начальник присматривался к каждой песчаной косе, усмотрев нечто, командовал причалить. Ушлые зэки, просекли чаянья новоиспечённого изыскателя и включились в игру. Показывая очередную песчаную отмель, с издевательскими ухмылками пробовали лопаты на ноготок, перетряхивали пустые мешки. Деревягин задумался, задумался и затаился. Не ровён час, не найдут они золотой песок, кто отвечать будет?… «Не-е-е, я не дурак, я не Тюря безграмотная!… Пускай пыль лагерная, золото ищет, наше дело государственное, – охрана. А уж коли найдут, не пропущу и по возвращению доложу, как следоват».

Спустя неделю уткнулись в ледяной затор, переночевали и решили идти в большой приток, против течения, на северо-восток. Гребли по очереди, придерживаясь берегов с заводями, там легче, иногда только подправляй, и лодка сама идёт вверх по реке. Лес стал редеть, деревья всё мельче, чахлые берёзки сменялись низенькими ёлками. Встретили небольшое, голов на тридцать, стадо диких оленей. Деревягин три раза выстрелил. Лишившись двух сородичей, животные резво убежали. Люди, отощавшие на госхарчах, огорчились, что мало добыли, но оказалось – много, грузить-то некуда. Освежевали, наелись от пуза, уснули у костра. Ночью, впрочем, ночи как таковой уже не наблюдалось, в сопровождении своры собак приехал на оленьих нартах абориген в малице. Долго лопотал о чём-то о своём, показывая на лежащие вокруг стоянки кости. Члены экспедиции недоумённо смотрели на человека в дивном одеянии. Распалясь от собственных слов, оленевод достал из-под шкур, лежащих на нартах американский винчестер и тряс им в воздухе. Собаки заливались злобным лаем. «Кажется, олени были не совсем дикие? Тогда почему они бродят по тундре без присмотра?…» Деревягин, как лицо обличённое властными полномочиями, вступил в переговоры: «Ты, Самоед вонючий, чего орёшь? Мы тута по заданию правительства, понял! У нас документы… А оленей, это, реквизировали, ясно, тунгус криворожий!…» Абориген, действительно кривой на левый глаз, отошёл к оленьей упряжке, присел перед мордами оленей, помочился. Олени стали жадно слизывать лужицу, а их хозяин закричал ещё громче, не желая ни слушать, ни глядеть в официальные советские документы. Из всех слов выделялось одно – «козяин». Деревягин, сунул правую руку в карман шинели и, как бы нехотя, толкнул частного собственника в грудь. Тот упал, но резво вскочил и направил на представителя государства оружие. Чекист выстрелил через шинель. Револьверная пуля вошла ненцу в грудь, опрокинула навзничь. Он уже не кричал, только хрипел и сучил ногами. Собаки, жалобно скуля, облизывали хозяину лицо. «Козяин, бля! Мы вас научим советскую власть любить… и ссать стоя!…»

В Большеземельскую тундру пришла новая власть.

Оленевод не умер. Пуля, потеряв разрушительную силу в волокнах шинели и в коже малицы, застряла в мягких тканях груди. Свинец выковыряли ножом, рану прижгли порохом, грудь перевязали. Винчестер и патроны к нему Деревягин предусмотрительно экспроприировал. Посадил ненца в нарты, отправил к своим, пусть расскажет сородичам, что советская власть сильна и угроз не потерпит. Молва по тундре впереди людей бежит, никто больше не намекал о незаконном отстреле оленей. Впрочем, кого прельстишь жёсткой олениной, когда вокруг полно лебедей, гусей, уток, рыбы. Ешь, не хочу… Все питались вместе, последним к общей трапезе подсел Деревягин, предпочитавший вначале похода питаться отдельно от заключённых. Увы, в тундре не до лагерных церемоний, баланды нет, колючей проволоки не натянешь, вышки не поставишь, отдельно пищу не приготовишь. В иные дни все так намаются, что до стоянки еле доползают, и заключённые, и конвоиры. Алексей, умудрявшийся ладить даже с Деревягиным, сумел убедить бдительного стража, что убежать отсюда невозможно, следовательно, и сторожить их нет необходимости, лучше охранять провиант, снаряжение и образцы. «Ну, провиант и лодки я понимаю, а твои камушки кому нужны? Ты Тюре безграмотному, яйца-то про образцы морочь, не мне. Вот когда золотишко найдём… тогда конечно. Я бы тебя, Строитель, за милую душу расконвоировал, ты-то наш, из большевиков… Ну, проштрафившийся, но я тебе верю… А остальные? Да энтот Коншин, гнида не додавленная, контра мировая!… Смотри мне, убегут, тебя первого к стенке… Найду, не лыбся, всем стенку найдём, и в тайге, и в тундре… Ладно, снимаю конвой».

Жить стало лучше, жить стало веселее.

Бледное, немощное солнце, коснувшись горизонта, призадумалось и, набирая жар, опять ползло в небо. Полярный день медленно и упрямо овладевал пространством. Река, втянувшись в привычные берега, украсила их нежной зеленью травы и бархатной патиной кустарника, очистив мутные воды, разыгралась хищными всплесками щук, хариуса, сёмги. Обезумевшие куропатки, меняя белые одежды на пёстрые, запели брачные песни. Перелётные птицы, готовые к кладке яиц, обустраивали летние гнездовья. На бескрайние просторы, невесть откуда, хлынули мириады комаров, отвратительно жужжа, застилали взор, норовя ужалить любой мало-мальски открытый участок кожи.

Геологи втянулись в работу. Обследуя обнажённые пласты, уходили от стоянки на десятки километров и, не имея сил, к великому неудовольствию Деревягина, ночевали там же, под открытым небом. Постепенно сложилась профессиональная ориентация членов экспедиции. Главным, в кавычках конечно, был Фёдор Деревягин. Своё кредо Федька, а лучше Фёдор Григорьевич, определил как постоянное ворчание, угрозы и препирательство со Строителевым. Алексей, здравым умом понимая, что геология не его конёк, не страдал жаждой признания себя как научного руководителя. Он знал, Коншин сделает всё как нельзя лучше, если ему не мешать, не указывать и оградить от Деревягина. По сему просто ловил рыбу, отстреливал из винчестера дичь, собирал корешки, готовил пищу и убеждал бдительного начальника в необходимости исследования участков, лежащих далеко за линией горизонта, иначе не найдут они золотые россыпи. Чекист упрямо сопротивлялся, однако под натиском Лёшкиной революционной демагогии сдавал позиции, но с условием: «Пусчай идут… в сопровождении Тюрина». В этом была определённая хитрость Алексея и его группы. Стрелок Тюрин, неотступно шагая подле Коншина, вскоре позабыл о своих прямых обязанностях и пристрастился к поиску минералов. В неграмотном деревенском парне пробуждалась жажда познания, формировался талант землепроходца. Отколов кусок интересующего материала, привычно слизывал скол языком, определяя наличие вкраплений тех или иных минералов. Если возникали вопросы, без всякого стеснения бежал к Коншину. Николай терпеливо объяснял… Иногда, бросив свой участок, переходил к Тюрину, и они исступленно искали приглянувшуюся породу, пытаясь выяснить случайность это или закономерность. Совершенно понятно, что главным геологоразведчиком во всей экспедиции был, несомненно, Коншин. Его слова были истиной в последней инстанции, так по крайней мере предполагали все заключённые-геологи и, конечно же, Тюрин, незаметно влившийся в стан профессионалов поисковиков. Земля, которую они исследовали, густо напичкана полезными ископаемыми. Тут было всё: уголь, молибден, сера, соль, свинец, платина, медь, бокситы серебро и, конечно же, золотой песок. Коншин, впервые за многие годы с удовлетворением подумал о революции как о благе, изменившем образ жизни миллионов людей и его в том числе. Не случись революции, ареста, заключения, вряд ли он, богатый, благополучный гуляка и транжира отцовских богатств отправился бы в подобную экспедицию, о которой мечтал с отрочества. Возможно, и отправился бы, возможно, но маловероятно. Уж больно весело жил, много гулял, встречался с известными и просто с интересными людьми, уж никак не со Строителевым. На Алексея всегда смотрел как на чудака, пытавшегося привлечь к себе внимание революционными идеями. «Кому… кому нужна его революция? Народу? Что такое народ? Вечно пьяный рабочий люд или елейные приказчики? Может, услужливо-хамовитые официанты – вчерашняя деревенщина или те же неграмотные, хитрые, завистливые крестьяне?… Я, разве я, не народ?… Конечно, не все пьяницы, лодыри, хитрованы… Взять, к примеру, Сергея Тюрина. Если бы ему образование, он бы меня за пояс заткнул. Тот же Деревягин, даром что партиец, а в Империалистическую Георгия из рук самого царя получил. Георгиевскими крестами самодержец просто так не разбрасывался… Вернулся солдат в родное село, а мать и отец с голоду помирают. Богачи-соседи, посмеиваясь в мохнатые бороды, Георгиевского кавалера в батраки зовут, за хлеб, за одёжку… Всю весну и лето горбатился в чужом хозяйстве, а к осени на тех же бобах остался. Ни денег, ни одёжки, ни хлеба… Ну, пустил Фёдор красного петуха в кулацкий дом… Понятна обида, но… Мерзавец, не лучше тех, которых поджёг!… Я своё не защищал, не воевал ни с красными, ни с белыми,… за что посадили, за разграбленный ими же отцовский дом?…» Николай ловил себя на мысли, что вначале экспедиции он не задумывался над подобными проблемами и понял: лето кончается, скоро обратно за колючую проволоку. Мозг искал выход из тяжёлой ситуации. «Может, чёрт с ним, пойти на компромисс, смириться с властью?… Мы такие богатые месторождения открыли, должны учесть… Может вправду свобода, равенство и братство их конечная цель?…»