Потешные рассказы

"Колхозный юмор"

Для обложки применена картинка из редактора Литрес.

К читателю

В первой части этого издания, которое состоит только из юмористических рассказов, представлен деревенский быт, самобытный говор, присущий центральным областям России и в частности Воронежской. Лексикон и юмор, в котором мы не замечая того, находимся повседневно. Городскому читателю воспринять это несколько затруднительно (больно необычно звучат некоторые слова), а деревенские жители не видят в этом ничего особенного (потому, что сами так разговаривают), разве, что смешны некоторые ситуации. Но это повседневная реальность большого количества людей. Для городских я попытался "перевести" этот необычный язык на нормальный. Немного непонятного "говора" я всё же оставил, так как иногда невозможно передать комичность ситуации без соответствующих слов и наречия.

Женитьба

Однажды, подходит ко мне мой товарищ Василий, по прозвищу "Художник". Он постоянно напевает слова из песни "Миллион алых роз". Работаем мы вместе — "дальнобойщики". Подошёл он, не напевая песенки. Это значило: что-то не так!

— Иван, можно тебя на минутку?

Я вылез из-под тягача.

— Слушай, надо со мной съездить в соседнюю область. Жениться думаю! Ты машину сможешь найти?

— Смогу, — ответил я, — мой приятель, два дня назад купил, но я её ещё не лицезрел. Думаю, он мне не откажет.

…У дома друга я увидел "Газель" — цельнометаллический фургон. На нём, при соответствующем окрасе, выделялась надпись: "Ритуальные услуги". Из дома вышел приятель:

— Смотри, какая красавица! Почти новая! Попала под "сокращение"! Закрашу надпись, грузи полторы тонны и вперёд!

— Олег, мне нужна машина на субботу.

— Какой разговор, Иван? Бери и объезжай!

…Шестой день недели, утро. Выруливаем со двора друга на его необычном автомобиле (надпись он не закрасил). Тачка не разбитая, ехать приятно, но люди косятся. По лицу Художника ходит улыбка:

— Я случайно познакомился с Тамарой. А потом она со мной в трёх рейсах ездила. Теперь вот решили пожениться. Так, что ты вроде, как сватом будешь, — объявил Василий.

К обеду мы подъехали к указанному им жилью, в Филиповке. Никто не выходит, тишина. Подошла старушка:

— Хто умер-то, мил касатик?

— Никто, — говорю, — в гости приехали.

— Это к кому же такие родственники? — подошёл мужчина из рядом стоящего дома.

— Мы к Тамаре, — Художник указал на дом.

— Никакой Тамарки тута нету! — объявил сосед, косясь на нас, — что-то вы темните! Зачем обманывыешь? Сколькя я знаю, на нашей улице ныне никто богу душу не отдал и не собирается пока отпускать её от себя!

— Да мы действительно в гости…, — начал я.

— К кому же вы тады приехали? — перебил меня дотошный мужик. — Тут проживает учителка наша Нина Палына: образованныя женшина, а не какая-то ваша доярка Тамарка.

Вокруг нас уже толпа. Люди, с осуждением глядя на нас, переговариваются, кричат:

— Говоритя, кто помер? Вы сродники, наверно? Ишь ты, хотят втихую украсть и закопать! Сэкономить на поминках, значить! Сельчане, не допустим бязбожныю безобразию: у нас всягда поминать надо и потому выпивають за своих покойничков! — выпалил хлипкий мужичок с фиолетовым носом.

Все загалдели:

— Да что же это, — слышен голос,— жил, значить, покойник тут, а самогон хлястать в другом месте будуть!

— Подождите,… — пытаюсь я вступить в разговор, но мне не дают.

— Ды что с ними баландыть, у нас тут проживають все свои, и мы ни отдадим нашего покойника просто так, без всяво! — неожиданно закончил речь пьяный мужик с красным носом, — давайте "выкуп"! Гоните магарыч, жмоты гырадские!

Толпа прибывает, на улице галдёж. Василий стучит в дверь дома.

— Ох, батюшки! Так, значить, Палына пымярла! Ой, какая была женшина! — запричитала одна селянка. — Ды когда жа, ды как жа? Бабы, мужики! Палына преставилась! — объявила она, крестясь. — Госпыди, упокой её душичкю, хороший была человек!

Ватага уже гудит, воет, стонет. Отовсюду бегут жители села.

— Ды как же это так, ды когда же? А кто жа узнал-то об этом? Успели уже и родственникам сообщить! А мы рядом прыживаем и ничяво не знаем, — женщина умывается слезами. — Ды что же эта за люди, зы такия! Нихто не придёть, не скажить! Ох, и злыдни! Ах, грех-то, какой: позднее всех узнала об этом!

У меня язык присох к нёбу.

— Палона, Палона, — запричитала одна из женщин, — прости меня, долг-то я не успела табе отдать! Три рубля-то тваи, теперь у мине остались, всягда помнить буду об этом.

— И мине прасти, — подвывает рядом женщина, — я тваю козу палкой драла на своём, ны огороди. Уж так её иссякла! Она маю капусту испаганила, сучара акаянныя!

— Откуда жа вы приехали? — сквозь слёзы и рыдания спрашивает голосившая женщина, — кем жа вы нашей Палыни приходитесь? Брат, наверное? Никогда вас ня видала у ней. Ох, ды померла она одна, население ничяво ня знаить, и никто ей бедной глазыньки-то не закрыл! И ведь сама никому, ничяво не сказала: молчкём всё! Так откуда же вы так быстро добрались, уж не из Поповки?

— Из соседней области…, — говорю.

Она меня перебивает:

— Ой, дыляко! А когда же вы о смерти-то прознали?

— Успокойтесь, не смотрите на машину, — вставляю я, — она совсем ни при чём. Мы….

— Ды брешить он, пы яво морде видно, што совсем избряхалси! — перебивает меня пьяненький, — говорю: тайкём хотять забрать нашего покойничкя, бяз выпивки! Не отдадим, братцы! Какая женшина была покойница! Нас, маломочных (пьяниц), никогда не обижала, завсягда выручала, никому не дала преставиться. А тут, на тебе: увезти хотять, ды ещё и тайкём! Ишь, деляги! Гырадские жадныи все, бить их надыть! Денег много зарабатывають, а вон, какие жмоты! Никогда милостыню не подадуть, сколькя живу, ни разу не налили!

Меня затягивает в разговор:

— Ну, почему тайком? — кричу я, — мы же в открытую подъехали. Днём, не ночью. И бутылка у нас есть.

— Ну вот, видитя, он уже сам призналси! Ведали значить, зачем пёрлись суда! Колькя, ты рядом с гырадским стоишь, нука возьми у сквалыги эляксир здоровья ды давай-кя сюда, скорей. У мине уже трясучкя начинается, рукой ничяво паймать ни магу. Ванькя, залезь в мой карман, у мине там яблыка ляжить, ны закуску. Видишь, как хорошо, что мы быстро собрались, хоть фунфырик ды содрали за Палыну, няхай ей на энтом свете хырашо будить! А нято, упёрли бы они нашу жмурную Нинку без всяких откупов. А потом посвищи ветра в поле, там толькя туман, ды волки голодныи бегыють! Пывязло нам: с утра ня знали, где сивухи достать, а тут на тибе — водчишка! Палына удружила нам напоследок.

Печальное общество рыдает и воет: хорошая была "Палына" и каждый норовит показать своё отношение к "покойной". К скорбящей публике подбегает женщина в белом халате: глаза на лбу.

— Почему собрались, плохо кому-то, что ли?

— Ой, Вылянтина, свет Пятровна, — голося, приникает к медработнику одна из женщин, — ды горя-то у нас, какая! Училка наша, Палына, преставилась! Осиротели наши детки лыбатрясы.

— Постойте, как пымярла? Я же утром с ней здоровкалась.

— Ох, Пятрона, Пятрона, — всхлипывая, встревает в разговор другая женщина, — ды долго ли сычас богу душу-та отдать! Нябось, уже и могилку копають! Так-то типерь: где шёл, там и упал, и помер, и никто руки ни подасть!

Половина толпы, забыв о нас, разбилась на кучки по несколько человек. Из одной такой кампании слышно:

— Сматритя, уже и фельшарица прибежала, значит, правда кандюк Палыни настал! — и кричит, — позна пришла, Пятрона, позна!

Выпивают прямо из горлышка, чтобы "зямля пыхом" стала. У трясущегося мужика, дождём, полились слёзы и он, сквозь всхлипывания, подал команду:

— Колькя, заводи Мишкину, жалистную, со звоном кылыкалов, самое время подошло!

И вот над толпой пьяно зарыдала пародия на песню М. Круга: "А ты прасти мине, прасти-и…, и пускай звенять в душе кылыкала-а…".

— Ды вы что делыитя-та, алкоголики нящастныи, разве можна петь на пыхыранах! Совсем ум пропили, пьяницы!

— А что, тётка Лукерья, уже и гроб привезли, что ли?

— Конечно, — за покойникими бяз гроба ня ездять, дураки….

Внезапно открывается дверь дома, на пороге появляется крупная женщина и что-то объясняет обескураженному Художнику. Тот говорит с ней, и она указывает в сторону. Вокруг наступила кладбищенская тишина. Люди начали креститься, отдельные сельчане даже отбежали назад, видимо, от греха подальше. Несколько пожилых дам и вовсе повалились. Раздался звук падающей бутылки.

— Га-а, сматритя, бабы, придвидение Палыны образовалысь! Это хфантом! — крикнул тщедушный старичок, — я знаю, так бываить!

— Госпыдя, видна ня хочить нинаглядная наша на энтот свет иттить. Ай, бедныя, Нина Палына, мученица ты наша обчественныя! — завыла не своим голосом одна из женщин, крестясь и отступая от "покойницы". Споткнувшись о чью-то ногу, баба, с испуганным криком, растянулась среди людей.

"Палына" подозрительно оглядела толпу и заругалась:

— Вам что, делать нечего? Зачем тут собрались? Чужих людей не видели? Расходитесь! Что вы, возле моего дома, митинг с песнями организовали, да ещё и кабак устроили!

Тут появился небольшой, худого вида, кобелёк. Приблизившись к ноге "училки", он принялся подозрительно обнюхивать, а затем, начал пристраиваться к ней, приподнимая лапу с явным намерением обмочить носок "Палыны".

Один мужик, увидев его действия, завыл не своим голосом:

— Гражданы, сяльчаны, точно придвидение эта, фынтамас! Каблов ни обманишь, они ня писсуть на живых! Глядитя, кабыздох пыливаить на ейную ногу! Пашла атсюда, курва, иди на энтот свет, нечива тебе тут пысряди живых акалачиваться! Вишь ты, ванпиром она стала! Потому как только они и оживать могут. Мужики, сматритя, можить в горлу вцапиться! Бабы, крястите её, кровопийцы дюжа ня любють этыва! Эх, кабы кол осиновый был или железяка серебренныя, я бы тогда показал этому упырю яво энтот свет! Враз отправил бы туды!

Сзади, к "ванпирихе" подкрался пьяненький мужичок и боязливо ткнул её пальцем в зад. Нина Павловна резво повернулась и отвесила неверящему своим глазам дебилу, звонкую оплеуху.

— Живая она, гражданы! Вишь, какая бойкыя! Ой, как больно хряснула пы маёй па морди! — завопил мужик. — Ды ты што, разве так можно, Палына! Чуть не убила мине! Ой, как сыданула, рожа вяликим агнём гарить! Ну и што, как училка! Подумаешь, разок тольки к жопи притронулси, дажить и ни пыдяржалси. Ишь, прынцесса!

— Ты что руки распускаешь, козёл пьяный, я тебе дам прынцессу! Ну-ка пошли по домам, пьяницы, нето сейчас кобеля спущу! — пригрозила, не понявшая до конца ситуацию, женщина (то ли ещё было бы!) и пошла к дому.

Толпа заволновалась, видимо, некоторые помнили о последствиях встреч с её собакой.

— Уже уходим, Палына. Пошли, мужики, у ней боксёр, что тялок, мигом наши дырявые штаны спустить. А там и до гянталиев нидыляко, в момент отгрызёть, оставит никудышными, окаянный.

— Ды ты, что жа это, паганец такой, тут набрехал! — накинулась на меня женщина, которая сама, же и объявила о смерти "Палыны". — Разве так шутють? Правду гыварять, что гырадские хамлеты, совисть пытяряли. Оно и видно!

Я пытался что-то сказать, но мне не давали открыть рот. Что я только не услышал в свой адрес! Какие у нас непредсказуемые люди!

Один мужик кричит:

— Вы зачем на мертвяцком катахвалке к нам припёрлись? Теперь, точно ктой-та помрёть, пытаму как яму мертвяки всягда нужны! Бяда пы сялу пойдёть от этой машиняки!

Другой:

— Верна, примета дюже плохая, исжечь рыдван надыть! — выдав заключение, дурак достаёт спички и лезет под машину, к баку с бензином. Я тащу его за ноги и кричу:

— Ты соображаешь, что делаешь, идиот пьяный? Бензобак взорвётся, на воздух взлетишь вместе с машиной, и люди невинные пострадают!

Он сучит ногами, бьёт ими меня по рукам и надсаживается пьяным голосом:

— И няхай памру, на миру и смяртушка красныя! Зато обчество избавлю ат этого вонючего дохляцкого автомобиля, и Палыну тогда никуда не увезёте!

Вытащив его и дав, пинка, я громким голосом объявил:

— Люди, никто здесь не умер, зря вы паникуете! Мы приехали в гости к вашей Павловне, она жива и здорова!

…Подходит Василий и говорит:

— Ошибся я, Иван, дом похожий. Был я здесь всего один раз. Женщина сказала, что Тамара живёт на соседней улице.

— Ох, Василий, меня едва не убили….

— Ну, што, живая? — спросил маленький старичок, приставив к уху руку, — ошибышный вызыв?

— Жених к вашей Тамаре приехал, — объявил я ему, — понимаете, будущий муж!

— Ух, ты, значит у Палыни и ухажёр был? А что жа он, раньше-то, не приязжал, не в кутузке ли отсиживылся?

— Нет, не в тюрьме. Потерялись они друг от друга. А теперь вот встретились, — объяснил я.

— Ах ты, мать чясная! — удивился дед, — вон как бываить! И насколькя они рызашлись?

— На десять лет, — наугад ответил я.

— Ишь ты, надолго! Вот ведь истории, какия случаются! — удивился дед. — А машиняку-то, милок, зачем выбрал такую? К любе на подобных не ездят, а народ бударажите! — подытожил дед и пошёл по своим делам. Убедившись, что Палына жива, начали расходиться и остальные.

Мы переехали на соседнюю улицу. Деревенский телефон уже предупредил Тамару. Счастливая женщина, стоя у порога дома, обожающим взором смотрела на своего любимого. Глядя друг на друга, они забыли о моём присутствии и вошли в дом. У забора, рядом с машиной, уже стояло несколько человек. На лицах отражалось деревенское любопытство.

— Эй, мужик, вы кто такие? У нас сичас жмуриков нету! — объявил один сельчанин, — с утра мне никто не званил.

— Николай, ды не за халодными они приехали, а жаниться на нашей Тамарке, панял? Хырашо-то как, выпивать на халяву будим! Свадьбу-то на когда назначили?

— Жаниться! Ды разве ны таких рыдванах приезжают сичас! Теперь Мирсядесы подавай. А где жа украшательства ны машини? Ни лентов, ни колец, да ещё и шарабан мертвяцкий! Не похоже на свадьбу. Эй, мужик, вы не из дурдома выскочили? Высмеют вас в загсе, лучше ни язжайте, жизня будить плохая у молодых! А Тамарка–то наша ничяво!

В это время выглянул счастливый жених и крикнул:

— Иван, иди в дом, обедать будем!

— Сейчас приду, — ответил я.

— А жениха-то как завуть? — задала вопрос одна женщина.

— Эдмонд, — пошутил я.

— Ух, ты, пряма как графа Монтакриста в кино! Это надо же, сколькя рамантики у Тамарки! — поразилась одна женщина, — а фамилия яво случаем ни Дантескин будить? — спросила она.

— Нет, я пошутил. Зовут его Василий, — сказал я.

— А, хрен редьки не слаще! — брякнул другой, ничего не понявший из разговора, мужик.

— Ой, как я Тамарке завидывыю! Теперь ей спать будуть не давать. Щастливыя! Хырашо бы и мине так жа! — мечтательно закатила глаза женщина, лет сорока пяти. — Дядькя, можить ты и мне бы какого завалящива мужичкя привёз, в женихи! А то у нас-то все бисталковыи, алкашики праклятыи. Ни у кого уже не маячить! Толькя сымагон хлещуть ды штаны мочуть. У всех уже мотня гнилая. А у некоторых ды таво истрепалось, что вся безобразия наружу видна, крючкём висить, посморщилысь и всё синия. Их хозяйство давно уже и самих-то ня греить! Што с них, калик убогих, взять! Алкоголики нясчасныи!

Нядавно привела одного: накормила, напоила, а он и уснул за столом, прапойца! Уж сколькя не теребила я его, как ни старалась, всё бестолку. Да привыкла уже одна, приспособилысь. А мужичкя настоящево, конешно, надо бы. Таскую я по любови, ох как страдаю! Пряма спать ни магу. Полночи сохну, а другую половину кричу в подушку. Вот, жизнь какая!

— Ладно, присмотрю вам кого-либо, — отшутился я и, извинившись, пошёл обедать. Василий с Тамарой были сами не свои. На их лицах отражалось счастье.

Вскоре мы уже втроём катили домой.

Сексуальная терапия

Посвящается покойному деду,

шутнику,

Слукину Василию Ильичу.

В последние годы, на лето я езжу в глухую деревню Воронежской области. Там время остановило свой бег: и природа, и люди другие, а уж говор их деревенский, как нигде. Сосед у моей хозяйки смешливый дед Василий Ильич. Скажет иногда такое, что хоть стой или падай. И не поймёшь, шутит он или всерьёз говорит.

Как-то иду я, не спеша, к дому. Старик сидит на лавочке под окном и зовёт меня. Я подхожу. Он сажает рядом с собой. Мимо скорым шагом спешит уже немолодая, но приятная женщина. Василий Ильич нарочито громким голосом говорит:

— Смотри, Иваныч, как секыс действуить на бабу! Вот эта дамочкя — Анфиска, нядавно, прямо совсем помирала!

"Воскресшая" резко "тормозит". Дед продолжает:

— Бабёнка-то нягодная была по всем статьям, да! Спина кривая ды горбатыя, и ремантизм у ней был, и ноги прямые, пытаму как в коленках не гнулись. Ходила, как на ходулях! А наши бабы нядавно новую лекарствию открыли — секыс! Ну и лечатся все кому не лень. И что стало? Посмотри на ниё: Жаконда! Настоящая Лиза, даже и без всякой Моны! Вскоре можить стать российской маделью мировой известности!

Женщина останавливается против нас и, приложив козырьком к глазам руку, делает вид, что смотрит куда-то вдаль. Василий Ильич громко продолжает:

— …Ну, ды того помолодела баба, я прямо сам стал на неё завидывать. Посмотри, как хороша Анфиска! Гляжу, и сердце колотится! А всё секыс! От него все бабьи болезни проходють: и тоска, и дипрессия. Говорять, что можить даже и любовь прийтить. Во как! Что деется-та! Как же им раньше-то не догадались их лечить. Всё говорили: у нас в СэСэСэРэ секыса нету, а потому и проблем, с ним связанных.

Я спрашиваю:

— Василий Ильич, что-то не пойму: ты, о чём говоришь? О взаимооношении полов? Или о каком медицинском препарате, с подобным названием?

Ильич отвечает:

— Так у нас тут это одно и то же. Секыс, как лякарствия! Но в частых приёмах и опасныя. Он же, как вредныя привычкя. Тут владеть собой надо. Не совладаешь, затянить, и станешь сексуальным наркоманым. А бабы, они слабые половые существа, особливо на передницу. Вот и маются от этого: и тоска у них, и пячаль, и всё прочее с дипресией вместе. А от этого и балезни ихние, специяльные.

Тут у нас один мужик есть: молодой ещё, но дюже тощий. Вот он мучениц и лечить. Когда жана у него была, она больных страдалиц не допускала к няму. Сама видно кажный день лячилась. Она была у него сердешница. Бывало во время сеанса кричить в окно: "Госпыди, сердце моё захаживается!" Да и не раз в день кричала. Потому, как видно залечилась и быстро померла. А она была уже пятая у него. Больше он не стал жаниться. А зачем? К нему страждущие бабы валом повалили, толькя успявай, лечи. И откуда такое количество болезных взялось! Вон Анфиска стоить, подслухывыить нас с тобой. Крючкём была, вопросительным знаком! А теперь Мерялин Манрова! Хоть на выставку, в Парижу! Видно, дюже полезно ей сексуальныю процедуру делыть. Прямо сам завидую на неё. Жаконда! Эх, был бы я помоложе, подмогнул бы яму, лекарю-то. Дюже он худой стал. Жалко доктора. Все лекарствия вытянули из него, бесовы отродьи. Бягуть, как мухи на мёд. Ни стыда, ни совести! Бывает дажить и здоровые, замужние прибегають. Кружится вокруг яво бабьё, как куры возле петуха. А иной раз, некоторые "больные" бабы прямо голосють! Отчяво, спрашивается? Ведь не помирають, а кричать! Каким гипнозом он на них так действуить? Вопрос! Путём логичецских мышлений я пришёл к выводу: значить, "лекырь" у няво хороший! Мой-то, к примеру, давно уже всю искусству потерял, водопроводным шлангыком висить! А там, видать… труба!

И что поделаешь в этом дели? Бабья болесть, она пристаёт почти ко всем, а мужикам это проблемы доставляет. Они уже не раз бивали доктора за то, что лечить всех подряд. А оно, если подумать, он-та тут причём? Придёть, сердешная, вся крючкём, ноги прямые, в коленках ня гнутся. Как тут не помочь? Ну и атхаживыить. Зато после сеансу, они от няво, прямо, как на крыльях улятають. Блаженные! Пыгляди на Анфиску, ох, хороша! Пряма Танькя Даронина! Смотрю на ниё, и сердца моя заходится. И живёть одна. Иваныч, хочешь, свяду вас. У лекыря-то "гипноз", какой бы ни был, а всё равно обчественный, а у тибе индуальный. А они всягда хотять персональныва, потому как эгоисты все. Не теряйси, пылячи сердешную.

Я отрицательно качаю головой.

А "Танькя Даронина", услышав последние слова деда, опускает руку и с видимым интересом поворачивается к нам:

— Василь Илич, ты мине звал? — певучим голосом чирикает она, с "тоской и депрессией" смотря на меня, — я вот ишла мимо, слышу, вроди зовуть, ня ты ли?

— Нет, бяги куды мчалась, кура бройлерныя! А то нядавно Сычиха, крючкём согнутая, пробежала. Не иначе, как к петуху, лекырю вашему. Бяги, лякарствия не достанется.

— Ох, и змей же ты, подколодный! — шипит на деда Анфиска, — чяво ж ты мине зубы заговаривыишь, без толку?

И приподняв юбку, уже бегом, помчалась в необычную "больницу", к особенному "доктору". Прямо, как на крыльях полетела. Василий Ильич, с завистью и сожалением, маслеными глазами, смотрит "Жаконде" вслед, умиротворённо кивает головой и вздыхает:

— Эх-х….

Простатит

Проезжал я как-то мимо знакомого живописного села. Говор там из смеси слов русского и белорусского языков. Здесь живёт дед Василий Ильич. Напоминает он мне чем-то шолоховского Щукаря. Я решил заехать к нему. Подъезжаю к его дому, а дед Василий на завалинке сидит. Поздоровался с ним, присел рядом, а Ильич рад покалякать с новым человеком. Настроение у него хорошее, даже весёлое. Значит, расскажет что-нибудь "этакое".

Я спрашиваю:

— Как жизнь-то, дед Василий?

Отвечает:

— А что жисть? Жизня у мине лафа: тяпло, святло. А типерича и вовсе мёдом кажется.

— А что случилось сейчас? — спрашиваю.

— А то, огорчало меня, что жил один. А дед я ещё крепкий, в "силах", так сказать. А тут ещё простатит окаянный давно мине донимал. Болезнь дряная и с лякарствами терпеть ещё можно, но всю оставшуюся жизнь, как в платный туалет ходишь, потому как Прыстамол дорогой. А намедни, в передаче о здоровье, озадачила Ленка Малышева. Она сказала, что длительное воздержание от половой жизни, у больных простатитом вызывает скопление какого-то сикрета во втором сердце мужчины и это приводить к онкологии. "О-о, — думаю себе, — а сколько я терпел! Можить у мине уже целый литр набралось экскудата-то этого? Или рак уже!"

Я в больницу: болести нет, но железа увеличена! Значить, правда, скопилось.

Я к Малышевой, зы советом. Объяснил сихтуацию. Она говорить:

— Вам надо освобождаться от избытка сикрета во втором сердце. Ищите "сговорчивую" бабушку. Действуйте, а я вам как-нибудь позвоню, поинтересуюсь, как ваши дела?

— Постой, Василий Ильич, как это ты с Малышевой встретился? К вам в деревню приезжала что ли? Заливаешь, как всегда!

— Иваныч, ты пряма как с луны свалилси! Пра Антирнет слыхал? Пра Скайп? У меня внук знаешь, какой пронырливый в Антирнети! Там я и балакаю, она охотно со мной говорить и даже подшучивыить.

Я изумленно покачал головой: ну и дед!

— Ну вот, забыл, на чём остановилси….

— Ты говорил о разговоре с Еленой….

— …А, вспомнил. Так вот, ей-то сказать просто, а как мне найти "сговорчивую" бабушку? Мои попытки установить более "тёплые" отношения с бабками-соседками, подругами моего юношества и взросления, получили полный отлуп. Чайкю попить некоторые соглашались. Но, когда я, как бы, между прочим, говорил: чайкю попьём, а там, глядишь и сообразим что-нить…, то ровесницы вскакивали и убегали с выкрикиваниями моих характеристик, о которых я раньше и не подозревал.

Клариса, не первой свежести бабка, воскликнула:

— Ишь, чяво захотел, казёл старый! В жисти мимо ходил, а теперь надо ему! А когда мине надыть было, в мою сторону дажить не глядел!