Кого выбирает жизнь?

– Леонид Андреевич, голубчик! Надо же понимать, что это установка сверху; нельзя в реанимации больных держать столь долго! Еще, не дай бог, страховая компания с нас взыщет! – заместитель главврача, молодой и пухлый, всегда использовал слово «голубчик», если начинал выходить из себя, натыкаясь на скрытое и, тем более, на явное несогласие с ним подчиненных. – Насколько я понимаю, вон тот! – он кивком указал на меня, не зная, что ко мне вернулось сознание и я, хотя и не в силах открыть глаза, уже всё слышу. – Он сколько суток здесь нежится? Больше недели! Ну-ну! Нельзя так, голубчик! Нельзя! Поступления у нас большие; нужны свободные места, а у вас хронические задержки наблюдаются…

– Аркадий Симонович, его нельзя переводить! Он с поступления находится без сознания? А основные показатели почти в порядке… Тяжелый ишемический инсульт! Но я надеюсь, мы его скоро вытащим, тогда и переведём… – возразил Леонид Андреевич, подкупавший благородным обликом любого, когда-то имевшего с ним дело.

– Ну, вот! Какой вы у нас, голубчик, непонятливый! – сменив прежнюю плаксиво-ласковую интонацию на нетерпеливо-вежливую, прервал его заместитель главврача. – И весьма впечатлительный, к тому же… Я сказал бы, даже сентиментальный! – и, направляясь к выходу из тесноватой палаты интенсивной терапии, надавил голосом. – Надеюсь, вы всё поняли, голубчик, и сегодня же переведете его в неврологию… В третье отделение!

– Так ведь рано, Аркадий Симонович! Он без сознания… А за свободные места не волнуйтесь! Вон, рядом с ним свободная койка, в случае чего! И в отделении еще четыре свободных! – возразил Леонид Андреевич, что заметно возбудило заместителя главврача.

– Ну, как знаете! А руководство клиники во всех случаях будет поступать в соответствии со своими полномочиями! В том числе, и в кадровых вопросах! – закончил он недвусмысленной угрозой увольнения.

«Только этого мне и не хватает! Чем больше радеешь за больных, тем меньше нужен нашему славному здравоохранению!» – с усмешкой, не компенсирующей огорчения, констатировал Леонид Андреевич, когда дверь за начальником закрылась.

Через минуту в ней, едва приоткрытой, показалось испуганное личико медсестры.

– Входите, Анна Павловна! За системой-то вы аккуратнее следите, пожалуйста… Я ее уже сам перекрыл! – с упреком, но без давления произнес Леонид Андреевич.

– Да, я всё ждала, когда Аркадий Симонович уйдет! – шёпотом оправдалась хорошенькая медсестра. – А вы вчера смотрели программу «Время»? – спросила она, привычно орудуя рядом со мной различными трубками, иголками и мерными склянками.

– Нет, Аня! Я эту программу редко смотрю. Не до нее как-то…

– Тогда я вам расскажу, Леонид Андреевич! Ведь еще одну бригаду «Скорой» исколошматили… Прямо, напасть какая-то! Уже домой после дежурства бывает страшно ходить! Мало того, что грязь всюду по щиколотки, так еще ужасы такие происходят!

– Анна Павловна! Вам мой совет: делайте своё дело на совесть, относитесь к больным, как к самым родным своим людям, и нечего будет вам бояться!

– Ну, да! – не поверила девушка. – Откуда же эти бандиты узнают, как я работаю!

– Да кто же вам сказал, что всюду у нас бандиты?

– Вы шутите? А кто же они?

– Ну, не знаю… Сдаётся мне, что такое чаще происходит от безысходности и желания восстановить хоть какую-то справедливость! Всё это, думаю, не столь уж очевидно. Не агрессия это и, тем более, не внушаемый нам с экрана ужасный и кровожадный терроризм, якобы всюду нас поджидающий! Справедливость нужна во всём… Так что, не бойтесь! Ну, что же вы! Опять вену расковыряли! О больном следует думать больше, а не о мнимых опасностях! – упрекнул врач.

– Вены у него совсем никудышные, Леонид Андреевич! – стала оправдываться медсестра. – «Подключичку» бы поставить, да ведь сами говорили, что все закончились…

В палату как всегда шумно ввалился Владимир Александрович, коллега Леонида Андреевича, заполнив своей богатырской фигурой и без него стесненное пространство.

– Так вот ты где прячешься! – обрадовался он к Леониду Андреевичу. – А тебя Аркаша в шестую призывает… Злой, как обиженный лев! Видно, сегодня он на тебя зубы точит! – хохотнул Владимир Александрович. – Не всегда же меня грызть! Пусть я и большой как слон, но экономить меня всё же следует! И устал я! Даже не представляю, когда тебе смену сдам, а спать хочу, как младенец! Ночка сегодня выдалась, не поверишь! Троих вынесли, хотя боролись за каждого больше, нежели они сами… Да и соседа, который был рядом с твоим ученым приятелем, – он мотнул головой в мою сторону, – Еще ночью в морг определили! Зато приятель твой тут выдавал-старался: в пять двадцать систолическое рухнуло до сорока… Я уже собирался экспресс заказывать! Но вытащили, слава богу! Ну а ты иди, иди… Получай у шефа, что заработал!

Мне, наконец, удалось вырваться из тумана и разорвать слипшиеся веки. Окружающее пространство мутно закачалось в неустойчивом сознании. Резкость не устанавливалась; все предметы, словно карусель, завертелись вокруг меня по часовой стрелке. Тупо болел неаккуратно проткнутый иглой локоть, опутанный проводами и трубками. Я, видимо, застонал, чем обратил на себя внимание Владимира Александровича.

– А вот и наш дружок вернулся! – обрадовался он. – Какой вы, право! Лечили вас, лечили! А вы взяли да и пришли в сознание! Верно люди говорят: «Если человек захочет жить, то медицина против него бессильна! – он захихикал. – Что сказать-то хотели?

От слабости я опустил чугунные веки, и сразу вспомнилась и кафедра, и молодой наш декан, взявшийся откуда-то по щучьему или сучьему велению на погибель заслуженного факультета, живущий с начальством по принципу «что изволите?», и последний с ним разговор… Нет! Об этом как-нибудь потом! Не сейчас… Перед глазами всё плывет, вызывая пугающую слабость и тошноту… Оборот в секунду! Еще оборот, еще один… Не сейчас. Не сейчас.

Владимир Александрович вгляделся в показания «Сименса», попискивающего в моём изголовье, и удовлетворенно хмыкнул:

– Что ни говори, но чудеса случаются! Если стараться, разумеется, изо всех сил! И даже безнадежный, смотри-ка… Значит, будем продолжать начатую терапию…

2

Я лежал молча, не открывая глаз (в этом случае головокружение успокаивалось), и меня неотступно подтачивала мысль, будто я немедленно обязан вспомнить что-то очень-очень важное.

Вспомнить обязательно! Вспомнить теперь же, поскольку от этого многое в моей жизни будет зависеть. Но что именно мне надлежит вспомнить, само собой никак не вспоминалось, сколько я себя ни изводил. Это наполняло меня сильным и непреходящим беспокойством!

Параллельно со столь странным ощущением на меня который уж раз, словно танк, накатывало необычное видение, будто я, совсем крохотный, хотя и взрослый, уперся в ступеньку чудовищных размеров, которую для своего спасения обязан преодолеть. Но она столь высока, что забраться на нее мне не по силам. Вот и топчусь перед ней. Ни влево хода нет! Ни вправо хода нет! Вперёд-то можно, но лишь, поднявшись на ту злополучную ступеньку. А где взять силы или как настолько подрасти? Где взять мудрость, чтобы преодолеть этот короткий путь, за которым, мне представлялось, откроется другая и более безопасная жизнь… А что, если вместо нее снова возникнет очередная и непреодолимая ступенька?

«Но я же в успехе уверен!» – подогревал я себя то ли во сне, то ли наяву, чтобы не сдаваться. «И чтобы там ни было, как бы трудно мне не пришлось, сколь велики бы ни оказались связанные с этим затраты и потери, я всё равно поднимусь… Я обязательно взберусь на ту ступеньку. Я всё преодолею! Пусть только изматывающее головокружение закончится! И эта тошнота! Они вместе… Они меня, в конце концов, добьют…»

Пока я заклинал свою судьбу, убеждая себя в своих невероятных возможностях, мимо проскользнула сказочной прозрачной тенью та самая важная мысль, которая никак мне не поддавалась, а вместе с ней появился светлый расплывчатый, будто утренний туман на остывшей за ночь летней речке, притягательный образ жены, самого дорогого и нужного мне человека.

И перед глазами сразу прокрутилось недавно случившееся! Уж лучше бы этого кошмара не было вовсе! Лучше бы не было того, что теперь следует раскручивать, вспоминая!

Но память, видимо, достаточно отдохнувшая, поскольку в бессознательном состоянии не напрягалась, с изуверской услужливостью принялась выстраивать невыносимые картины тех событий.

3

Для нас (меня и моей жены) то злополучное утро началось как обычно. Звонок будильника без раскачки включил нас в повседневную суету утренних сборов. Труба настойчиво звала каждого на своё рабочее место, до которого мы были обязаны часовым штурмом преодолеть откровенную нелюбовь к нам различного общественного транспорта. Но в привычном ритме сборов что-то сразу не заладилось. Весело выскочив из ванной, я обнаружил тебя притихшей и настороженной на краю кровати, испуганно прислушивающейся к себе.

– Ты не волнуйся… Слабость какая-то… Сейчас пройдёт, – постаралась успокоить меня ты, прижимая руку к груди, но в меня уже ворвалась переворачивающая всё тревога, включающая самые страшные картины воображения и лишающая способности мыслить рационально.

– Людок, что? Опять сердце? Скорую?

– Нет, нет! Я полежу… Может, пройдет… У нас такие важные задачи сегодня на работе… Я полежу…

Я опустился на колени рядом с кроватью, поцеловал жену в оголенное по-утреннему плечо, и успокоил:

– Конечно же, Людок, сейчас пройдет. Сама только не накручивай. На тебе лица нет. И какая работа, к черту? Отдохни сегодня…

Я торопливо выхватил из буфета коробку с экстренными лекарствами, долго не находя ее на привычном месте из-за несвойственного мне внутреннего переполоха, и дал супруге несколько таблеток валидола и нитроглицерина, польза от которых, как всегда мне представлялось, лишь психологическая. Но, хоть что-то!

Боли в груди усиливались, хотя больше тебя почему-то беспокоили скулы. Их сводило от какой-то необычной боли, а уже она, в свою очередь, делала ватным всё тело и включала непрерывно нарастающую тревогу и страх.

Я вызвал «Скорую», потом позвонил на работу, к себе и супруге, и стал метаться из комнаты в комнату, периодически измеряя тебе давление, и опять выходил хоть куда, лишь бы не видеть твою обреченную беспомощность и на этом фоне не ощущать своё бессилие.

Час за часом ожидания «Скорой» уходила наша прежняя и вполне благополучная жизнь. Впрочем, одновременно каждая минутка бесконечно растягивалась, всё больше выматывая меня моей собственной болью от того, что я видел твои мучения и переносил их на себя. Никакой помощи от нашего непрерывно «реформируемого», то есть, постоянно ухудшающегося здравоохранения, по-прежнему не было. Я нервно ждал, я звонил повторно, и всякий раз вежливый и бездушный женский голос извещал, что машина на вызове, ждите! Я взывал к их опыту, медицинскому образованию и к элементарной человечности, просил объяснить, как облегчить твоё состояние до приезда медицинской бригады и опять слышал тот же безучастный голос: «Таких справок без осмотра больного не даём! Ждите врача!»

Казалось бы, всё у них правильно! Без осмотра не даём! А что вообще вы, черт побери, даете! Для чего вы нам нужны такие, если именно в тот момент, когда вы жизненно необходимы, вас часами не дождешься, непонятно где вы катаетесь, где вы прячетесь, черт побери, а когда приезжаете, то у вас не оказывается с собой самого необходимого!

Я метался, временами зверел, ругаясь сквозь зубы, уже готовый разнести вокруг всё и вся, но тут же вспоминал о твоих мучениях и опять бросался к тебе, сидел рядом на полу, поглаживал твои руки, укрывал пледом, приносил воду, давал какие-то незнакомые мне лекарства (ты сама их называла), потом снова метался и, выходя из комнаты вон, тихо выл от бессилия и ярости, но «Скорая» не появлялась!

В тот момент я, помню это четко, сознавал лишь одно – подлое лицемерие всей нашей системы, которая, конечно же, давно нашей ни на йоту не является. Это лицемерие со всего размаху ударило по нам и переполнило мою чашу терпения. Еще недавно, походя, я краем уха слышал надоедливые теле- или радиорепортажи о том бардаке, который, созданный в стране искусственно и целенаправленно, добивает мой народ, но в то время я находился достаточно далеко от подобных проблем. Слышал, как говорили о часто сгорающих по «неизвестным» причинам домах для престарелых, домах для инвалидов, интернатах для одиноких пенсионеров и прочих объектах якобы социальной помощи. Ничего себе, помощь! Все эти российские крематории сгорали вместе со своими обитателями, с нашими согражданами, отдавшими стране здоровье задолго до последней своей трагедии! Об этом часто говорили везде и всюду, а они продолжали сгорать везде и всюду, но «меры» принимались лишь на словах, и только теми людьми, которые давно себя дискредитировали в глазах населения, но театрально пускали с экрана скупую мужскую слезу, якобы потрясенные случившимся! Случившимся, между прочим, по их вине, а, возможно, по их непосредственному умыслу, распространяющемуся на успешно уничтожаемую страну.

В качестве некоторых из обещанных мер, слышал я мимоходом, предполагалось ужесточить нормативы на приезд пожарных бригад и «Скорой помощи». Теперь они обязаны появляться не позже двадцати минут после вызова. Независимо от того, есть ли рядом пожарная часть и отделение «Скорой помощи» или ближайшие из них находятся где угодно, хоть в областном центре.

Ну и что, скажите мне, изменилось после «принятия» столь жестких мер? Конечно же, ничего! Какими бы жесткими ни казались декларируемые меры, ничего в лучшую сторону они не меняют, ибо всеми они и, прежде всего, исполнителями, рассматриваются лишь как некий вынужденный спектакль, приуроченный к очередному трагическому событию, на которое эта власть обязана отреагировать. Чтобы хоть самые наивные ее почитатели не догадались о подлинной сути этой власти. Да и власть эта, совершенно ясно, даже не помышляла о том, чтобы хоть что-то улучшать! Какие вы, право же, наивные, если на это надеялись! Власть исполняет лишь требования ВТО, которые предписывают сделать здравоохранение частной лавочкой, не обязанной обеспечивать здоровье населения, а оказывающей ему услуги. А с услугами у нас всегда и везде получается одинаково плохо.

Поискав в интернете номер телефона, я позвонил в приемную областного Минздрава, описал им ситуацию вполне спокойно, насколько смог. После паузы вежливый женский голос известил, что в ближайшее же время положение исправят, и я опять долго ждал от них хотя бы звонка, обнадеживающего звонка. Так и не дождавшись, минут через сорок, я позвонил повторно, рассчитывая добиться хотя бы объяснений. Увы! Тот же вежливый голос посоветовал мне не волноваться и, словно угрожая, предупредил, что все разговоры записываются.

– Ну и хорошо! – не выдержал я. – Может, хоть таким образом вы отреагируете на мои слова! А то ведь с вашей скоростью по дороге забудете, куда собирались ехать!

– Пожалуйста, не говорите лишнего! Ведь это не в ваших интересах! – убаюкивал меня потрясающим спокойствием вежливый голос.

– В моих интересах лишь спасение моей супруги, к которой за несколько часов никак не доедет ваша так называемая «Скорая»! – уже на повышенных тонах парировал я, даже не слушая бормотания вежливого голоса. – А своему министру от меня передайте, если он не смог даже в своём областном центре наладить работу «Скорой помощи», то он никак не соответствует должности. При таком положении дел, если какая-то честь у него еще осталась, лучше бы ему застрелиться. Возможно, хоть тогда от него будет какая-то польза здравоохранению, которое он разваливает. И, возможно, привлечет внимание тех, кто еще способен что-то исправить! Всё! Живите счастливо, никого и ничего не замечая! – в сердцах выпалил я и отключил телефон.

Правда, через минуту я пожалел о своём выпаде – помочь-то не помогут, а навредят основательно! Уж об этом их просить не придётся!

Только через шесть тягучих часов домофон известил о прибытии «Скорой».

Медиков я с надеждой встречал у лифта. Один из них, видимо, старший по должности, застыв у двери, промямлил:

– Бахилы…

– Что? – не понял я, приглашая их всех поскорее проследовать к супруге.

– Бахилы дайте, – тем же тоном попросил старший.

– Ах! – засуетился я, подумав с ехидцей: «Видимо, у них теперь такие порядки – даже в столь тяжелый момент больше заботиться об имуществе пациентов, нежели об их здоровье! Неужели в подобных ситуациях к ним ещё столь мелочные претензии предъявляют?»

Нужные причиндалы, давно приготовленные на всякий случай моей хозяйственной и предусмотрительной женушкой, я извлек из тумбочки. Долгожданные медики не спеша облачились в синие полиэтиленовые мешки, и тогда «старший» мне разрешил:

– Показывайте!

Я тут же потащил его за собой, перехватив из его рук большой медицинский чемодан. Признаюсь, в этот миг у меня появилась надежда, что эти люди нам помогут. Я был ещё зол на всю медицину за то, что она бросила нас в беде, но, в соответствии со своими правилами, ни при каких обстоятельствах не выразил бы ни малейшего неуважения незнакомым людям. В своей жизни я многое повидал, потому давно пришел к выводу: «В любой структуре, даже абсолютно мерзкой (не стану пока приводить примеры, поскольку этот вопрос требует длительного разъяснения), где людей унижают самыми изощренными способами, всегда в руководстве найдется хотя бы один порядочный человек. Потому я всегда и везде искал именно такого, надеясь на него опереться! Конечно, теперь порядочные люди встречаются редко, но всё-таки они есть! Именно потому при любом знакомстве, опасаясь ошибиться по первому и не самому лучшему впечатлению, я всегда обращался ко всем исключительно вежливо и доброжелательно, чтобы, не дай бог, не обидеть напрасно. В последующем, когда на основе наблюдений формировал о новых знакомых более точное мнение, мог с ними и разругаться, если этого требовало дело, но никогда – при первом знакомстве!

«Старший» невнятно расспрашивал меня, непрерывно записывая что-то в свой бланк, в то время как одна из девушек измеряла жене артериальное давление («235 на 116, а ЧСС 43 удара», – отчиталась она), а затем принялась снимать кардиограмму; другая готовила шприцы и медикаменты. Обе работали быстро и согласованно между собой, и я мысленно молился, чтобы они оправдали название своей службы.

Тем не менее, очень скоро стало ясно, что их приезд вряд ли сможет улучшить наше положение. Еще бы! Ввести магнезию внутривенно они не сумели, поскольку не захватили с собой жгута. Да и вены больной, по их утверждению, оказались очень плохими; кардиограмма тоже не пошла, так как зажевалась лента; наконец, отказавшись от попыток найти вену хоть где, они без разъяснений дали жене жменю таблеток, заверив, что давление скоро нормализуется; ещё немного посидели, а когда через десять-пятнадцать минут наметилась тенденция к снижению давления, попрощались и уехали, пообещав завтра прислать к нам участкового врача.

Мы опять остались наедине с непонятным нам, но достаточно прочувствованным кошмаром, слабо надеясь, что самое страшное всё-таки осталось позади. Лишь после отъезда медицинской бригады я с испугом вспомнил, что ни о каком диагнозе в разговоре со мной почему-то не было и речи. Потом на оставленном «старшим» листке, я обнаружил неразборчивое «Гипертонический криз» и слегка успокоился. Хоть что-то!

Так или иначе, но от таблеток тебе полегчало. Давление, которое я продолжал измерять и записывать через каждые пятнадцать минут, медленно сползало вниз и, наконец, настал момент, когда ты, бедняжка, бесконечно измученная, смогла заснуть, освободившись от сильных загрудинных болей. Я понимал, что сон будет тебе во благо и сам, тоже измотавшийся, несколько успокоился, поглаживая бесконечно любимые волосы, уже не столь пахучие, как это было сорок лет назад, но по-прежнему источающие волнующий меня аромат, и незаметно для себя заснул рядом.

4

Мои тягостные воспоминания прервались излишне жизнерадостным вторжением в них Владимира Александровича:

– Дорогуша, как ваше самочувствие? Вижу-вижу, что не спите! И это правильно! У нас не принято залеживаться! Здесь не дом отдыха! Ха-ха-ха! Через день-другой переведем вас в неврологию, а оттуда и до дома рукой подать!

Глаза никак не раскрывались, несмотря на титанические усилия с моей стороны. Больно потрескавшиеся и пересохшие губы, словно деревянные, не справлялись с ответом. Наконец, я разорвал слипшиеся веки и сквозь образовавшуюся в них щёлочку разглядел ровные светлые стены, а на их фоне пышущего здоровьем великана в белом халате. Стало быть, это он пытался со мной говорить, это он смотрит на меня смеющимся взглядом?

– Жена? – получилось у меня единственное слово, сопровождаемое непроизвольным шипением. Язык оказался чересчур большим, твердым и сухим, чтобы нормально выговаривать слова. Десны также пересохли, а мелкие трещинки в них болезненно воспалились. Каждое слово давалось с пыткой.

– Не понял! Что хотите, дорогуша? – затрубил надо мной великан.

– Как… жена? – получилось у меня чуть лучше прежнего.

– Ах, вон оно что? Не знаю, дружок! Мы же только вами занимаемся. Меня пока только ваша голова интересует. Как она? Кружится?

Я не смог ответить, только отвел голову чуть в сторону. Он понял; раскрытыми ладонями взмахнул пару раз в мою сторону, мол, «Лежите, лежите», и шумно умчался. Вместо него появились две шустрые медсестры и с еще большим усердием взялись за моё лечение: внутривенно, внутримышечно, перорально и ещё, бог знает, как у них это называется. Время для меня перестало существовать в его привычном измерении. День спутался с ночью, часы и минуты потеряли смысл.

Не знаю, сколько прошло часов или суток, когда я опять приоткрыл глаза и облегчённо расслабился – ничего вокруг меня не вертелось! «Что же с тобой и со мной случилось? Я ничего не помню. Да и важно ли это? Важно сейчас совсем другое, но что именно?» Этого я не мог вспомнить. Может, потому и моя тревога усилилась настолько, что принялась основательно давить на психику.

И всё-таки я вспомнил! Всё моё беспокойство оказалось лишь о тебе! Просто я до сих пор не смог узнать, где ты и что с тобою стало? Где ты? И потому нет для меня вопроса важнее, но из-за осознания полной невозможности получить хоть какой-то ответ, я принялся громко стонать. Тут же с немым вопросом на лице приблизилась сестричка:

– Вас что-то беспокоит? – участливо поинтересовалась она.

– Жена… – выдохнул я и, о, чудо! Неожиданно получил от нее почти исчерпывающий ответ:

– Я вашу жену пока не видела, но вчера приходила ваша дочь, такая интересная, очень переживала за вас. Она просила передать, что у вашей супруги всё в порядке. Она после кардиологической клиники уже дома, восстанавливается, и с нею постоянно либо она сама, то есть, ваша дочь, либо ваша внучка. Вы не волнуйтесь так… Всё наладится.

Я нашёл силы, чтобы улыбнуться в ответ. От усталости глаза захлопнулись, и опять тяжелыми тучами надо мной покатились страшные, давящие душу, воспоминания.

5

Помню, даже пребывая в сонной заторможенности, я чутко среагировал на твой слабый зов:

– Сашуль…

Вскочив в сумрачной комнате на ноги, я метнулся к тебе, проклиная себя за то, что заснул, расслабившись из-за длительной нервотрепки неоправданного бездействия:

– Болит, Людок?

– Да! – тихо подтвердила ты. – Очень! Не знаю, почему? Скулы сводит. Невыносимо, – жалобно шептала ты.

Я уже держал тонометр в готовности. Давление перевалило за все мыслимые пределы, потому нагнетать воздух в манжету приходилось настолько сильно, что это само по себе доставляло тебе боль. Но иначе прибор вообще не срабатывал. Я мучился рядом не менее тебя, непрерывно пребывая в отчаянном бессилии и будоражившем воображение неведении. Двести двадцать на сто! Частые выпадения ритма.

Я опять вызвал «Скорую» и умолял диспетчера приехать поскорее ввиду того, что всё у нас повторилось, а все предыдущие меры (да и в чем они состояли? В кучке таблеток?) оказались бесполезными. И мне опять твердили дежурное заклинание: «Ждите!»

Раньше я не понимал, насколько надежно обыкновенное слово способно прикрывать безответственность недобросовестных людей. Не понимал, как с его помощью нас всегда обрекали на мучения, а себя освобождали от необходимости хоть что-то делать! «Ждите!» И всё этим сказано! Ничего не делайте! Мучайтесь, страдайте, умирайте! Какое им дело! Они ведь вам сказали – ждите!

Это бесполезное для страждущих слово давало чинушам таинственное право никак не реагировать на нужды людей. Оно надёжно ограждало сухарей от любых претензий, от необходимости вникать в чужое горе, защищало от излияния возмущенного бессилия несчастных сограждан, попавших в опасные и непреодолимые для себя обстоятельства.