Плот или байдарка

Николай по вечерам тренировал жену, рассказывая об экстренных ситуациях, которые могут произойти во время поездки. Мария Карловна, исходя из рассказов, мысленно готовила медицинскую сумку на случаи и радикулита, и порезов, и клещей, и переломов, и ожогов. Хорошо, роды принимать не нужно было. Вокруг одни пацаны.

Оживление коснулась даже Грини, который через день стал бывать дома у родителей, а на второй неделе притащил даже внуков. Все выглядело вполне мирно, опасных тем не касались, все как будто бы увлеклись поездкой, разглядыванием пейзажей с фотоотчетов, наловленных в интернете, у каждого рос рюкзак с личными вещами.

За день до отъезда случился скандал, но его Мария Карловна не видела. Просто придя уставшая домой после долгого дня, обнаружила капли крови на полу и Шурика с подбитым глазом. Глаза Николая же горели адским пламенем.

Она втянула воздух в себя, будто замораживаясь, стараясь не делать поспешных поступков, а ведь ей хотелось одновременно прибить мужа за то, что покусился на жизнь и здоровье любимого сына. И сына хотелось убить за то, что он устроил эту котовасию со сменой пола, от которой могло порушиться все. На волоске висела поездка, на которую она так рассчитывала. Мария Карловна просто прошла в свою комнату и не выходила оттуда до утра. За дверями было тихо, хотя она просыпалась каждый час в поту и предчувствии, что скандал и драка продолжаются. Что Шурик перерезал себе вены, как в прошлый раз, и лежит в своей ванне, медленно истекая кровью, пока она нежится у себя в кровати, ничего не ведая. Материнское глупое сердце тупо молчало, не чувствуя беды. Усилием невероятной воли Мария Карловна оставалась в спальне.

А утром домочадцы выглядели вполне мирными, как будто накануне ничего не произошло. Капли крови с пола были стерты. Синяк сиял на сияющем глазу. Это вселяло надежду в сердце матери: значит, не одна она переживает за успех поездки, все пытаются унять свой характер ради общего блага. А для себя она решила и впредь поступать так или, по крайней мере, с ее характером, не сразу пытаться лезть решать проблемы всех и вся, а дать возможность самим уладить конфликт даже пусть путем рукопашной.

Приехал Гриня на своей новой большой машине, куда могли уместиться все вместе с поклажей. Погрузившись и усевшись, они дружно тронулись в путь. Все молчали, но чувствовалось, что творится какой-то праздник. Мария Карловна пыталась вспомнить последний раз, когда ее посещало такое настроение, и ничего кроме дней рождений сыновей не вспоминалось.

– Да, у меня для вас сюрприз, – сказал Гриня, выворачивая руль к аэропорту.

Мария Карловна да и все оживились, хотя зная Гришу, не ждали чего-то сверхъестественного. Старший сын посмотрел в зеркало дальнего вида, и по его взгляду Мария Карловна поняла, что сюрприз ожидает непростой. Старший сын смотрел только на мать.

На улице стояла прекрасная погода, все ходили в футболках, маечках, но еще не такими загорелыми, как один парень в яркой рубашке с пальмами и в очках на пол-лица, черного как у негра. Он был тощий, высокий, волосы стрижены не по местной моде. Мария Карловна не узнала Кузю, но к нему уверенной походкой направился Гриня, и тогда в сердце сложилось два плюс два, взгляд и загар.

Господи, они ж не видели этого «бомжа», так звали сына меж собой родители, больше двух лет, хоть тот и названивал регулярно раз в месяц.

Ребята набросились на старшего брата с охотой. Конечно, Кузя выглядел, как пижон, чувствовалось, что у него водились деньги. Прикид, загар, настроение… Хотя настроения у этого бомжа всегда было хоть отбавляй.

– Привет, мама, – как ни в чем не бывало поздоровался Кузя, а Мария Карловна расплакалась нежданной встрече. Вообще-то она не планировала плакать и собиралась с духом все те мгновения, пока он приближался. Было не место и не время для истерик. Но при звучании его голоса сработал невидимый спусковой механизм.

– Какой ты все-таки гад, – сквозь слезы сказала она, обнимая его за тонкую, но жилистую шею. – Мы уезжаем, и ты приезжаешь. Хоть бы заранее… Хоть бы один денек вместе.

– А я тоже уезжаю, – вдруг сказал Кузя. – С вами на плоту по водоемам, черт знает где и куда.

Мария Карловна отпряла, стала взглядом искать чемодан и вещи.

– Ничего нет. Гол как сокол. Найдется же мне пара запасных трусов и носков и плошка риса? – он не шутил, хотя выглядел, как клоун, выворачивал карманы, строил гримасы. – Ладно-ладно, не смотрите так. Я прилетел в шесть утра и уже уладил все насчет поездки. Тем более, мам, ты сама шестиместный плот заказала. Чувствовала, что я приеду, да?

Мария Карловна опять пустила слезу. Что творилось с ней сегодня, она не знала. Климакс? Кризис среднего возраста?

Один еще, слава Богу, не начался, другой должен был пройти еще давно. Но сердце стало мягким и ранимым, особенно с сыновьями.

Где-то она читала, что мать – это сумасшедшее существо, которое позволяет своему сердцу разгуливать без ее ведома. Мария Карловна была окончательно сумасшедшей, потому что ее сердца вытворяли, что хотели, подвергая себя и ее опасности. А вот такие сюрпризы были для сердца невыносимы.

– Я что-то не понял, ты рада или не рада, что я с вами еду? – набросился на мать с объятиями Кузя и утащил ее внутрь аэропорта. – Будешь плакать в самолете, а то мы еще опоздаем из-за твоих истерик, – не давал опомниться Марии второй сын.

Зарегистрировавшись на рейс, они первым делом пошли в ближайший бар отпраздновать возвращение блудного сына, который всех угощал.

– Мне тоже, – протянул руку Шурик за рюмкой и родители хотели было возмутиться, но братья почему-то остановили их и твердо поставили рюмку коньяка перед пацаном.

Было столько счастья и одновременно трагедии в этой встрече в аэропорту, в преддверии поездки черт знает куда и, главное, черт знает зачем. В воздухе проносились вихри беды, будто завтра война и это последний шанс всем собраться и объединиться. А ждет ли победа или поражение – решение висело на волоске.

Выпили еще по одной и по третьей. После последней Сашка осоловел, и его под общий смех повели под руки на посадку. То ли от алкоголя, то ли от единения Мария Карловна была счастлива. Раскрасневшись, она уселась по привычке рядом с мужем, хотя они уже давно не сидели вместе и не спали вместе, виделись только периодически. Николай молчал, но в глазах читались противоречивые чувства, их не могла прочитать Мария Карловна, но одно ей стало понятно: все надеялись на что-то.

Самолет взлетел, а Мария Карловна быстро натянула себе маску на глаза, будто собираясь ко сну. На самом деле, под маской лились горячие слезы, алкоголь разбудил давние чувства, воспоминания. Марии Карловне вдруг стало жаль себя, ведь она одна по жизни везет весь этот воз проблем, недопониманий, капризов.

Кроме поддержки матери, которая сидела с Гриней и периодически с другими детьми, другой помощи не было, она одна поднимала семью. Николай всегда был, но был как бы на подхвате, как любой мужчина он по привычке и традициям предпочитал отдавать время своей работе, которая приносила сущие копейки, а также своим друзьям и хобби, отлучаться то на охоту, то на рыбалку. Все волевые решения, все толчки, все подушки безопасности создавала Мария Карловна.

Создавала, как могла? Да. Создавала плохо? Да. Она подключала мамок, нянек, домработниц, репетиторов, врачей, медсестер – всех, кто мог ее компетентно заменить, пока она зарабатывала, пахала на благо семьи.

И ей казалось это правильным, ведь было б ужасно, если она – высокого профиля специалист, интеллектуал, талантище, на которой висели, по меньшей мере, пара сотен душ, вместо того чтоб спасать чужие жизни, катала б коляску со спящим ребенком туда-сюда или полдня проводила за плитой или в песочнице. Подобную примитивную работу, по ее мнению, мог бы выполнить кто-то другой. А Мария Карловна ненавидела бестолковую деятельность, с детства презирала лентяев и балаболов, сама говорила только по делу, выполняла действия, как по инструкции, следовала правилам, сама создавала нормы. И у нее все кипело в руках. По крайней мере, так казалось: и дети сыты-одеты, знают Есенина с Пушкиным, и клиника с пациентами под контролем, касса полна денег.

Легко этой Лейсян говорить, что она откупалась таким образом. Ставила деньги превыше семьи. Но ведь если не она, то кто? Маме и братьям самим постоянно требовалась помощь. Других родственников у Марии Карловны попросту не было. Ни дядек, ни теток, ни бабушек, ни дедушек. Все они ушли рано или жили так далеко, что стали чужими, хотя и наведывались иногда за помощью.

А так бы хотелось, чтоб кто-то мудрый и добрый стоял рядом, подсказал в нужный момент, что всех денег не заработаешь, что всего успеха не нахлебаешься, что всего не заграбастаешь.

Бабушки и дедушки… вдруг любимые образы всплыли в памяти. Они очень любили Машу и всегда пророчили ей большое будущее.

– Очень талантливая Маша вылупилась, – говорила бабушка Нюра своей дочери про внучку. – Далеко пойдет. Ум стоумовый!

– Эх, бабушка, – плакала Мария Карловна, – посмотри теперь, куда мой ум завел меня, в какие дебри. Детей и тех растеряла, как цыплят.

Шелковая повязка со множеством слоев впитывала и впитывала горькие слезы, вдруг хлынувшие солеными цунами.

– Стоп! А какой сегодня день? – вдруг вспомнила Мария Карловна, хотя знала дату на зубок, ведь они готовились к этой дате заранее. – Пятое июня. День рождения бабушки Нюры и дедушки Кости. Господи! – обратилась она к Николаю, срывая мокрую повязку, слезы тут же просохли. Он слегка опешил. Маша не справляла их дни рождения никогда, может, лишь однажды упомянула, но не справляла.

– У бабушки Нюры и дедушки Кости в один день был день рождения! – настаивала Мария Карловна, будто муж должен был быть обязательно в курсе.

– Ну хорошо, – легко согласился Николай, разводя руками, – давай выпьем за их здоровье. Коньяк есть, стаканы тоже. Закуска, – он покопался в кармане жилетки, где обычно прятал ириски или какие-то сладости – тоже имеется.

Мария Карловна заморгала, не зная, того ли она добилась. Но сердце подсказывало правильно. Надо помянуть любимых, родных, позабытых ею.

Николай достал недопитый коньяк и старые стаканчики с припасенными конфетами, они тихонечко разлили и, не чокаясь, выпили. Мария Карловна не закусывала, чтоб было горче. На сердце стало легче.

– Помогите, бабушка и дедушка. Помогите, чем можете с того света. Или совет дайте или поддержите, пусть невидимо. Детей моих не оставьте, особенно Сашу и Кузю, за них больше всего боюсь. Да и Грише с Васей ваша помощь нужна. И мама, мама тоже страдает. Надо б с ней помириться. А то тоже немолодая, мало ли что. – Молилась про себя Мария Карловна. Вся жизнь пролетела перед глазами. Ведь она действительно многого добилась, как бабушка Нюра предвещала. И почти одна. Конечно, «почти» тоже нельзя отменять, без «почти» не было бы этих ребят. Четырех мужиков со своими проблемами и со своими успехами. Она положила тяжелую голову на плечо мужа и заснула крепким сном впервые после того, как узнала, что Саша хочет поменять пол или закончить жизнь самоубийством.

В полете спали все, и, несмотря на долгое расстояние, никто не просыпался ни на обед, ни в туалет, ни поговорить. Все уснули мертвым сном, будто устали до смерти. Поэтому когда объявили посадку, семья Земиных удивилась и обрадовалась, как быстро пролетели пять часов.

В аэропорту их встретили яркими табличками с перечислением членов большой и дружной семьи поименно в столбик, и тут же подхватив сумки и чемоданы, на стареньком, но живеньком автобусе довезли за пару часов до причала большой реки, где толпились несколько деревянных плотов, один из которых, двухэтажный, был зарезервирован на имя Земиных.

Мария Карловна тихо похолодела от ужаса, когда ступила на борт плота. Честно сказать, на картинках он выглядел более презентабельно: здесь хоть и имелось все по списку, но представало очень и очень скромным, если не сказать по-солдатски малопритязательным. Рукомойник из далекого детства, – Мария Карловна красивым ноготком потрогала облупленную алюминиевую пимпочку, которая звякнула и даровала пару капель холодной речной воды в большую красивую руку.

Зато мужчины осваивались по-мужски, под руководством техника осваивали принадлежащие отныне им основные средства, а также карты движения, перемещения, состыковок. Дело в том, что у компании не имелось таких длительных поездок, но в угоду Земиных был составлен отдельный план состыковок: нужно было б добраться до места, где их транспортным путем переправили бы на другую реку, затем на следующую, и так бы прошли четыре долгих недели.

– Ну вы даете, если честно, – восхищенно выразился техник, просматривая карту маршрута. – С другой стороны, с такими богатырями, конечно, не пропадете.

Он повосхищался ребятами, с виду и в самом деле рослыми и крепкими, совсем не предполагая, что ни один из них ни разу в лесу-то, кроме школьных экскурсий, не бывал.

Наконец, проверив паспорт Николая и вручив соответствующие документы, отбыл, на прощанье выдав комплимент единственной даме, что не встречал красивее женщины в жизни. Мария Карловна за свою жизнь не раз получала комплименты и вообще знала, что оказывает на мужчин какое-то магическое влияние. Как удав на кроликов. Возможно, по этой причине некоторые мужчины ее избегали и побаивались. Бывали в ее жизни грустные случаи, когда как раз она добивалась желанного мужчину, но тот, будто назло, старался держаться подальше: не манили ни открытые декольте, пышущие жизнью и горячим сердцем, ни короткие юбки, оголяющие крупные мускулистые ноги в тонких чулках и высоких каблуках, ни черные, полные кипящей лавой страсти, взгляды. В таком виде в Марию Карловну влюблялись даже женщины, по-хорошему, конечно, восхищаясь магической красотой, в которой не было ни грамма жеманства или вульгарности: крупная, живая, яркая, умная, талантливая, сильная. За глаза Марию Карловну в клинике называли «Т-34». Но к сожалению, не все мужчины выдерживали такую красоту.

Вот и Лейсян пошутила:

– Наверное, Бог вам послал каждого сына за одно разбитое сердце мужчины, – психолог тоже восхитилась внешностью и харизмой Марии Карловны.

– Ох, если б четырех, – нехорошо сжалась изнутри Мария Карловна, не желая вспоминать свои любовные перипетии, и мило, но сухо улыбнувшись технику, отвернулась, чтоб не давать поводов. Техник только повздыхал и переадресовал комплимент Николаю: мол, завидую по-хорошему, женщина-огонь!

Николай неопределенно повел бровями. Этой вечной трагедии своего мужа не заметила Мария Карловна: иметь жену, которую хочет каждый второй кобель, – гордиться и радоваться или ненавидеть и страшиться? Умный Николай выбрал середину, правда, сам не мог понять, как до сих пор лавировал на этом скользком куске льда в бушующем урагане. Он думал о детях каждый раз, как хотел разводиться.

Глава 11. Плот отплыл

Плот отплыл, и семья открыла припасенную бутылку шампанского. Погода стояла потрясающая. Лето, природа, далекие края просто вырвали их из адского круга недопонимания и обычной изнуряющей бытовухи.

Все были веселы, и каждый тянул за руку мать, зазывая пойти полюбоваться на нечто удивительное. Для всех плот стал настоящим кораблем Наутилусом, где устройства, детали, экипировка удивляли и потрясали, никто не замечал примитивности или обычности деревянной плоской посудины.

Как вдруг через полчаса после отплытия небо резко поменяло цвет, набежали не свинцовые, а прямо жгуче-черные облака. и разразилась настоящая буря.

Никто не ожидал такого поворота, и Николай предложил причалить к берегу и переждать непогоду на земле. Однако в этой буре, где раскаты грома походили на бомбежку авиации с неба, его перекричал Кузя, что не надо на землю, плот выдержит непогоду. Его поддержали братья, которые не хотели или не умели принимать быстрые решения в экстремальных ситуациях. Николай поддался, но с каждой минутой ситуация только ухудшалась. Такой грозы и ливня никто из них не видел никогда. Точнее, возможно видел, но без риска пережидал в помещении, но никогда посреди реки на деревянном несчастном плоту в окружении профанов под треск и шквальный ветер.

Марию Карловну по-настоящему испугала ситуация только тогда, когда она увидела шаровую молнию. В жизни ей не приходилось видеть подобные проявления природы, только читать и слышать, да она и постоянно работала, на природу выезжали в редких случаях и обычно в хороший день.

А тут четыре недели непредвиденных случаев!

– Нормальное явление для этого региона, – просто констатировал Николай, немного неприятно удивившись, что не сработал громоотвод, на который он решил взглянуть. На удачу молния не подпалила дерево. Но судя по цвету неба гроза могла продлиться всю ночь, все-таки нужно было причаливать.

Отец стал опять заводить разговоры, его поддержала мать, но Кузя хорохорился, мол, в Африке он и не такое видывал и готов был к разным приключениям. Тем более жалко было причаливать, когда они отчалили всего лишь пару часов назад. Тем более дни были рассчитаны, можно было опоздать к намеченным состыковкам.

– Сосунок хренов, – сквозь зубы прошипел звереющий Николай после сыновьих бахвальств, – ты не в Африке. Я тебе говорю по-русски: надо к земле. Еще одна молния, и не будет никаких состыковок.

– Ты еще скажи, что не рад меня видеть, – оскалившись, проговорил Кузя, не желая уступать и не желая слушать ни про какой плот и забарахлившую систему безопасности. Ливень шел, но плот держался. На то он и плот, а не байдарка.

Мария Карловна не понимала, как действовать, это было вне ее компетентности. Особенно не хотелось вмешиваться в отношения двух разозлившихся мужчин, мокрых до нитки, орущих матом, срывающих голос в раскатах грома.

– Как будто война, – сказала она, вытирая мокрое лицо, которое тут же обливалось холодными струями воды вновь.

– Я думаю, победит старый волк, у него еще много сил, – смеялся Шурик, и его белые зубы, белее снега, вдруг тоже стали острыми.

– Давай, отец, надавай этому африканцу по жопе! – заорал он.

– Ты вообще, сука, молчи! Пока молчал, я молчал, – вскричал Кузя. – А теперь я тебя только девкой или сукой звать стану.

– Что там, в Африке, на нары откинулся? Песней тюремной запел тут, – вступился Вася за младшего брата: он не кричал, но его услышали.

– Надо швартоваться, – настаивал отец, помня о главном.

– Да мне чихать, что тебе надо, старый козел! – Кузя весь переменился в лице, и семья стала плохо его узнавать. Действительно, в Африке что-то случилось, от чего их Кузя стал другим.

– Тогда ты сходишь… – вдруг принял решение Николай, и прибавил к решению несколько твердых решительных слов, в которых чувствовалась сила, готовая пойти на решительные меры. Он схватил небольшой рюкзак сына и выбросил его в воду. Кузя, словно волк, взвыл на невидимую луну и даже хотел броситься на отца с кулаками, но увидев тонущий рюкзак, желающий быстро пойти ко дну, бросился в воду.

Дети не спрашивали, что делать, просто бежали и делали то, что просил отец, понимая его по жестам и глазам. Грохот стоял невероятный, и тарабанящий о дерево ливень только увеличивал герцы, с которыми играли взвинченные нервы.

Кое-как причалив, трое сыновей бросились в воду, чтоб руками помочь отцу прибить плот к берегу, потому что на реке взыгрались настоящие морские волны.

Но на этом приключение не закончилось, нужно было что-то думать насчет ночлега, вся эта история с заземлением, как оказалось, заняла больше трех часов, а близился вечер. В этих широтах вечер наступал сразу, будто небо падало на голову. В этот раз с небом падали тонны воды.

– Ну как этот козел, что на маму зырился, не предупредил об урагане? – возмущался Шурик. – У них же должны быть погодные сводки, предупреждения от МЧС.

– Он предупредил, – тихо сказал отец, завязывая покрепче на березе шнур от плота.

Шурик и Вася уставились на него, как на врага.

– Штатная ситуация. Вы сами захотели плот, Сибирь и июнь. Люди же не знали, что вы лохи. Что вам шнурки мамка до сих пор завязывает, а няньки сопли вытирают. Все плоты отчалили, все идут курсом.

Ребята разинули рты, но помня, как поступил Николай с Кузей, примолкли.

– Сопли соберите, – подошел Гриня, повязавший последний канат. – Нам надо еще палатки разбить. Я сплю с отцом. Сопливые вместе. Мать одна. Сукин сын пусть спит на траве с муравьями и клещами.

– Энцефалитными, между прочим! – крикнул Григорий в воду, где плыл, словно пес, держа ручку сумки в зубах, брат.

– Иди ты на.., – сквозь зубы послал его брат, вылезая из воды и отряхиваясь, точно как собака. И хотя ливень чуть поубыл, все равно остаться сухим и тем более подсохнуть без тепла было невозможно. – Костер разводите, суки, – опять давал команды африканец, но в этот раз с улыбкой. – Промерзнем до пневмонии, мамкины уколы не спасут. – Он вместе с сумкой пошел собирать ветки.

– Урка! – обозвал Шурик, но тоже улыбнулся хитрой податливости брата, переобувшегося прямо в реке, сменившего тон с тюремного на человеческий.

– А что ему остается? Такой ураган надо переждать, даже если возвращаться… Идти вперед – тундра. Одному не выжить: ни назад, ни вперед, – рассуждал Вася и был прав.

Мария Карловна наблюдала за этими речными и ураганными приключениями в тихом шоке. Во-первых, она не знала, чем помочь, хотя тоже была сильна и могла что-то делать. Во-вторых, ее никто не спрашивал. На плоту и сейчас шла игра гормона тестостерона. Инстинктивно хотелось отдалиться от угрозы попасть под тяжелую руку сыновей или мужа. Похоже, выигрывал пока старый волк, как сказал кто-то из сыновей.

– Иди, собери веток тоже. Сейчас попробуем разложить палатки и костер разжечь. Дай Бог, – Николай устремил взгляд в немилостивое небо, – к полуночи все-таки перестанет, я думаю.

Детям он раздавал другие приказы, те слушались, будто всегда подчинялись воле родителя. Хотя подобное Мария Карловна наблюдала впервые, не считая детских лет. Гриша с Шуриком и Васей таскали вещи с плота и пытались помогать отцу устанавливать палатки. Это давалось с трудом: мокрые то ли от пота, то ли от все еще лившегося дождя, они выбивались из сил. Им пыталась помочь мать, но Николай отослал ее за ветками в лес, откуда периодически приходил мокрый Кузя в своей цветастой, прилипшей к поджарому телу рубашке с огромным ворохом веток, неизменно держа сумку то на руке, то в зубах, то на шее.

Он тоже подсказывал ей, где лучше искать и какие ветки носить.

Битый час ребята бились над палатками, новомодными и сверхэргономичными, но так и не установили в ливне, к которому все-таки прибавился град: Николай не мог разобрать их устройство, которое должно было быть сверхпростым. Но удалось под конец развесить большой навес, под который сгрузили мокрые ветки и три мятых, вывернутых наизнанку палатки, с которыми решили разобраться после того, как они высохнут. А холод от града стал пробирать до дрожи, некоторые крупинки доходили до размера перепелиного яйца. Ребята да и родители никогда не видывали таких аномалий и то и дело склоняли разными падежами Сибирь и сибирские красоты, показавшие себя с первого дня плавания.

Вылив всю бутылку специальной горючей смеси на абсолютно мокрые дрова, мужчины чуть не подпалили тент, который спасал от ливня. Чудом удалось спасти и костер, и палатки. Наконец, после еще одного часа борьбы с природой и с «летним отдыхом» уставшие и мокрые, и полуголые они уселись у костра, развесив на палках хорошо постиранную, отбеленную и отбитую градом одежду.

Мария Карловна не проронила ни слова за этот эпизод, сидела в лифчике и в мокрых штанах, стесняясь раздеваться перед сыновьями до трусов, хотя те ее уговаривали, как могли.

– Мать, ну окоченеешь или к черту простудишься. Что мы баб голых не видели?! – убеждал по-своему Кузя, и Мария Карловна сдалась, сняла штаны, оголив свое большое красивое тело, когда-то вскормившее этих мужиков, повидавших баб, среди которых один вообще собирался заделаться бабой.

– А ты че так в свою сумку впился? – после паузы спросил Гриня, разливая оставшийся коньяк по стаканам, чуть испачканным в земле, и после некоторого раздумья подавая стакан и Кузе. – Золото что ль прячешь?

– Золото в Африке есть. Но его много в Русь не увезешь, – хмыкнул Кузя, выпив залпом и не чокаясь с братьями. – Я сначала тоже на золото позарился, но потом, когда пару братанов завернули на таможне в СИЗО, решил: не мое это. К тому же, в Африке его только черным способом моют.

– Как это? – спросил отец.

– Черным разрешают мыть по-черному, а потом их в землю и кто во что горазд, – парень рассмеялся своей же шутке. – Поэтому я больше по брюликам, – и он, не таясь, достал из потаенного кармана своей видавшей виды сумки бархатный мешочек и аккуратно высыпал в ладонь матери камешки, еще не ограненные, но все равно блестящие, приковывающие взгляд.