Плот или байдарка

Мария Карловна обалдело уставилась на сына. Она только сейчас осознала, что перед ней сидит настоящий мужик, повидавший не только баб, но и жизнь. Суровую, судя по всему, но интересную.

– Ух ты! Много это? – спросил Шурик.

– Ну олигархом не заделаешься. Но рвану в столицу, посмотрю, как там шикуют, – сказал он. – Вам тоже оставлю.

– Нам не надо, – сердито сказал отец. – Небось, убил кого-то ради этих камешков.

– А может и убил, то истории неизвестно, – Кузя совсем не обиделся, хотя слова за инцидент на плоте посылались, как ядовитые стрелы. – Лишь известно будет благодарным родственникам, которые выстроятся в очередь, чтоб родство с Земиным Кузьмой установить. – Он со смехом смотрел на всех. – Ну не вы, конечно. Вам золото-бриллианты зачем? У вас другие проблемы! Один – никчемный, другой – алкаш, третий – зануда, четвертый – дегенерат на всю голову.. – он выругался, но тоже легко и как-то незлобно.

– Ты сюда приехал, чтоб оскорблять нас? – наконец спросила Мария Карловна, закипая.

Как вдруг сверкнула молния, раздался страшный треск, и прямо посередине реки, где совсем недавно плыл плот Земиных, разгорелся пожар. Старое дерево, плывшее по течению, загорелось.

– Это ж какая сила должна была быть, чтоб… оно же мокрое, да? – стал пальцем показывать Шурик на страшное зрелище.

– Спасибо, пап, что настоял, – сказал Вася и, пощупав вещи, стал одеваться в полусухое.

Мария Карловна опять замолчала не в силах комментировать происходящий ужас, боясь только испортить его ход. Таких страстей у нее даже на работе не встречалось. Там были какие-то другие страсти, тоже горячие, но градус не такой, как здесь. Здесь сердце заходилось, в висках стучало от каждого брошенного слова или взгляда. Марии Карловне хотелось плакать, она была на грани истерики. Ведь это она затащила этих ядовитых пауков в одну банку. И они, похоже, пережрут друг друга, по крайней мере, этот случай в первый же день показал, что братоубийство или отцеубийство вполне возможно. А если они не переубивают друг друга, то их доконает природа. За четыре недели-то! Мария Карловна хотела сдержаться, но все-таки шок от происшествия, скандала, нежданной грозы, непрекращающегося ливня, холода и голода возобладали, и какими-то нечленораздельными воплями истерика выплескивалась из нее. Ребята не сразу поняли, что происходит, но когда мать стало рвать, все подбежали не в силах сидеть на месте.

– Ладно, ладно! Это шок! – проговорил Николай, шлепая жену по щекам и выгоняя из-под тента снова в дождь, чтоб холодные струи охладили женщину. – Вы ее довели до этого. Совсем оборзели, щенки! Она вас притащила сюда, а вы, проходимцы!!! Родную мать чуть с ума не свели.

Все молчали, понимая, что это правда, и тестостеронные игры зашли слишком далеко.

Первым очухался Кузя: спрятав свои алмазы в заветную сумку, он оделся в полусухую одежду и пошел собирать палатки. За полчаса все три палатки были собраны. Потом он чуть переделал тент, теперь костер не мешал настилу и при этом на огонь не лил дождь.

– На месторождениях живешь в палатках, каждый дурак знает, как их собирать, – почесал затылок Кузя. – С кем мне спать, вожак? – обратился он к отцу, признавая его власть.

– Спи один, африканец! – ответил за него Гриша, пока отец думал.

– Пора ложиться, завтра много работы: на ноги поставить эту посудину и не потерять ритм. Он взял свои скудные вещи, мешок для сна и пошел в свою единоличную палатку.

Николай ухаживал за Марией, которая пришла в себя. Но невероятная тяжесть навалилась на все ее тело, она боялась думать, что будет завтра, если сегодня такое.

Глава 12. Завтра

А завтра и в самом деле было ужасным, но не из-за Кузи… Дождь, холодный шквальный ветер, град, стресс плохо отразились на большом красивом теле Марии Карловны, которое хоть и пробыло всю ночь в теплом мешке со специальными грелками, но его разбил такой радикулит, что Николаю пришлось просить помощи мальчиков и Кузи тоже, чтоб вытащить ее из палатки.

Сыновья никогда не видели мать в таком состоянии. Да она и сама давно не видела себя такой немощной. Она пыталась не кричать, но это было не в ее силах. Кряхтя и нещадно охая, скрюченная от невероятной боли, все еще в трусах, всколоченная и бледная, она на руках сыновей кое-как выползла из палатки.

Надо было б собраться с мыслями, но боль разбила такая, сравнимая лишь с родовыми муками. Тут только мог помочь сильный укол. Мария Карловна через вздохи и проклятья командовала Николаем, где что взять и принести.

– Мать, ну ты ругаешься! – заметил тоже бледный Кузя, разминая ей ступни, пытаясь быть полезным. Мария Карловна и в самом деле ругалась матом так, будто отсидела два срока, но об этом знали только сослуживцы, да и те, кто попадал с ней на особые случаи, где без ругани было не обойтись. В злости и проклятьях Мария Карловна черпала силы до момента, когда иголка шприца вонзилась в мягкое место, добавив чуток боли, но принеся через время долгожданное освобождение, с ним же пришло опьянение. Братья смотрели с ужасом на эту картину, где мать почти умирала в нестерпимых мучениях и как мученица и грешница проклинала весь божий свет и то, на чем он стоял. Такой, с черным взглядом, в котором тонули и тут же вылезали самые черные черти, они ее не знали. Ведь при них она никогда не ругалась даже обычными общепринятыми выраженьицами. Дети даже ни разу не видели, как ссорятся родители. Все происходило либо за стенами дома, либо вне их глаз и ушей.

– Сейчас будут галлюцинации. Лучше на это не смотреть, – предупредила врач. – Николай, одень меня. А лучше подстели что-то под меня.

Николай дал команду сыновьям таскать вещи назад на плот. Слава Богу, непогода прошла. Небо очистилось и стало каким-то невероятно стеклянным и прозрачным. Невозможно было описать его красоту. В их широте, в городе, с кучей натыканных антенн и пыхтящих заводов такого никогда не увидишь.

– Даже в Африке нет такого неба, – сказал Кузя и отвернулся, когда Мария Карловна дрожащим пальцем стала считать невидимых тараканов на матраце, куда ее уложил отец.

– Это не страшно. Это не страшно, – твердил Николай и стал рассказывать жене историю, которую она не знала. Про охоту. Чтоб отвлечь.

Однажды Николай с друзьями отправились на охоту на волков. В тот год их много развелось, и они стали нападать на села. Волк – опасное умное животное, надо быть опытным охотником и бить его один только раз, иначе если волк звереет, то не боясь боли и смерти, будет преследовать своего убийцу до конца. Николай не попал в один выстрел и ранил волка, который стал преследовать охотника. Расплата за неудачный выстрел гналась сзади со скоростью света. Друзья на снегоходах выбились вперед. Пришлось действовать одному. Николай развернул снегоход и решил разделаться со зверюгой лицом к лицу, бил почти в упор, но не попал и со второго раза. Волк нагнал его и вцепился в руку, оторвав тут же два пальца. Смертельной хваткой вонзился в кисть. Второй здоровой рукой Николай стал бить волка прикладом. Очень хотелось жить, и в каждый удар он вкладывал это желание: видеть, слышать, чувствовать, быть рядом со своей семьей, быть нужным ей. Быть здоровым и свободным.

– Теперь его шкура висит у нас в зале, – досказал Николай и набрал новый шприц, вонзив его в поясницу жене.

Она посмотрела на него осоловевшими глазами, зрачки расшились, вид у Марии Карловны был совсем не геройским.

– Так вот почему у тебя нет двух пальцев. А что ж ты мне раньше не рассказывал?

Николай улыбнулся, и в улыбке было много нежности и одновременно печали: «Когда?». Она его стала переспрашивать, как да что, он ей терпеливо рассказывал, ему нравилось ухаживать за больной Марией.

Дети, перетаскав все на плот, приблизились, лица были скорбными, будто они стояли у мертвой матери.

Всегда живая, бодрая и гордая в таком виде она и в самом деле не была их матерью.

Мария Карловна заснула. Николай попросил сыновей помочь одеть ее прямо во сне, чтоб сохранить гордость, а заодно и время.

– Чтоб проснулась и на свежую голову не застеснялась, – Вася надевал джинсы, Шурик натягивал футболку, Гриша надевал кроссовки.

– Вот тебе и первый день отпуска, – курил в сторонке Кузя, которому не разрешили дотрагиваться до священного тела матери.

Решили сделать самодельные носилки из одежды и крупных веток и перенести ее на плот, не ждать пробуждения. Погода стояла что надо, можно было двигаться вперед. И ведь действительно, маршрут был рассчитан по времени. Возможно, сроки можно было перенести, но не очень-то хотелось заиметь новые непредвиденные ситуации или застрять в этой глуши дольше, чем на четыре недели.

Для перемещения Марии Карловны, которая была совсем не Дюймовочка, на плот все-таки понадобился Кузя. Когда мать уложили на ее койку и все облегченно вздохнули, потому что дело по перемещению спящего дорогого тела оказалось потяжелее, чем тащить плот, отец спросил:

– Ты назад или вперед? – обращаясь к Кузе.

– Что я рак, назад пятиться? Я вперед, с вами, с семьей! – рассмеялся сын, сверкая глазами. Отец ничего не ответил, но не стал настаивать и бросаться сумками в реку.

Мария Карловна проснулась и поняла, что находится на плоту, вокруг стояла тишина, каждый занимался чем-то своим. Но она решила не вставать, а полежать, подумать, что же она такого натворила… Чуть не довела сыновей и мужа до белого каления, что даже они находились в шаге от того, чтобы переубивать друг друга, чуть сама не загнулась, и это результат только первого дня из двадцати восьми. Господи! Как же пережить оставшиеся? Чем она вообще соображала? Поддалась разговорчикам какой-то девчонки, у которой молоко на губах не обсохло. Короче, нужно было принимать решение: возвращаться или плыть дальше.

Возвратиться, значит, остановиться в той самой точке, с которой начиналась пропасть. Кузя, скорее всего, уедет в Москву, кутить за свои алмазы. Гриня вновь отвернется. Вася… Вася превратится в овощ, а Шурик сломает себе жизнь или самолично лишит себя жизни, скорее всего, на руках у матери. Мария Карловна не видела только своего будущего, но вряд ли оно было лучезарным. Таким же туманным представлялось плыть дальше.

Мария Карловна вдруг ясно представила, что несмотря на опасения, нет ничего хуже, чем возвращаться назад. Если впереди ждала катастрофа, то лучше уж пережить ее здесь, чем там.

Она встала, уколы действовали, хотя чувствовалась слабость, но в таком состоянии можно было заняться кухней, ведь по планам семьи готовка висела на ней, хотя не готовила Мария Карловна целую вечность. Только позволяла себе на Новый год заделать огромную тарелку «селедки под шубой», которую обожала сама до проглатывания языка, и с возрастом заметила, что никто, кроме нее, готовить ее так талантливо не умеет. Поэтому доверяла только своим пальчикам. Однако выйдя на борт деревянной посудины, которую величали плотом, увидела, что на особом местечке разведен костер, и там в котелке, как на картинках в туристических гидах, варится нечто вкусное с дымком на всю округу.

– Кузя наловил каких-то карасей или лещей или еще какую-то требуху, – почесал затылок Гриша, до мозга костей не рыбак и не охотник, но принюхивающийся к вареву, – варит уху Шура, говорит рецепт из интернета взял.

Вася сидел и перебирал струны. Николай мастерил стол. Вокруг стояла, что называется, лепота и красота.

– Пережили бурю, надо же,– не веря глазам, думала Мария Карловна.

– Спой что-то, сынок, ты давно не пел нам… – сказала она Васе и уселась на стульчик рядом.

Он посмотрел на нее удивленно, его давно не просили петь, а ведь было время, даже на свадьбы приглашали и пару раз так заплатили, что на маленький синтезатор хватило. Сын задумался, прикидывая репертуар, чтоб угодить, а затем запел какой-то старый, знакомый всем и вся то ли советский, то ли более ранний хит, но никто не мог вспомнить мотив и кто его пел изначально. Стали гадать, и никто не попадал в цель. Мужчины смеялись своей недогадливости.

– Ну дайте послушать, в конце концов! – не выдержала мать, восхищаясь песней и манерой исполнения: там было и про воду, и про небо, и про любовь. Но больше всего ей нравилось смотреть на Васю в этот момент, он был удивительно красив, просто настоящий ангел с гитарой. Она так гордилась им прямо сейчас и не знала, как выразить эти чувства. Слезы полились из глаз.

– Тебе понравилось? – с радостью спросил певец. – Это Шаляпин. Просто я переделал. А вообще, если сделать аранжировочку, можно такой хит забабахать, даже Шаляпину бы понравилось. Никакой попсы или глупости электронной. Инструментал и голос. Да и это не главное. Ведь есть песни, мам, где важны только слова. Не надо музыки… Хочешь еще послушать?

Она кивнула и вытерла слезы. Остальные молчали, тоже хотели.

Вася запел под гитару песню, казалось бы, знакомую с детства, хотя опять не сразу опознанную, а потом, когда все встало на свои места, отец и мать захлопали в ладоши, братья присоединились к аплодисментам.

– Я часто слушаю Крокодила Гену и его уходящий вдаль поезд. Ведь, действительно, каждый живет так, как хочет и умеет, и старается быть хорошим. Но почему-то это не получается. И все-таки надо иметь смелость перевернуть лист календаря, даже если ты кого-то обидел. И начать сначала…

Теперь плакал и Николай. Но плакал молча, про себя.

– Васек, да ты философ прям, родителей довел до слез, – иронично высказался Кузя и по-доброму шлепнул братца по плечу. – Давай теперь по-нормальному эту песню спой, как пел Гена. Я ее с детства люблю. А свои сопли будешь девкам дома петь.

Пели все дружно. Вспомнили и другие песни: детские, юношеские. Родители пели одни. Потом все примолкли.

Наступило время обеда.

– Экзотичненько! – выразилась Мария Карловна, которой подали походный алюминиевый набор с горячей обжигающей ухой в некрасивой кружке. Но было невероятно приятно после ужасной ночи поесть горячего. Ведь они не ели со вчерашнего дня. Ужас! Все на эмоциях! Марии Карловне трудно представлялось, что будет с ее здоровьем после такого «отпуска»: сначала отказала спина, следующим ждал гастрит. Про внешний вид она вообще молчала, боясь вспоминать сцену с собой, валяющейся на траве в одних трусах.

– Я вообще обожаю походную жизнь! – перебил ее мысли Кузя. – Но нет. Я всеядный, если надо, то и в ресторане откушаю с удовольствием. – И стал рассказывать, какие в Москве имеются заведения.

– А ты откуда столько знаешь? – поинтересовался отец. – Ты в Москве-то пару раз был и то проездом или на экскурсии.

– Так в Африке одни москвичи воду мутят. Скорешились. Я вообще заметил, эти столичные, они какие-то другие: попрутся за тридевять земель – ничего не испугаются. Я с ними и спутался, тоже по натуре москвич. Ничего не боюсь.

– И убить человека можешь? – спросил отец.

– Не начинай, Коля, – попросила Мария Карловна.

– Интересно рассуждаешь, отец. Ты, значит, кто волка живого бабахнул и еще прикладом по черепушке бил, пока орех ему окончательно не кокнул, в глаза при этом смотрел… не убийца, – проговорил Кузя таким тоном, будто шутил о чем-то легком, несерьезном.

Отец напрягся. Кузя еще больше расслабился и даже потянулся за гитарой Васи.

– Вот у тебя самообладание! – сказал восхищенно Гриша, наблюдая, как брат перебирает струны и медленно раскачивает ногой. – Часто на тебя там нападали, чтоб выработать такой стальной характер.

Кузя посмотрел на брата, и глаз сверкнул. Он отставил гитару, медленно поднялся, снял рубаху и показал спину, на которой еще заживал гигантский шрам, рваный и странный.

– Матерь божья! – то ли восхитился, то ли ужаснулся Николай, подошел и стал щупать большими пальцами охотника. – То рубак какой-то с зубьями что ль?

– Не, мачете, но острие особое, африканское… такие рваные раны оставляет, – стал рассказывать Кузя. – Спасибо, ядов своих туда не наплевали. А они могут.

– А скольких же ты укокошил? – уже без иронии или злости спросил отец.

– Я только двоих. Но они падлы были. И убил я их так, чтоб другие падлы не подходили близко. Так надо было, иначе там не выжить, – он облизнул красные губы. – Выследил, как собак. Сначала ластился, выжидал, смотрел, а когда нашел, им икры перерезал и уши отрезал. Только вы не подумайте, что я маньяк какой-то, – смешно, как клоун, Кузя расплылся в добросердечной улыбке настоящего маньяка. – Это меня москвичи научили. Мол, устраши. Я устрашил, как мог. Но они все равно не послушались…

– Может, они тоже москвичами были, – рассмеялся Шура.

– Не, америкосы… Москвич б меня живым не оставил. У меня ж на лбу написано, что упертый до смерти.

– Ну так и как ты их пришиб? – не унимался отец, а Мария Карловна шлепнула его по плечу за неуемное любопытство.

– Ну интересно же! А он все тянет! – оправдывался Николай, у которого чесались руки. Ибо в молодости за Николаем водились драчливые дела, и даже один раз чудом ушел от преследования.

– Выслеживал их, как собак. Ластился, рядом был, ждал, собирался, а потом узкая тропиночка свела-таки… Ногти им нафиг все повырывал, от анафилактического шока погибли. Ногти сначала подпалил. Типа несчастный случай, от электричества. А там никто разбираться с двумя бандитами не будет.

– Анафилактический шок – это другое, – поправила Мария Карловна.

– К чертям! Мне так врач сказал. Патологоанатом. Один черный еврей.

Все рассмеялись и с иронией уставились на Кузю.

– Врешь ты все! – вдруг прыснул отец и дал сыну подзатыльник за то, что развел его, как котенка.

– Ну не без прикрас! – смеялся в ответ довольный Кузя, что смог своими сказками разрядить обстановку. – Может, когда писателем сделаюсь. Известным. Есть талант!

Все выдохнули. Но поняли, что хоть и не без прикрас, а самообладание у Кузи такое, что его сломить мог только другой повидавший виды без прикрас.

В этот и последующие дни погода стояла такая чудесная, что плыли без остановки. Сначала все еще копались в телефонах, молодые фотографировались с каждым кустом и пролетающей мухой. Но на третий день и этого не понадобилось, могли часами ехать и молчать или заниматься общей какой-то работой. Например, по просьбе матери остановились у хвойного леса, чтоб поискать ягод или грибов. На счастье взяли средства против комаров, но и те действовали через раз. Сибирские кровососы пробивали оборону из вонючей химии, специальных ветровок для походов, садились даже на голову и лезли в глаза. В результате городские вынуждены были сдаться и плыть дальше без ягод и грибов, которые легко было купить на любом причале, где торговали местные. Чем опрыскивались местные? Или их не трогали кровососы? Оставалось загадкой. Но у каждого селянина стояло по два-три, иной раз по десять ведер лесной роскоши.

На второй неделе Кузя вызвался учить рыбачить Шурика. Но бдительный и ревнивый до охоты и рыбалки отец постоянно корректировал, давал указания, советы, в конце концов, просто увязался за парочкой, не в силах смотреть на элементарные ошибки новичков. Решили устроить конкурс: кто больше наловит рыбы. Пошла такая игра, что спорили и на алмазы, и на честное слово и мужицкую гордость. Выиграл Кузя, признав, что в рыбалке важна удача. Николай ходил надутым весь последующий день и предложил реванш, но все раскричались и завозмущались, потому что чистить два ведра в основном мелкой рыбешки и есть ее потом и на завтрак, и на обед, и на ужин категорически отказывались. Отложили до лучшего дня, когда начнется тоска по рыбе.

На той же неделе произошли крушение и последующая за ним беда.

Глава 13. Беда с Васей

Из-за ливня и грозы, которые ушли вперед, гонимые шквальным ветром, случился затор на реке, и поваленные в непогоду крупные деревья устроили настоящую засаду для всех проплывающих.

Первыми, судя по всему, натолкнулись на природную дамбу Земины. Шурик ходил в смотровых и просмотрел странное скопление веток, а под водой хранились их опасные гигантские стволы, о которые с размаху и с треском ударился плот. Плот и люди остались невредимыми, но часть вещей попадало в воду и сразу же уплыло по течению, бурлящему серой пеной, далеко вперед. Больше всего пострадали вещи Васи, он менялся местами с Кузей и как раз перебирал свои сумки, вытащил гитару, разложил одежду, которые благополучно уплыли и скрылись из виду за считанные минуты.

Вася сделался сам не свой и долго не мог говорить, пока братья и отец с матерью бегали, спасали, что могли, и просто вопили от неожиданной катастрофы.

Первой догадалась Мария Карловна.

– Транквилизаторы, – она надолго замолчала, соображая. – Можем, не знаю… причалить в ближайшем населенном пункте, найти аптеку, я выпишу рецепт…

– Тут таких нет. Да и населенный пункт ближайший через два дня.

– Что бывает, если ты не пьешь их? – поинтересовалась мать.

– Я пью их всегда, – печально сказал парень.

Все ждали вечера, хотя занимались вроде главным делом – старались прорвать плотину и вырваться из ее цепких деревянных лап, но то и дело поглядывали на Васю, который с каждым часом бледнел и бледнел.

– Голова болит, сынок? – больше всех спрашивал отец, пару раз его одернула мать, но тот все равно подходил и спрашивал, как заведенный. Вася что-то мямлил в ответ.

Наконец, движение по реке продолжилось, но стало очевидно, что Васе плохо: бледный он полулежал, прислонившись к деревянной стенке домика плота. Подошел Кузя и стал разминать ему мочки ушей, делать массаж шеи, Вася чуть ожил, благодарно посмотрел своими красивыми, почти девичьими глазами на брата и вдруг сильно закричал. При чем так, что у всех в жилах остановилась кровь. Он все кричал и кричал, и из его глаз полились слезы. Его будто били или душили, он то хватался за горло, то просто сжимался весь в три погибели.

– Повторяй! – в ответ стал кричать Кузя, не потерявший самообладание. – Брат, повторяй! Я не свой, я божий! Я не свой, я божий!

Вдвоем они кричали, но один другого не слышал, и наблюдать за этим становилось невыносимо. Все разом бросились к Васе и к Кузе, разнимать их, хотя Вася больше цеплялся за пол и окружающие предметы.

– Оставь его, урод! – наконец вскричал Гриша и довольно сильно ударил Кузю кулаком в челюсть, от шока тот сначала застыл на мгновенье, а потом потерял равновесие, но не сознание.

Мария Карловна не видела драки, потому что пыталась помочь Васе, гладила по голове, по лицу, плакала сама, пыталась обнять, приласкать сына, орущего, будто ему отрезают палец за пальцем.

Она помнила его первые приступы смутно, ведь их почти сразу удалось локализовать с помощью сильных антидепрессантов, делающих из Васи овоща. Теперь Мария Карловна не жалела, что сын принимает эти лекарства, было хуже наблюдать кошмары, что сводили его сума.

Отец просто стоял рядом, не зная, чем помочь. Так же рядом на коленях сидели другие дети. Кузя валялся неподалеку.

– Васечка, Васечка, как же тебе плохо, Боже мой, кто бы знал, как тебе помочь? – ныла то ли про себя, то ли вслух Мария Карловна, видя безумный взгляд сына, устремленный куда-то, откуда надвигалась опасность, а он продолжал кричать. Голова у него, видно, разрывалась от боли.

Ничего не помогало: ни ласки, ни объятия, ни уговоры. Мария Карловна ринулась к своему ридикюлю с медикаментами, но ни одно из множества лекарств не могли помочь Васе сейчас. Она сама впала в истерику, и ее обнимали дети и муж. В конце концов, через четверть часа они просто уселись рядом и наблюдали за его конвульсиями, он уже не плакал, просто сжался в комок от нестерпимой боли, то ли происходящей на самом деле, то ли только в больном воображении. Шурик взял Васю за ногу, Гриша за голень, отец с матерью просто прислонились к его подрагивающему телу.

Но тут Кузя пришел в себя и ожесточенно прорвался к Васе, не обращая внимания на сопротивление родных.

– Последний раз тебя… Предупреждаю.., – он ругался и в глазах стоял огонь, – лучше не трогай меня, Гриня. – Послышался запах будущего пожара. Гриша отошел.

– Пусть колдует, колдун африканский, – в конце концов, сдался старший брат.

Кузя внимательно посмотрел на Васю, тот был в сознании, хотя лежал, схватившись руками за голову, смотря в одну точку.

Кузя поднял его, усадил, Вася попытался отодвинуться и даже уползти, сзади зашевелился Николай. Кузя показал ему кулак.

Кузя не давал Васе более двигаться, сам схватил его за голову, придвинулся лоб ко лбу, и все тем же ожесточенным голосом продолжал свои молитвы:

– Богом тебя прошу, повторяй за мною: я не свой, я божий! Я не свой, я божий.

Мария Карловна закрыла рот руками, чтоб не закричать от сумасшествия. Кузя не останавливался и как будто за двоих повторял эту нелепую абракадабру.

Однако не прошло и пары минут, как Вася стал повторять, будто пьяный, язык его заплетался, но сознание возвращалось в больную голову. Это было видно по глазам.