Сказ про закладного Евпатия

Глава 1. Любовь Яропера и Ладасвенты

– Ах, кака любовь зародилась!

– Како счастье!

– Нова жизнь! Нова семья! – радостно кричали гости на свадьбе парня удалого Яропера, в честь Ярило и Перуна названного, и Ладосвентовиты, красавицы озорной, которой покровительствовали Лада и Свентовит.

И не было краше их никого в тот день! Особенно, когда друг на друга любимые глядели. Радугами разукрашивались их лица молодые, теплее вокруг становилось от их поцелуев жарких, враги примирялись на счастье новобрачных глядючи.

И хотя предназначенными являлись друг другу с младенчества, а всё же решились пройти древний обычай на проверку родства душ.

Сперва разложили перед Яроперушкой невестины вещицы, перемешав с вещицами подруженек: расчёски для волос, что каждую ночь мамушкиными добрыми руками по самые пятушки волосы вычесывали, в золотые косы заплетая, готовя к праведной женской судьбе.

Поглядел Перовер и выбрал ту самую, с петушками красными да с клювиками золотыми, ибо рисовала Ладасвента премило, любую вещицу оживить могла кистью своей волшебной. Из города приезжали подивиться на работы прелестные. Заказывали посуду и мебель расписывать, ведь вечными вещи делались в те времена, на многие года, на поколения! А с такой красотой никогда не надоест глазу ни стульчик, ни кроватка, не веретено, ни ложки с тарелками.

Узнал жених её почерк. Узнал душу вложенную в каждый завиток!

Далее серьёзнее задача – выйти в хоровод девичий с завязанными глазами и голос родной распознать среди десятка других. Да и тут без промаха Яропер невесту узнал. И пела, и рисовала невестушка любо и лепо!

Наконец, третье испытание. Обмазали хорошенько сваты Яропера дёгтем берёзовым, так что запахи да заодно и звуки пропали разом. Каждая из подруженек Яропера стала в губы его целовать. Пойди узнай, кто невеста из них?! Когда по запаху не разберёшь, с хряком или кобылой целуешься?! Ох, смеху было!

Но не успела Ладасвента приблизиться, как сердце жениха трепетно забилося. Смог Яропер и тут любовь признать, что стояла и смеялась над ним чумазым.

– Она! – просто сказал он, не раскрывая глаз, не целуя уст. – Моя!

Хлопали в ладоши сваты, родня и подружки.

Любовь настоящая, что тут скажешь. Пора свадебку играть!

И отыграли свадебку знатную, долго ещё деревня вспоминала харчи и пироги, квас да пиво, мёд и конфеты. Долго ещё в ушах песни хора звенели, в глазах пляски девичьи юлами кружились, от которых всякому холостяку жениться хотелось. Да только прошло три дня и стали молодожёны ссориться, не мила стала жизнь семейная, будто водой холодной остудили сердца.

И то не так, и это не эдак! Яропер вдруг чёрствым заделался, будто старый хрыч. А Ладасвента сварливой бабёнкой ко всему с претензиями.

Мамки с тятьками тревогу забили: просили, уговаривали унять пыл да жар, ведь впереди много лет совместных. Как же жить, коли с самого начала такое противостояние?

Ничего не помогало. Нашла коса на камень – и всё тут! С каждым днём всё хуже.

Побежала Родотана, мать Яропера, в соседнее село к одной мудрой женщине на поклон за советом.

– Крепко сердцем сына и невестку люблю, не в силах смотреть, как гибнет их любовь, зародившись недавно, – с мольбой в словах говорила.

– То есть странно, – отвечала мудрая женщина, в думе облокотясь на руку, после новостей безотрадных. – Три года влюблённость должна елеем глаза новобрачным застилать перед настоящим роднением душ. А тут – на тебе! Три дня! Непорядок!

– Вот те. Горе семьи, – подтверждала каждое слово свекровка, проливая слезу.

– Проверьте, матушка, а не умер ли домовой в доме, где молодожены поселились? На то похоже. А раз умер – плохо это, ибо свято место пусто не бывает. Значит, поселился в вашем доме кенто чужой. И чужой всю любовь присасывает, от того молодые и ссорятся. От того жизни нет.

Как в воду глядела мудрая женщина. Прибежала свекорка домой к невестке, глянула в чуланчик, в укрытое место, где домовому обычно гостиницы оставляют, и с ужасом узрела, что последний гостинец несъеденным лежит.

Ахнула от догадки и вздохнула от разгадки. Не так страшен чёрт, как его малюют: плохо, что домовой умер, хорошо, что узнали вовремя. А предупрежден, значит, вооружён.

Глава 2. Евпатий

Жил да был, поживал и здравствовал Евпатий – шалопай-удалец с села Берегинева, дома вдовы Велоладных Капотаны и Боранава, что канул в Навь ати 20 летов тому назад, когда его сыну чатыре года по башке стукнуло, и с тех пор без отца рос мальчуган озорной.

– Дурна башка! – смеялись над парнем, но любили озорника и бзыря. Свой шалопай – как из песни слов не выкинешь, так и без него село осиротело бы.

Девки за ним бегали, ибо леп был наружностью да слав удалью. Парни дружили, потому как дружок из него выходил верный, за любой сыр-бор всегда охочий. Мужики рукожатствовали, хоть шалун, но не лодырь, не повеса.

– Как был дитем, так дитем и остался! – незлобиво подшучивали. – Кого пчёлы покусали? Евпатия. Кто в берлогу медведю полез? То Евпатий! Кого птицы поклевали? Точно Евпатия!

Одно сородичей успокаивало, что мастевым, то есть удачливым Евпатий рос, по обережеству Леловелом названный, в честь веселого Леля и могучего Велеса, кои его, видать, берегли, шалопая, до поры до времени.

И как 24 годка Леловелу стукнуло, первый кон за плечами остался, давай родня его: дядьки, мать, что вдовой растила сына, заставлять жениться. Не век же бобылём куковать? Матушка внучков мечтала поняньчить, а семья – в стан родовой души принять потомков от Евпатия и разрастаться богам на радость. То был главный долг для всех и каждого.

Даже невеста имелась, – Семагора стоумовая – красавица из хорошей семьи. С детства их судьбы были связаны, осталось жениться токашма и осчастливить друг дружку.

Только Евпатию женитьба хуже смерти представлялась, и чтоб сбежать от нудных уговоров и каббалы супружества, в ту же ночь, в свой день рождения, собрав скудный куль, портки, рубаху да хлеба ломоть, отправился Евпатий на войну. Решил заслужить славу воинскую и показать родне: где б ни летал сокол, везде ему свежий мосол. Не только в семье да в детишках с жёнкой счастье.

И пропал без вести. А на самом деле, отравили его цыгане кочевые, что промыслом чёрным жили. Ночью к ним Евпатий престал на ночлег, поделился планами воинственными, мечом стал хвастаться, собственноручно выделанным из березы чёрной. А как пошёл ко сну после ужина плотного из конины той кочевой, больше уже не проснулся.

Ясен-красен: отобрали меч и пожитки, а шалопая удачливого до сего момента в сыру землю закопали там же.

Мать родная в то утро почувствовала, что сына родного, пусть и непутевого, больше нету в Яви. А значит, будет Евпатий в Нави мучиться духом закладным, никому не нужным, пока обрубок жизненный не закончится. Ведь не отпевали его в куде. Ведь не окликали на кладбище, чтоб дух отозвался на родные призывы и вновь воплотился в семье родной.

– Ай, по шалопайству сынок мой ушёл. Ай, по глупости. Но ведь хороший он парень был и сердцем добрый, храбрый и трудолюбивый. Несправедливость: две смерти в столь ранний срок на одну семью! Видать, бросили наш род боги суровые, забыли пращуры древние. Неприкаянным Евпатьюшка мой где-то захороненный в яме лежит.

– Кто тебе сказал, что и в этот раз не свезло? Кто сказал, что пращуры оставили? – хитро молвил волхв, пришедший навестить несчастную вдову, что мужа и сына так трагично потеряла. – Собирайся, мать, на поиски. Боги здоровья тебе даровали после стольких потерь, значит, дорогу осилишь. Есть у тебя три дня, чтоб сына с того света вернуть! – молвил мудрец, озаряя Капотану тройным стрибожьим знаком на покровительство. – То справедливо будет! И щуры всегда с тобой!

Глава 3. В яме

А действительно Евпатию свезло, хоть он сам этого не осознал. Лежал-лежал в яме, вроде ждал чего, а потом, когда устал от ожидания, решил вылазить. Сам не заметил, как выпрыгнул из ямы, как на травушку-муравушку ножками вскочил, и понесло Евпатия, куда глаза глядят, будто кто за шиворот держит и по ветру гонит в неизвестные края.

Долго ли, коротко ли, а ветер унялся, будто и не было его в помине, и Евпатий Велоладный, по обережечеству Лелолель, оказался в селе, где бывал однажды. Жили там его сородичи –Трояно-Купальная ветвь, сильные, богатые люди. Дома – что ни на есть терема боярские или даже княжеские! Громадные, величественные, расписные, с наличниками деревянными нарезными – аж дух захватывает от красоты.

И как раз на свадебку Яропера и Ладасвенты ветер невидимой рукой его занес, усадил на лавочку, будто прилепив гвоздём к молодожёнам.

Хотел было поприветствовать родню-то – да всё мимо поцелуи и объятия проходили. Хотел откушать яства изысканные – да всё пиво по усам и бороде текло. Пироги даже до горла не дотрагивались, так на пол и падали нетронутыми. Понял Евпатий разгадку, почему его ветром тростинкой гоняло, понял, почему из могилы выпрыгнул, словно заяц-попрыгаец. Хотел было отойти от стола, хотел было уйти во леса от грусти-печали, что сделался духом приблудным. Да не смог! Только шаг в сторону сделает, хоп! Назад, как на резиночке к невесте и жениху пристёгивает его кто-то невидимый. И так, и эдак пробовал. Все почём зря.

Пошли невеста и жених после пира в опочивальню, а Евпатия будто кто в спину толкает, ногами пинает, за шиворот везёт туда же.

Целуются-милуются влюблённые, жаркие поцелуи друг другу дарят, а Евпатий только сиди да смотри и о своей бестолковой судьбе думай.

– Пошёл я на войну. А оказался у корыта разбитого, на чужом пиру гостем незваным, в чужой постели духом нежеланным. За что мне такое? – горькими слезами обливал усы и бороду русую.

На следующий день молодожёны в свою избу переехали, что им родня смастерила. Ну ясно дело, Евпатий с ними, как за ошейник. Завели кота, собаку, Евпатий лишь грустно потрепал их за холки, хоть твари божьи его приветили, и на том спасибо. К вечеру совсем в тоску-печаль впал от положения своего безнадёжного, будто между рамами окна застрявшего: ни туда и ни сюда.

Неспамши всю ночь, словно волк на луну глядючи, с утра уселся на подоконник, чтоб весь день безотрадно на улицу смотреть, как народ живёт и радуется.

От такого духа неприкаянного воцарилось в доме худое веяние, и видел Евпатий, что Ладасвента сама не своя ходит, любое слово Перовера её царапает, любой взгляд больно сверлит. Да и Перовер очерствел к красоте невесты. Только Евпатию всё равно было. О себе голова болела. О своём будущем сердце плакало. Вот дурак-то! Сидел бы сейчас в своем теремке расписном с Семагорой, чай с бузиной и пирогами распивал, ласки невесты принимал. Стоящая девица ему судьбой была уготована. Правду люди говорят, стоумовая.

На третий день чуть привыкнув к судьбе нерадостной, проснулся Евпатий и опять к подоконнику понуро направился. По дороге одним глазом глянь: а за столом, где уже Ладасвента с рассвета кушанье накрыла: сырники со сметаной, блиночки с медом, чаёк из летних трав, яички в глазунье домашние, хлебушек ещё тёпленький… – сидит спина мужицкая, толстая и взбитая, и поедает всё это с аппетитом преогромным.

– Не стой над душой, – пробормотал толстяк и, не переставая жевать, повернулся-таки к Евпатию. – Садись, тут всем хватит.

– Ты кто? – ошалело спросил Евпатий, понимая, что видимым для толстяка является.

– Константин, – вещала толстая спина, всё уплетая блины за обе щеки.

– Откедово есмь? – неверяще пролепетал Евпатий, с надеждой и радостью садясь за стол.

– Из Византии мы. Константинопольские. Столичные. Преставился вчерась, – толстяк вытер широким рукавом масляный рот, но рукав не испачкался. – В таверне подавился хумусом, на хлебец намазанным. Преставился и говорю себе: да ну этот город, друг на друге души с духами сидят и переродиться не в кого, у всех по одному дитяте и то разобранному. Вдруг вижу свет зажёгся вдалеке, яркий-яркий, ну как у молодожёнов в первую брачную ночь. Я туда. А тут смотрю, ты с работой домового не справляешься. Думаю, дай дождусь, пока домовой старый издохнет совсем, и его место займу. Всё равно деваться некуда.

Толстяк закончил трапезу и во всю широкую толстую грудь в белой тоге горожанина знатного уставился жирно-блинным взглядом с хитринкой на Евпатия.

– Не справился ты с работой, дружок. Пропадёшь скоро. А я молодоженов разведу, а потом с разведённым супружником отправлюсь в столицу вашу. Подумывает он в охрану к князю пойти – слышал я его мысли грустные после раздора с женой. Поживу столичной жизнью. Авось, встретим новую раскрасавицу. Другая жизнь пойдёт. Столичная. Привычная.

– Не понял я, то есть ты моё место занять хочешь?

– Хочешь-не хочешь? Уже занял! – вещал толстяк Константин. – До вечера исчезнешь как пить дать.

– Куда? – спохватился Евпатий.

– Ты что в школе не учился?

Евпатий лишь пожал плечами и прикусил губу. Учился, мол, да в одно ухо влетало, а в другое вылетало. С гусями бегал, пока его сверстники коло и каноны древлеправославные изучали.

– В Ад засосёт к неприкаянным. Кто себя не знает, пользы никакой не несёт, путь не нашёл, чужими думами жил, только о себе мыслил.

– Я нашёл-нашёл! – вдруг осознал, что происходит, Евпатий и за голову взялся.

Эх, эх, что натворил! Сначала жизнь свою из-за шалопайства растерял, род подвёл, теперь душу, а дальше и дух изойдёт на нет. А уж молодоженов-то как жалко! Только жить начали, и уже развод. Да что за беда-напасть!?

– Жалко-жалко, – хитро повторял Константин. – Да они сами виноваты. Ладасвентовита ваша, – махнул толстою рукою безнадёжно, – что по-нашенски Светланой зовётся, уж больно спесивая, много о себе думает. Но готовит и рисует хорошо, – облизал губы Константин. – Ты поешь-поешь, а то в тебе духу совсем не осталось. Хозяйка в кушанье всю душу вложила, вот мы, домовые, её можем отъесть и подпитаться.

Вложил толстяк пирожок в руку Евпатия, и тот с удивлением откусил кушанье, хотя настоящий пирог как лежал на столе, так и продолжал лежать нетронутым.

Пока ел Евпатий, о матери вспомнил: наверное, волнуется, переживает матушка, чувствует, что с шалопаем её беда приключилась. Ох, не жалел, не жалел её, только о себе, дурак, думал, как бы повеселее и легче жизнь прожить. Вот! Ешь теперь ложками! Лёгкий стал дальше некуда.

– Да, и Светлану жалко, матерью никогда не станет, кто её теперь замуж позовёт после трехдневного замужества? И твою мать жалко – родила дурака, бегай за ним теперь до конца дней, – заунывно в тон мыслей Евпатия продолжал петь Константин, подбоченя лицо толстое, глядя, как мятежная душа мятежничает.

Неожиданно вскочил Евпатий и вскричал, кулаком помахивая, то ли на византийца толстого, то ли на себя дурака.

– Не быть сему!

Стал по дому бегать, как угорелый, вещи разбросанные собирать, пыль с платяниц стирать, цветы поливать, паутину скрясти. Печь вымыл – заблестела, будто сегодня положили. В сенях прибрался, коромысла починил, кота покормил, с собакой поиграл. Сам не заметил, как в огород побежал копать-полоть. Воды в баньку натаскал от рвения и затопил заодно. Подумал, придут вечерком с посевных хозяева – глянь, банька горячая, веники березовые омоченные благоухают – как хорошо! Побежал опять в дом, печь топить, умоются после баньки, оголодают – а тут нате, откушайте тёпленького. По дороге успел яблок нарвать и букетик из цветов сирени смастерить для ладного запаха.

Только за ним толстяк всё ходил и канючил.

– Да не поможет. Да куда там. Вспомнил?! Остепенился?! Да им теперь одна дорога. Только упреешь и последние силы истратишь на беспутное.

А Евпатий его не слушал. Знай, бегал, дела вершил, пока не поздно. Пусть и один денек, да по-православному пожить, правильно для людей и славно для себя немножко.

– Я им лучше. Всё же не чужой человек. А тебя ветром надуло. Почувствуют они разницу: чужак и свой? – второпях отбазаривался Евпатий от Константина.

– Свой! Что ж ты, свой, чуть любовь не загубил молодую? Мог бы нашептать, убаюкать, наставить, наладить… А ты, лежебока, только горюнился, как девка слёзы лил, я видел! – помахал толстым пальцем византиец. – Вот и умерла любовь.

– Если любовь сильная была, то не умерла, – знай своё отбрехивается Евпатий, весь в поту чертополох перед окном выдергивая, чтоб глаза Ладасвенты лишь розы пахучие-цветучие лицезрели, пока завтракает она или ужинает.

Убрал последние паутинки с углов светёлки, от чего приятно вдруг в доме сделалось, и в этот момент муж с женой зашли. Хмурые, усталые. Константин с Евпатием воззрились на хозяев с чаянием, что сейчас будет? Ну?

– Ой, посмотри, Яропер: печка тёплая и чугунок каши в нём?! – воскликнула Ладасвента, после работы проголодавшись и обрадовавшись, что не нужно хлопотать.

– А сюда, жена, посмотри, платок твой на стульчике. А ведь с утра искала – не нашла, всю злость на меня извела.

Покраснела Ладасвента от стыда и впрям подумала: что за шлея под хвост попала ей?! А потом этим взглядом поглядела на дом родной, любимый, большой, красивый, роднёй подаренный, где свой век прожить придётся, где дети родятся, где может быть, внуков, правнуков, праправнуков нянчить станется, и сказала с лёгкой печалью:

– Муженёк, а ведь что ни говори, какая у нас светёлка милая да жизнь хорошая. Повезло: живи, люби и радуйся! – и прильнула к Яроперу, прощенья прося и обещая ласковой и любящей впредь быть.

Яроперу не по себе от её слов сделалось – тож мужик нашёлся?! Бабьи капризы к сердцу близко принимать да ещё и о разъезде думать. Трус и дурак!

Почесал за ухом от стыда и крепко обнял любимую. Решили баньку перед ужином затопить, чтоб омыться от пота праведного. Глянули, а она жаркая ждёт их не дождётся и воды полный край, веники паром дышат берёзовым. А в предбаннике яблоки наливные в сиреневом дыму расслабленье несут… Голова пустая от запахов стала, и вспомнили молодожены о влюблённости своей, что словно сирень аж до боли ароматом любви кружит.

Глава 4. Капотана и цыгане

Нет никого страшнее и опаснее, чем разъярённая мать, что дитя своё потеряла. Будто медведица свирепая станет она искать, а затем крушить врага даже, если смертушка её верная ждёт.

Потому не думая, не гадая, собрав котомку из хлеба да яблока, отправилась Капотана по следам сына пропавшего. Шла да шла и к ночи глубокой наткнулась на большое расселение цыганское. Смотрела-смотрела на огни его и костры и вот что подумала: «Сын мой на войну сбежал от женитьбы. На войну дорога лишь одна. На дороге табор стоит. Всяк знает: не жди добра от людей без роду, без племени. Шалопай мой храбрый без страху и упрёку был. Сердце чует – здесь на ночлег он остановился. Здесь и остался навсегда.

И смело шагнула в логово цыганское, пошла до костров, у которых старые цыганки сидели и карты раскладывали.

– Разложи мне карты, старуха, – попросила Капотана и хмуро в сторону поглядела, завидев цыганёнка, что мечом деревянным Евпатия игрался. Не укрылся взгляд суровый чужестранки и от старухи-гадалки.

– А есть у тебя золотая монета? – спрашивала карга.

Достала Капотана монету и бросила на ковёр. Стала карга раскладывать карты свои старые, мир повидавшие.

– А вот здесь у меня ещё золото, – вдруг сказала женщина и достала ещё с десяток монет и побряцала ими, будто перед голодным волком. – Их тебе в котёл цыганский брошу, если покажете, где сына моего убили и захоронили.

Сверкнула глазом карга на такие слова, а позади Капотаны тени сгущаться стали.

– Золото не возьмёте, убить меня задумаете? Род мой здесь завтра же окажется. И будет вас преследовать, пока последнюю собаку не распотрошит, мои косточки искаюче, – сурово молвила разъярённая мать. Да и я, со своей стороны, в окаянные души метнусь, но вас теснить стану, пока до Адова круга не доведу. До судилища Божьего! – и сварожьими знаками окрестясь, трижды стрибожьим символом омовясь, произнесла слова боли страшные, и из глаз материнских не слезы полились, а искры огненные посыпались, траву сухую и платок цыганский опаляя.

Отхлынули убийцы, испугавшись гнева праведного и даже золота устрашась, повели Капотану, что огнем праведным объята сделалась, к месту убийства.

Глава 5. Засасывает в жизнь

– Ой, ой! – заойкал Евпатий и сделался престранным, будто засасывает его в воронку бурлящую.

– Радуйся, рус, это молодожёны тебя в свой род зовут. Везучий ты, как погляжу, чуть им любовь не угробил, а они тебе сладкую жизнь в ответ, – и стал Константин прощаться.

– Постой, постой, брат! Что ты такое говоришь?

– Ты про коло перерождения слышал? – в возмущении взмахнул руками византиец толстый. – В какую вежу умер, знаешь?

– Нет!

– Вот ведь невежда! – махнул рукой на дурака толстяк. – Вежа твоя родовая, как черепица на крыше, подошла семье этой счастливой. Будешь ты теперь ихний сын. Вот и вся сказка! Радуйся.

– Ой, не хочу! Не хочу! – крутился, как юла на месте, Евпатий, стараясь от воронки увернуться.

– А другого пути нет, – удивился капризному домовому толстяк. – Вот если б кликуши тебя покликали, и дух твой к телу вернулся, чудесным образом воскресясь. А так – единый путь – перерождаться!

Вдруг Евпатий замер на месте, как вкопанный.

– Слышу! Слышу! – зашептал белыми губами. – Матушка меня зовёт. Там, – и рукой указал направление, откуда ветер принёс.

Константин тоже услыхал.

– Брат, Константин! Мы ж братья с вами, византийцами. Велесом прошу, помоги мне. Займи моё место! Будь хорошим сыном этим людям. Вырастешь на харчах Ладасвенты, окрепнешь на руках Яропера, успеешь и мир повидать, только уж сам, своими ногами! – молил Евпатий, слыша всё громче и громче оклик имени своего голосом материнским.

– А ты же как? – спрашивал Константин.

– Мне туда надо! Многое я сделать не успел. Есть ещё ради чего пожить в своём селе, – слезу с глаз смахнул несчастный шалопай. – Я тоже, как Яропер, свою Ладасвенту счастливой сделать хочу. Дом построить хочу. Детей на радость семье нарожать, внуков посмотреть. Полезным своему роду быть. Долго жить, чтоб успеть и мир повидать. В Византию твою махну. В гости к тебе приду, когда вырастешь.

Обнялись крепко, и Константин с радостью на лице и с надеждами в сердце на новую жизнь в водоворот любовный вместо Евпатия вошёл, обещая лучшим и хорошим сыном стать на древе родства.

А русака вдруг опять ветер подхватил и понёс туда, откуда принёс.

Глава 5. Материнское сердце творит чудеса

– Вставай, Леловел! Вставай, сынок! – говорила мать, и огонь её сердца стал языками пламени из груди на улицу вырываться. Очи запылали. Руки углями огнедышащими засверкали. Цыгане те и вовсе ниц попадали от такой силищи, мечтая поскорее отседова сбежать, пока живы.

И хотел было Евпатий быстрее нестись туда, откуда голос шёл, да вдруг ему дорогу двое перегородили. И не люди то были, а чатры. По чатеры головы в четырех мирах Яви, Нави, Прави и Слави про добрые и греховные поступки судьбу всезнающие: у каждого по паре глаз всезрячих и у всех четырёх – рога серебряные докрасна раскалённые.

– Нарушены тобою, Евпатий Лелолель, по обережечеству Капотанов, по отчеству Боронавов, главные законы мироздания, – говорила одна башка с рогами. Потом вдруг как крутанулась, и другая на её месте заговорила тем же голосом страшным:

– Владыка мира сего их сотворил для всеобщего благоденствия, а не для шалопаев бестолковых.

– Закон любви. Не любил, ибо если б любил, о других больше б думал, чем о себе, окаянном, – третья молвила.

– Закон меры. Не было МЕРы при жизни, вот и сМЕРть наступила ранняя. Нежданная, – сурово отрезала четвёртая, а Евпатий голову повесил: что правда, то правда. Дурак дураком жил, не в меру отчаянно. И о других не думал, что его смерть может вред и боль принести. Родился, а после себя не то, что потомства, ветки сломанной не оставил.

– Будешь себя в необходимом, но достаточном держать? – спрашивала строго шестая, глазами сверкая, от взгляда которого волосы дыбом становились у живых и у мёртвых.

– Буду, – отвечал твёрдо и серьёзно Евпатий.

– Не верим! – грозно крикнули головы хором.

– Я за него слово даю, – сказал человек позади Евпатия. – Умер рано я, не сотворив до конца долг отцовский, вот и вырос Лелолель без пути мужицкого. Ему свои лета дарю, чтоб оправдался.

Обернулся Лелолель и обомлел. Отец родной, давно умерший перед ним стоял. Такой молодой, сильный, славный, добрый, суровый, как его мальчуганом запомнил вовек. На кого хотел похожим стать во младенчестве. Да забыл мечты по шалопайству.