Забытый случай с бусами

Елена Викторовна Петровская не могла заснуть и металась по кровати, словно под ней черти разогревали свои сковороды с кипящим маслом. По крайней мере, именно в Аду ощущала себя последние полгода Елена Викторовна. И сон пропал из-за дочери Лизы, у которой… у которой внезапно появилась навязчивая идея приносить в дом чужие вещи.

Она их таскала из квартир своих подруг, друзей, а в последнее время и из разнообразных магазинов. И если вначале это казалось милой шалостью: принести чужую куртку, штаны, «клевые» часы… то дальше больше: дорогие телефоны, приборы, доходило даже до продуктов питания из супермаркетов.

Поначалу Елена Викторовна не обратила внимания на слабые звоночки в виде подружачьих жалоб поискать любимые «клевые» штаны или телефон в их доме. Но после них стали названивать родители и родительницы подруг: кто-то с просьбой, кто-то с угрозами заявить в полицию о краже.

Елена Петровна не верила до последнего, что Лиза, ее любимая музыкальная Лизочка, у которой пальцы, прикасаясь к пианино, оживляли инструмент, и тот творил Музыку с большой буквы, является воровкой и даже имеет склонность к клептомании – заболеванию, уже не капризу. Ужас!

Из хорошей семьи, с невероятными способностями девочке пророчили великое будущее. Елена Петровна, несмотря на свой график, всегда выделяла время для того, чтоб отвезти дочь к частным педагогам, на прослушивания, конкурсы, выступления. Просто не верилось, что у умной, образованной, воспитанной, талантливой девочки может возникнуть такая проблема. И когда? Как раз в разгар подготовительного этапа поступления в музыкальный колледж, который должен был бы стать стартовой площадкой для дальнейшего успеха.

А все в голос твердили о большом будущем, выглядывающем практически из-за ближайшего угла, потому как неограненный природный талант был виден невооруженным взглядом. А еще большим приятным сюрпризом стало то, что у Лизочки обнаружился потрясающий тембр голоса, который мог взять высоту от контральто до сопрано. Учителя хлопали в ладоши, уверяя, что такой набор: чувствовать музыку пальцами и голосом и пропускать ее через сердце – встречается особо редко, практически никогда. И это на фоне невероятной красоты. Даже в свои одиннадцать Лизочка выглядела настоящей принцессой.

И тут, практически в один день, все пошло коту под хвост, точнее, все покатилось в Ад, который разверзся под кроватью Елены Викторовны, которая могла поклясться, что ее ребенка подменили: однажды вечером спать пошла одна девочка, а утром встала другая.

Другая Лиза больше не желала одеваться в красивую, качественную, нарядную, дорогую одежду, предпочитая какие-то синтетические, одноразовые, совершенно отвратительного вида обновки, которые имели все ее «новые друзья», в одну неделю сменившие старых и походившие на одну банду оборвышей.

Елена Викторовна их так и называла «богатые или модные бомжи».

Но Лиза больше не желала слушать, хотя и говорить сама тоже отказывалась, все больше уединялась, отстранялась, запрещала заходить в свою комнату без приглашения, с криком просила оставить ее в покое. В конце концов, повесила самодельную табличку с двойным значением, регулируя посещение своей комнаты, где красной краской без названий значился категорический протест и требование не трогать ее, а алым – возможность постучаться и задать вопрос через дверь.

Елена Викторовна все понимала: и про гормоны, и про подростковый возраст, и какие-то другие сложности в характере дочери, ведь сама являлась психологом, хоть и другого направления – работала в крупной компании, где требовалось проводить психологические тесты персоналу во время приема на сложную, ответственную работу. Но очень хорошо помнила и свою практику в школе, и теорию, и примеры из жизни. Но все-равно ей было невыносимо больно видеть такие изменения с Лизой.

Все бы ничего, истерики, протесты, недопонимание – с этим как-то можно было смириться, переждать, перемочь. Это объяснимо и даже ожидаемо. Но воровство! Это ж уголовщина! И пока идут мелочи, где можно было договориться, пообещать, уладить… Но что будет дальше? Если вдруг дойдет до… Если в одиннадцать такое, что будет в пятнадцать лет, когда пойдут совсем другие гормоны? Что тогда делать с Лизочкой? Цепью к батарее привязывать? От этих мыслей можно было сойти с ума.

Главное, мучил вопрос: почему?

Да, Елена Викторовна не жила с отцом Лизы, они разошлись еще пять лет назад. Причина: не сошлись характерами, но остались каждый при своем мнении и глубоком уважении к мнению другого.

Алексей давно и благополучно женился на милой женщине, очень славной персоне, в новой семье уже рос замечательный Вовик, который обожал сестричку, посещавшую их семью два раза в месяц на целые выходные, согласно регламенту суда.

И на эти выходные, последние выходные этого адова полугодия, когда Лизочка отправилась к папе, Елена Викторовна, что называется, «выдыхала», что ответственность, как бомба замедленного действия, переходила в руки или на шею Алексея. Даже позволяла себе расслабиться двумя-тремя бокалами красного вина и философскими мучениями в любимом кресле по вечерам, тупо глядя в голубой экран и ничего там не видя.

Но вскоре после очередного визита к отцу мать нашла у Лизы в комнате дорогие духи, судя по всему, Веры, второй жены бывшего мужа, украшение из серебра и еще какие-то вещи, верно принадлежавшие той же. Елена Викторовна как чувствовала, поэтому наперекор правилу не вмешиваться в жизнь других людей, даже своего собственного ребенка, вошла в тот понедельник в комнату дочери, пока та находилась в школе, и обнаружила краденое. Ей аж поплохело.

Елена Викторовна действительно сползла по стенке, шмякнувшись вниз, держа в руках духи и прочее. И поняла, отныне она не сможет со спокойным сердцем поехать вместе с Лизой ни к кому в гости.

С надеждой в сердце на помощь она обратилась к модному ныне помощнику – интернету.

Оказалось, существует целое сообщество родителей подростков-клептоманов, в том числе, одно располагалось поблизости, практически в их районе. И клептомания в чатах родителей появлялась неоднократно. Советы давались разные, но в основном, так как не задет головной мозг (то есть воровство не являлось психическим заболеванием, требующим уже медикаментозного лечения), подросткам предлагалось через спорт, активное хобби, разные увлечения проявить свой адреналин и выразить протест гормонов, оставив опасные методы выражения.

Таким образом, ответственные родители, объединившись, устраивали совместные вылазки, летние лагеря, забеги, заплывы… И это реально в 80% случаях помогало. Ребята по-другому себя вели, дурные привычки оставались в прошлом. Совместное времяпрепровождение укрепляло не только семью, но и разрастающееся сообщество.

Проблема была в том, что у Лизы уже было активное хобби. Помимо обычной школы – музыкальная, уроки с частными преподавателями, бесконечные прослушивания, выступления, гастроли, которые были похуже заплывов, выматывали и занимали кучу времени. И совместного времяпрепровождения хватало: Елена Викторовна вкладывалась в будущее Лизы, специально подстраивая свой график под дочерний. Она даже личную жизнь решила наладить только после того, как Лиза отучится хотя бы два года в музыкальном колледже, закрепится, так сказать, войдет в ритм. Потому что знакомства, свидания, поцелуи являлись тоже выматывающим марафоном. Дочь была важнее.

И тут такой удар! Музыка под угрозой. Воспитание под угрозой. Будущее под угрозой.

С новой компанией «модных бомжей» вскорости и здоровье с бурыми напитками и несъедобными булками могло оказаться под угрозой. Даже свобода и та, если не остановить этот несущий беду каток, тоже виделось под угрозой.

Но больнее всего удар пришелся по гордости Елены Викторовны. Она, как будто живой орган, проявилась в теле матери и встала колом в горле, о который обламывались все надежды и мечты.

– Господи, если узнают на работе – это будет финиш! – думала Елена Викторовна, взглянув на электронные часы и увидев неумолимые цифры 3:55. Даже четыре бокала красного вина не помогали отключить мозг, который содрогался при мысли об ужасных последствиях дочернего поведения, в первую очередь, влияния на карьеру Елены Викторовны прямо сейчас, в такой ответственный момент. Фирму из рук в руки перекупала другая компания, шли реорганизация, увольнения, серьезные пертурбации. Стояла тяжелая атмосфера ожидания собственной участи.

– В следующий раз надо все-таки валерьянкой попробовать успокоиться… – стала вспоминать психолог более дружественные меры успокоения психики.

И главное, что делать? Вести Лизу к психиатру? Ну во-первых, ее, если только как ту козу заарканить веревкой или ошейником, можно было б отвезти хоть к какому бы то ни было врачу. Да и подобную картину Елена Викторовна сама бы не выдержала и перенесла только под наркозом: вида орущей Лизы ей и так хорошо хватало без психиатра. Вызывать службу, психиатра на дом, делать уколы – исключено!

Проблема состояла также в том, что уговорить дочь пойти на разные хоккеи, лыжи, лазанья по горам с незнакомыми подростками, Елена Викторовна была уверена, нереально.

Она, наконец, встала с кровати, точнее, выскочила из нее, как ошпаренная, и подойдя сначала к часам, которые показывали уже 4:09, сбила их с прикроватного столика, как самого страшного врага. Да, до такого она еще себя не доводила. Развод и тот дался легче.

– А если так будет продолжаться еще пару лет, Лиза вообще отстранится. Совершеннолетней взбредет в голову уйти из дома, и прощай? – Елена Викторовна тяжело вздохнула, ощущая, что истерика от отчаяния вот-вот уже будет у горла. – Зачем тогда вообще я ее рожала?

Елена Викторовна вспомнила роддом. Лизочка была такая хорошенькая, красивая, когда ее принесли, она казалась настоящим ангелом. Елена Викторовна была на седьмом небе от счастья, никогда не думала, что у нее может родиться такое чудо. Действительно Лиза была необыкновенная, красивая, умная, талантливая… а теперь еще своевольная, дерзкая, отстраненная, злая, капризная…

– Может, ее отдать отцу, раз я не справляюсь как мать? – Елена Викторовна все-таки заплакала.

В самом деле, все психологи да и родители на этом сайте самопомощи утверждали, что проблему надо искать всегда в поведении родителей, особенно матери.

С Алексеем все было в порядке, нормально все было, была уверена мать. Вряд ли из-за развода Лиза сейчас переживала такой кризис. И бывший муж, и она сама уделяли самое пристальное внимание ее воспитанию и развитию с самого детства: книжки, уроки, каникулы, совместные дела.

А тут ребенка как подменили!

Елена Викторовна подошла к красивому напольному зеркалу и взглянула на себя растрепанную, полуголую, пьяную, в отчаянии и ужасе.

– Ну что? Что не так во мне? Что я делаю не так? – в слезах горько шептала женщина. – Да я из кожи вон лезу, чтоб из нее человек получился! Да я люблю ее до слез! До… – она вытерла потекший от слез нос. – Что? Что теперь делать? Если она еще раз что-то сворует или выкинет новый финт, я тогда не знаю, что делать…

Она посмотрела на свой совсем не героический, вовсе не горделивый вид, какой обычно имела на работе, да и в обычной привычной среде: ухоженная, красивая, с осанкой от двухразовой в неделю хатха-йоги. А сейчас сама походила на пьяную бомжиху, и совсем, совсем не было сил привести себя в порядок. Эти полгода казались ужасным периодом жизни, выбившим сильную женщину из колеи.

– Да, все проходят этот период… Но когда я была ребенком, я никогда… –осеклась Елена Викторовна в этот момент своего монолога и уставилась в пол, будто вспоминая что-то важное.

Воскрес в памяти какой-то ускользающий осколок, обрывок, имеющий цвет, вкус, картинку… Но никак не желающий собраться воедино образ. Что-то мимолетное, но важное из ее детства. Очень важное, что она даже забыла.

Стиральная машина… Хрущевский маленький туалет… Совместная квартира… Тетя Света и ее чешские бусы.

– Чешские бусы! – вспомнила Елена Викторовна, живо представив себе обычные незамысловатые стекляшки, за которыми гонялись все советские женщины того времени.

– Боже мой! – тихо вскрикнула она еще раз, потому что в сознании полностью всплыл обрывок той реальности.

Ей десять или одиннадцать. Они живут в одной квартире с другой семьей. Их семье выдали большую комнату, так как их было четверо: мать, отчим, сводный брат Колька и она. А семье тети Светы меньшую, так как их трое: тетя Света, дядя Игорь и Аленка.

Было восьмое марта, почти то же время года, что и сейчас, тетя Света на совместный ужин надела красивые бусы. Елена Викторовна почувствовала аромат оливье, пыль от ковра с оленями, увидела блеск от чешского стекла и улыбку матери.

Бусы были великолепны. Наверное, соседка отдала ползарплаты за такую красоту. Маленькая Лена не могла наглядеться, то и дело прикасалась к сверкающим бриллиантам. А на следующий день, когда все ушли на работу, она просто зашла в чужую комнату, порылась в вещах, где нехитро были спрятаны побрякушки, и взяла их себе, точнее, спрятала под общую стиральную машину, чтоб никто не видел.

Пропажу обнаружили через пару дней. Искали, спрашивали, умоляли вернуть. Обещали не ругать, не бить, просто вернуть.

Лена была упертой, как та заарканенная коза. Отнекивалась, врала, отказывалась, плакала и сама делала обиженный вид. А когда дома никого не оказывалось, ходила в туалет, где располагалась стиралка, смотреть на свое сокровище.

Однажды, когда дома не было соседей, мать набросилась на Ленку и ругала, и била ее, просила отдать бусы. Такой стыд! Такое позорище! Дочка-воровка! И мать была уверена, что это сделала именно Ленка. Ленка вся в слезах, соплях от всего сердца защищалась, кричала, что это неправда. И возненавидела мать в тот момент. Между ними пролегла пропасть. Но Лена не чувствовала вины, наоборот, затаила обиду и злость. По-детски не могла объяснить, но не считала кражу проступком.

Прошел год и даже два, две семьи расселили в соседние двухкомнатные квартиры, Лена таскала бусы за собой, надежно пряча в секретном месте. Обида и злость на мать не проходили, а только копились. То, что мать, возможно, чувствовала боль от такого обращения и вообще создавшейся ситуации, – Ленка тогда и, наверное, вплоть до сегодняшней ночи, не понимала. Мать работала как лошадь, уходила то в ночь, то в день, вскорости и у нее появились такие же бусы. Но Ленке было все равно. Она хотела иметь те, свои, краденные, и не хотела понимать стараний, боли, непонимания матери. Обстановка настолько накалялась, что в квартире скрипел воздух, если там появлялась Ленка.

Слава Богу, в восемнадцать Елена Викторовна отчалила в Москву, поступив на психологический. Отношения с матерью более-менее наладились после свадьбы и особенно после рождения Лизы. Но никогда не были теплыми, дочко-материнскими, как до того случая.

Елена Викторовна схватилась за сердце. Оно у нее болело. Болело за мать.

Это был какой-то кромешный Ад. Стало так отчаянно тяжело, даже хуже, чем думать о будущем Лизы. Невыносимо представить только, что она наделала тогда. И главное, почему?

Уже два почему!

Елена Викторовна вдруг рванула к раздвижному шкафу и целых полчаса копалась там, пока не нашла искомое. Чешские бусы. Они не поблекли за эти года, но сделались старыми. Елене Викторовне было больно на них смотреть, и она тяжело вздыхала, решая, как поступить с этим ножом в руках, воткнутым в сердце своей матери.

Она вернулась в комнату, подняла низвергнутые в       Ад часы, уже было шесть часов. Поразмыслив немного, отправилась в душ, провела там чуть ли не час, смывая с себя усталость, отчаяние и собираясь в дальнюю дорогу.

Дом, где жила тетя Света, да, собственно, и ее мама, находился в нескольких часах езды от столицы. Слава Богу, было воскресенье, и можно было доехать достаточно быстро.

Она решила не звонить, не предупреждать о приезде и о разговоре, сто процентов старики находились дома.

Собравшись, захватив бусы, Елена Викторовна тронулась в дорогу, на душе было горько, но спокойно.

Первым делом она зашла к тете Свете и молча показала ей бусы, ожидая порицания. Но тетя Света не сразу узнала пропажу почти тридцатилетней давности. Разглядывала-разглядывала и, наконец, воскликнула: «Нашлись!». И обняла Лену.

– Не нашлись, я их тогда украла. И не возвращала все эти года. Врала вам, – стала с горечью рассказывать Елена Викторовна.

Тете Свете стало жалко Елену Викторовну, и после признания соседской дочки она стала обнимать ее и говорить теплые слова, чтоб та зря по пустякам не расстраивалась. Было и было.

Елена Викторовна плакала, как девчонка. Глупая память вычеркнула такой важный момент из ее жизни. Глупая память оставила только обиды, злость и гордость. Она цеплялась за эти чувства битые 39 лет, не желая видеть и вспоминать ничего другого вокруг: мамино грустное лицо, растерянность на лице тети Светы, непонимающие лица отчима и брата, заплаканное лицо Аленки… порушенные надежды, мечты на крепкую дружную семью, гордость за нее, радость за нее, желание быть рядом с ней…

Детская память помнила свое: нет-нет, ты хорошая. Ты права. Они плохие. Они злые. Ты и без них очень даже справишься. Они ничего не понимают.

Вот этот шаблон поведения, а точнее, каприз, руководил ею почти все это время, за исключением редких периодов счастья: влюбленности, свадьбы, рождения Лизы, карьерного взлета, путешествий.

Обидчивая, высокомерная, заносчивая девчонка. И Лиза, похоже, идет тем же путем.

Елена Викторовна собралась к матери, и как бы тяжело ни было на сердце, она думала не о себе или Лизе, карьере или будущем дочери и куче других мелочей, решив, что лучше поздно, чем никогда признаться, что была не права почти30 лет тому назад.

Мать закусила губу от нахлынувших чувств. Ей было больно. И только теперь Елена Викторовна представляла насколько больно, как глубоко был вонзен нож.

Мать поделилась своей историей, своей версией, как сохранила ее память. Елена Викторовна нашла ее очень похожей на ту, что происходила прямо сейчас, только между ней и Лизой. Сплошное непонимание.

– Единственное, я утешала себя тем, что твой жесткий, упертый характер сослужит тебе добрую службу, потому как в этом мире только сильные добиваются настоящих успехов.

– Если ты имеешь в виду один разрушенный брак и дочку, вышедшую из-под контроля, то я не отношусь к категории успешных людей, – грустно отвечала Елена Викторовна.

– Ты сильная. И я всегда тобой гордилась и горжусь, – сказала мама и показала на шкаф, стену, увешенные и уставленные фотографиями детей и внуков, где большую часть составляли фото Елены Викторовны в разные моменты ее жизни. – Любой бы мечтал о такой дочери, как ты.

Это был первый по-настоящему искренний и теплый вечер, проведенный с матерью после 30 лет разлуки.

Возвращалась домой Елена Викторовна с пустотой в сердце. Но пустота была какая-то целительная, хотелось молчать и просто жить.

Раздеваясь в прихожей, молча снимая сапоги и шубу, Елена Викторовна вдруг заметила Лизу, уже минуту странно посматривающую на мать в проеме своей двери.

Елена Викторовна со страхом в сердце уже намеревалась спросить, что случилось за эти выходные, проведенные с отцом? Скандал? Катастрофа? Беда? Почему дочка вернулась раньше положенного срока?

Но не успела. Первой рот открыла дочка.

– Мам, а ты меня любишь? – спросила Лиза с растерянным видом, как-будто забыла ответ на этот вопрос.